Глава 7. Надгробная речь

      Солнечный свет заливал улицы. Яркий, полуденный, совершенно не подходящий для такого дня.       Ветер поднимал пыль с мостовых, в порту стоял гвалт грузчиков, и жизнь Верхнего Города текла своим чередом — шумная и такая беспечная. Но там, где находились двое, было тихо. Так тихо, что слышно было, как тают пылинки в косом луче, протянувшемся через всю комнату к изножью кровати.       Лирен лежала на белых простынях. Светлые волосы разметались по подушке, кожа лица белела полотном, а руки неподвижно покоились поверх одеяла, сложенные на груди. Именно над ней сгущалась тишина, как самые темные грозовые облака над мачтами. Тишина вечного покоя.       Сайлен стоял у кровати, скрестив руки на груди, и не произносил в кои-то веке ни слова. Лицо его было непривычно серьёзным. Ашриэль сидел по другую сторону — на простом деревянном табурете, подавшись вперёд и уперев локти в колени. Он не спал вторые сутки, и тени под его глазами были темнее, чем небо над Разломом во время той злосчастной экспедиции. Зачем только он ее задумал? Чёрт бы ее побрал… Ашриэль нахмурился и опустил взгляд на руки. Хотя весь предыдущей час смотрел только на неё.       — Знаешь, Аши, — произнёс наконец Сайлен, и голос его прозвучал на удивление мягко, без привычной иронии, — я всё думаю… какой же дрянной характер был у этой женщины.       Ашриэль поднял уставший взгляд. Вейрон выставил ладонь вперёд, останавливая возможный ответ. Слова Карна были не нужны.       — Она спорила со мной по любому поводу. Кричала на матросов так, что чайки разлетались. И при всём этом, — он выдержал паузу, — умудрялась быть лучшим капитаном, которого я знал.       — Сайлен…       — Я не закончил, — он тяжело вздохнул, и Ашриэль был уверен в искренности этого жеста. За все эти дни он сам чертовски устал. — Она никогда не говорила «спасибо» и «пожалуйста». У неё был абсолютно неприличный смех… такой громкий. И ещё она воровала у меня яблоки, — Сайлен печально усмехнулся. — Считала, что я не замечаю. А я замечал, но молчал. Потому что… — он снова вздохнул, — потому что она была моим другом.       Где-то за пределами этой комнаты простучали чьи-то шаги и стихли. Снаружи так несправедливо продолжалась жизнь.       — И вот теперь, — продолжил Сайлен, вздыхая так тяжело, словно нёс на плечах весь их груз, — эта несносная женщина лежит здесь и даже не может ответить на мою блестящую надгробную речь. Вот что я называю неблагодарностью судьбы.       С койки донеслось слабое фырканье.       — Надгробную речь… — прохрипела Лирен, не открывая глаз, — …произносят над гробом, дубина. Я ещё дышу.       Сайлен и глазом не моргнул.       — Слышал, Аши? Покойники не разговаривают. А эта — говорит. Что является прямым доказательством того, что характер у неё настолько дурной, что даже смерть не решается забрать себе такое сокровище.       Лирен рассмеялась, тут же заходясь приступом кашля, который сотрясал всё тело. Во рту было сухо. Она пыталась присесть, но каждая мышца отозвалась болью. Сайлен мгновенно перестал улыбаться и шагнул ближе, но Лирен уже справилась сама, подтягивая себя на руках.       Где-то на фоне послышался облегченный вздох Ашриэля.       — Ну здравствуй, — голос Сайлена стал совсем другим. Тёплым, почти интимным, без единой ноты былой скорби. — С возвращением.       — Привет, — выдохнула она. — И долго я?.. — она оглядела больничную койку.       — Полтора дня, — Вейрон расслабленно улыбнулся. — Мы уж думали, ты решила проспать собственные похороны.       — Не дождётесь… — Лирен попыталась усмехнуться, но губы слушались плохо.       И только одному человеку в этой комнате было не до смеха.       Ашриэль сидел, облокотившись на колени, и смотрел на неё. Когда Лирен закашлялась, он вздрогнул, едва заметно подавшись вперед, словно хотел броситься к ней. Но стоило ей откинуться на подушки, он выдохнул. Время без неё сидело у него в груди занозой, и только сейчас позволило дышать.       Он пододвинул табурет к изголовью. Ближе к ней. Ножки проскрипели по деревянному полу.       Лирен повернула голову, медленно, ведь даже это движение стоило ей усилий. И увидела его лицо — осунувшееся, с залёгшими тенями под глазами и болезненно заострившимися скулами. И на сердце у неё полегчало. Выглядел Карн ужасно, но он был здесь.       — Привет, Аши…       Карн попытался улыбнуться. Её голос звучал хрипло, но интонация была теплая, слегка насмешливая. Будто сейчас они были не в госпитале, а в таверне «Серебряный Якорь», и Лирен только что закинула ноги на соседний стул, а он их бесцеремонно сбросил, садясь напротив. Хотя не должен был. И, в целом, не планировал.       — Ты что, так и просидел здесь всё время? Я думала, у тебя бумажки, — уголок ее губ пополз вверх       — Уже все заполнил, — сказал он и не узнал свой голос. Так долго не говорил.       — Неужели? Прям все-все? — Лирен попыталась приподнять бровь, но вышло трогательно, совсем не так, как она хотела изобразить.       Ашриэль ничего не ответил. Просто кивнул, рассматривая ее профиль, и пытался запечатлеть его в себе, чтобы не потерять. Как будто уже терял.       Сайлен кашлянул и сделал шаг к двери.       — Что ж, раз наша дражайшая капитан соизволила проснуться и даже не утратила способность язвить, — он поправил манжет рубашки, — я, пожалуй, пойду обрадую команду. Матросы совсем приуныли. А это, знаете ли, симптом угрожающий.       — Все живы? — резко спросила Лирен. В ней звучало искренне беспокойство.       Сайлен обернулся.       — Живы, — сказал он просто. — Трёх матросов скрутило знатно, но лекарь говорит, через неделю будут на ногах. У самого младшего юнги лёгкое сотрясение и треснуло ребро — чем он, кстати, безумно гордится. Остальные отделались царапинами. — Вейрон открыл дверь палаты, впуская внутрь поток прохладного воздуха. — «Айвери» тоже цела, если не считать пары порванных снастей и того факта, что твой судовой журнал кто-то выловил из трюма и теперь он воняет тухлой камбалой.       — Это не…       — Знаю-знаю, ты сама выбросила его за борт ещё в порту. Ведь там сто-о-олько всего написано… — Сайлен улыбнулся самой лучезарной улыбкой, приложил два пальца к виску в шутливом салюте и вышел за дверь, аккуратно притворив её за собой.       В палате стало тихо.       Слышно было, как ветер шелестел за окном да где-то внизу, на кухне госпиталя, гремели кастрюлями. Солнечные лучи все так же пронизывали палату. Лирен посмотрела на Ашриэля.       Ашриэль… неотрывно смотрел на нее.       — Я не буду отвечать за записи в судовом журнале, — сказала она, припоминая, сколько там записано неразрешенных товаров, что она когда-то везла. — Ты долго собираешься на меня так смотреть? Я, конечно, понимаю, что вид у меня сейчас загляденье. Бледная, как моль, и пахну камфарой…       Ее хриплый смешок растаял в тишине. Ашриэль не ответил даже на шутку.       Она уже хотела улечься поудобнее, как табурет отъехал назад, ударяясь о соседнюю койку. Карн порывисто поднялся с места, Лирен вздрогнула и открыла рот, чтобы спросить, какого дьявола он творит, но не успела.       Ашриэль, опираясь одной рукой об изголовье, склонился над ней и, прежде чем успел передумать, поцеловал в лоб. Быстро, совсем невесомо. Лирен вздрогнула всем телом от волны мурашек, пробравшей ее насквозь.       Такое быстрое, такое легкое касание теперь горело на коже раскаленным клеймом.       Ашриэль отстранился, все еще держась за кровать, и Лирен увидела его вблизи. Впервые в его серых, штормовых глазах она увидела синие крапинки. В них плескалось то, что он так старательно прятал все эти дни: страх, вину и что-то ещё… Нечто теплое, чему он, кажется, сам не находил названия.       — Прости меня, — сказал он тихо. Его голос сорвался на последнем слове. — Я должен был… — он сжал губы, словно не давал себе сказать чего-то еще. Чего-то очень личного. — Если бы ты не проснулась…       — Но я проснулась, Аши.       — …я не знаю, что бы я…       — Аши! — Лирен подняла руку и кончиками пальцев коснулась его рубашки. — Заткнись.       Он умолк. Ее голос звучал, как приказ, и он, впервые, послушался.       — Ты дурак, ты знаешь об этом? — прошептала она.       Ашриэль смотрел в её безумные, зеленые глаза, не в силах отвести взгляд. Не в силах ответить. Он чувствовал, как её пальцы сжались на вороте его рубашки. Лирен впилась в ткань и изо всех сил рванула его на себя. Ашриэль качнулся, упираясь ладонью в матрас, и едва успел вздохнуть, как губы Лирен впились поцелуем в его губы.       Сухие.       Ашриэль поймал эту мысль, которая разливалась теплом в его теле. Ее губы были сухие.       Ему казалось, что он задохнётся. Просто сгорит рядом с ней, лишившись последней капли кислорода. Лирен целовала его так, как делала всё в своей жизни: решительно, без оглядки. И он падал. Ашриэль провел кончиком языка по её губам, и Лирен только глубже впечаталась в него поцелуем. Они выплескивали друг на друга всё, что копилось в них с самого первого вечера, и Ашриэлю это нравилось. Так чертовски нравилось чувствовать вкус её губ, целуя их с такой жадностью, будто только он держал его на плаву последние несколько лет.       — Прощаю, — прошептала Лирен, отстраняясь от него.       Хватка на рубашке ослабла. Она отпустила Ашриэля и рухнула обратно на подушки. Давно от простого поцелуя у неё не кружилась голова. Эта мысль заставила улыбнуться — широко и ни капли не стыдясь.       — Запоминай, Аши. Я принимаю... — выдохнула Лирен, не открывая глаз, — только такие извинения. Имей в виду на будущее.       Ашриэль выпрямился. Сделал шаг назад. И ещё один, совершенно не чувствуя тела. Уткнулся в соседнюю койку, не глядя нащупал табурет и рухнул на него, словно только что законы физики перестали его удерживать. Наверное, он должен был что-то сказать. Или уйти, оставив Лирен хотя бы в иллюзии покоя, точно такой же, в которой сейчас нуждался он сам.       Но как назло в его голове билась только одна, такая чуждая ему мысль: надо будет спросить у Сайлена, где в Верхнем Городе подают самый крепкий мулкар.

***

      Таверна «Три мачты» сотрясалась от песен и бешенных плясок: моряки подпрыгивали на месте, отбивая дикий ритм. Будто верили, что чем сильнее стоит топот, тем больше тревог безвозвратно покинет их встревоженные сердца.       Ашриэль арендовал весь зал. Решение, о котором он, возможно, пожалеет уже утром, но сегодня оно казалось единственно правильным. Команда «Айвери» заслужила свой праздник.       Матросы сидели за длинными столами, сдвинутыми вместе, и теперь напоминали одну большую, шумную, дурно пахнущую семью. Юнга гордо демонстрировал всем забинтованные рёбра, в красках расписывая, как именно его швырнуло о грот-мачту, и с каждым пересказом амплитуда полёта увеличивалась на пару футов. Кто-то пел песни. Кто-то продолжал плясать, роняя со стола пивные кружки. Казалось, это гуляние точно будет слышно в самом Разломе.       Ашриэль сидел за стойкой, отдельно от общей суеты. Перед ним стояла кружка с мулкаром. Уже третья по счёту. Он смотрел в неё так, словно надеялся найти на дне ответ на вопрос, который так и не задал вслух.       Сайлен пристроился рядом, закинув ногу на ногу. Он лениво помешивал что-то светлое в своём стакане, и даже не пил. Так, создавал видимость. Его больше занимал Ашриэль. Точнее, то, с какой скоростью тот глушил алкоголь.       — Знаешь, — заметил Сайлен, провожая взглядом очередной глоток, — за все годы нашей дружбы я видел тебя в разных состояниях. В ярости. В задумчивости. В отчаянии. Даже, прости Магистериум, в хорошем расположении духа. Но чтобы ты пил мулкар…       — Я его и не пью, — сказал Ашриэль, делая ещё глоток.       — О, разумеется. А сейчас ты просто изучаешь влияние третьей кружки на способность ровно излагать мысли.       — Второй.       — Что? — Сайлен моргнул.       — Второй кружки, — Ашриэль поморщился от горького поила. — Это вторая.       Сайлен перегнулся через стойку и заглянул в кружку Карна. Протиравший стаканы трактирщик лишь пожал плечами с видом человека, давно переставшего чему-либо удивляться.       — Аши, — сказал он почти ласково, — это третья порция. Я считал.       Ашриэль нахмурился и посмотрел на кружку так, будто та его предала, но ничего не ответил.       — Ладно, — Сайлен откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — О чём ты хотел поговорить?       — Я не говорил, что хотел поговорить.       — Ты позвал меня выпить, — Сайлен отбивал каждое слово ребром ладони по стойке. — За все годы ты не звал меня выпить ни разу. Даже когда ты терял должность, то стоял в углу с каменным лицом и ждал, когда можно будет уйти. А тут — «Сайлен, пойдём в таверну, команда заслужила», — он спародировал его так умело, что Ашриэль удивленно вскинул брови. — Я, конечно, польщён, но я не идиот.       Карн помолчал, покрутил кружку в пальцах. Где-то в глубине зала грохнула скамья. Кто-то должен был взять контроль над вечером, пока таверна всё ещё держалась на стенах.       — Ты ведь знал её, — вдруг сказал Ашриэль.       Сайлен не переспрашивал. Так Ашриэль говорил только об одной женщине. Он перестал улыбаться и поставил стакан на стойку.       — Конечно.       — И ты…       — Аши, — Сайлен ненавязчиво его перебил, — давай сразу договоримся. Я сегодня поразительно недогадлив. Возможно, это из-за духоты или градуса в воздухе. Это просто разговор, который останется в таверне.       Ашриэль облегчённо выдохнул.       — Хорошо.       — Итак?       Карн отпил ещё и снова поморщился — мулкар был терпкий, с горьким послевкусием. Совсем не его конёк.       — Если человек… теряет кого-то, — начал Ашриэль медленно, глядя в янтарное дно кружки, — проходит достаточно времени, и ему кажется, что он больше никогда… А потом появляется кто-то ещё. И этот кто-то ведёт себя совершенно невыносимо. Говорит не то, что положено. Делает то, что запрещено. И вот этот человек… он начинает…       — Чувствовать, — подсказал Сайлен, когда пауза затянулась.       — Я этого не говорил.       — Ты вообще мало что сегодня говоришь. Но мулкар за тебя — очень красноречив.       Ашриэль бросил на него взгляд, которым обычно награждал опаздывающих подчинённых, но Сайлен выдержал его с лёгкостью человека, видавшего и не такое.       — Предположим… — Вейрон уселся удобнее, подперев щёку рукой. — Человек хранит память о ком-то, но это не значит, что он должен запереть себя в этой памяти, как в склепе. Память живая. Она меняется. И та, кого потеряли, — Сайлен помолчал, глядя куда-то поверх головы Ашриэля, в тёмный угол зала, — если она действительно любила… она бы не хотела, чтобы ты превратился в ходячее надгробие. Она бы хотела, чтобы ты жил.       — Ты не можешь этого знать, — отрезал Ашриэль.       — Не могу, — легко согласился Сайлен. — Я ведь сегодня поразительно недогадлив. Но сдаётся мне, что между памятью и предательством — пропасть, — он хлопнул Ашриэля по плечу. — И тот, кто путает одно с другим, просто ищет повод себя наказать. А это, знаешь ли, неблагодарное занятие. Особенно когда наказывать себя, по сути, не за что.       Ашриэль долго молчал. Мулкар в его кружке почти закончился. Песня в зале сменилась на медленную и тягучую. Матросы притихли, разбредаясь по углам. Праздник выдыхался, как пивная пена.       — Ты говоришь как человек, который никогда никого не терял, — сказал Ашриэль, и слабо усмехнулся.       — Я говорю как человек, который уже несколько лет наблюдает за тобой, — ответил Сайлен. — И я очень устал смотреть, как ты хоронишь себя заживо. И если кто-то смог пробить эту броню, то я лично пожму ему руку. Возможно, даже расцелую, — он посмеялся. — Только ей не говори.       Ашриэль поднял голову. В его затуманенном мулкаром взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку.       — Ты сказал «ей».       — Оговорился, — мгновенно ответил Сайлен, не моргнув и глазом. — Оговорка об абстрактной персоне.       — Ты невыносим, как и она. Вы созданы друг для друга, — Ашриэль смотрел вглубь таверны, облокачиваясь на стойку бара.       — Два шторма никогда не уживаются вместе, ты же знаешь, — Сайлен потянулся, хрустнул шеей и поднялся со стула. — Ладно. Завтра много дел, и кто-то из нас должен быть в состоянии стоять на ногах. Я пойду.       Он уже повернулся к выходу, но вдруг остановился и дружески положил руку Ашриэлю на плечо.       — Я поговорю с ней, — сказал он тихо.       Плечо Ашриэля напряглось под его ладонью.       — Скажу ей, чтобы не торопилась. Объясню, что некоторым сеньорам требуется времени. И, возможно, ближе к старости, вы…       — Сайлен.       — Да шучу я, шучу, — он сверкнул своей извечной улыбкой и растворился в ночном сумраке Верхнего Города.       Ашриэль остался за стойкой один. За окном таверны зажглись фонари, и их свет дрожал на мокрой после вечернего дождя мостовой. Где-то вдалеке, за серой пеленой горизонта, наверное, снова пульсировал Разлом. Но сегодня, впервые за долгое время, мысли Ашриэля были совершенно о другом.