Проводы Джина и горький виски

Декабрь в Сеуле оказался безжалостным. Не таким, как зимы в Лос-Анджелесе — там декабрь был мягкой шуткой, сезоном, в который местные надевали шарфы, потому что температура опускалась до плюс десяти, а пальмы продолжали зеленеть, словно ничего не происходило. Здесь же декабрь имел зубы. Ветер, прилетающий с северных равнин, грыз кожу через любую ткань, обжигал щёки, заставлял слёзы выступать на глазах сами собой. Лужи покрывались тонкой корочкой льда уже к шести вечера. Деревья вдоль реки Хан стояли голые, чёрные, как обугленные кости. Сеул в декабре переставал быть тёплым неоновым городом и становился северной крепостью — серой, дисциплинированной, выживающей. До Дже стояла у окна квартиры Намджуна на тридцать втором этаже одного из тех ультрасовременных жилых комплексов в Ханнам-доне, в которые обычные смертные могли только заглядывать через витрины охранных будок, и смотрела вниз, на темнеющий город. До прощальной вечеринки оставался ровно один час, и она не была уверена, что хочет на ней присутствовать. С того дня в коридоре прошло три недели. Три недели, в которые она и Юнги существовали в каком-то странном, очень аккуратном вакууме. Они работали. Они даже разговаривали — про музыку, про сведение, про метроном, про то, что в третьем такте нужно отыграть «более грязно, не так чисто, понимаешь?». Они сидели в одной студии по двенадцать часов. Они слушали одни и те же дубли. Они даже однажды одновременно потянулись за одним и тем же стаканом воды, и их пальцы соприкоснулись на полсекунды — и оба отдёрнули руки так быстро, словно ошпарились. Но между ними висело это. Это слово. «Юнги-я». Эти три сантиметра между его лицом и её. Этот его взгляд, упавший на её губы. Это его «шибаль», прошептанное сквозь зубы. Это никуда не делось. Это просто опустилось на дно, как камень в реке, и продолжало лежать там, под слоем профессионализма, под слоем вежливых обращений, под слоем работы. Она не была идиоткой. Она знала, что произошло. Она знала, что он почти её поцеловал, и что не поцеловал он её только потому, что был умнее её. Старше. Профессиональнее. Потому что он знал, что произойдёт, если он переступит эту черту, а она не знала. И самое ужасное было то, что она хотела, чтобы он переступил. Она ненавидела себя за это. Каждое утро, просыпаясь в квартире в шесть часов, она тратила первые пятнадцать минут дня на то, чтобы напомнить себе, что Мин Юнги — её продюсер, что он на пять лет старше неё, что между ними служебная иерархия, что HYBE её сожрёт и выплюнет, если она хоть раз снова перейдёт черту, что она здесь ради карьеры, а не ради того, чтобы влюбиться в первого попавшегося угрюмого корейского рэпера с холодными руками и подозрительно мягким голосом, когда он говорит про музыку. Она напоминала себе всё это. И через пятнадцать минут она шла в студию. И через пятнадцать минут она снова видела его. И всё начиналось сначала. — Джей. Голос Намджуна вывел её из задумчивости. Она повернулась. Он стоял в дверях кухни, в простой бежевой водолазке и тёмных брюках, держа в руках два бокала с шампанским — одно для неё, одно для себя. За его спиной мерцали свечи на длинном дубовом столе, накрытом для двенадцати человек. Соку Чина приготовил сам Джин — он настоял на этом, сказав, что это его последний ужин на свободе, и он будет готовить его сам, чёрт возьми, сам, и никто не посмеет ему запрещать. — Спасибо, — сказала она, принимая бокал. — Ты в порядке? — Не знаю. — Он подошёл к окну, встал рядом с ней. Они смотрели на город молча несколько секунд. — Я знал, что этот день настанет. Мы все знали. Хён первый, ему тридцать один, по закону он не мог оттянуть дольше. Но всё равно. Это другое, когда оно становится завтрашним днём. Она кивнула. — Ты не обязана оставаться, — сказал он мягко. — Если тебе слишком тяжело, если ты чувствуешь себя… не на месте. Никто не обидится, Джей. Это семейное дело, и я прекрасно понимаю. — Джин-щи попросил меня прийти. — Я знаю. — Он сказал, что я часть команды. Сказал это лично. Я не могу не прийти. — Он добрый человек. — Он лучший человек, которого я встречала здесь. — Она отпила шампанского. Пузырьки укололи нёбо. — Он подошёл ко мне на второй неделе, когда я ела одна в кафетерии, посадил меня за свой стол и просто… начал кормить. Положил мне в тарелку половину своей еды. Сказал, что я слишком худая. Я не понимала ни слова из того, что он говорил, потому что он говорил на диалекте на скорости тысяча километров в час, но я ела. И он улыбался. И я… я плакала потом в туалете. Потому что никто меня так не кормил уже очень давно. Намджун молчал. Он не пытался её утешить, не пытался прокомментировать. Он просто стоял рядом и слушал. Это была одна из тех его суперспособностей, которые она ценила больше всего. — Я буду скучать по нему, — добавила она тихо. — Хотя я знаю его всего три месяца. — Полтора года — это долго, но не вечно. — Я знаю. — Он вернётся. — Я знаю. — Но я тоже буду скучать. Они снова замолчали. За окном медленно начинал падать первый декабрьский снег — крупные, ленивые хлопья, кружащиеся в свете уличных фонарей. До Дже подумала, что красивее этого она не видела ничего за всю свою жизнь. Сеульский снег. Её первый сеульский снег как местной — потому что в детстве она слишком рано уехала, чтобы его помнить. — Юнги-хён уже здесь, — сказал Намджун вдруг, словно прочитав её мысли. — Он в гостевой ванной. Освежается. Он приехал первым. Она напряглась. Едва заметно, но Намджун заметил. — Джей. — Что? — Я не знаю, что между вами происходит. Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова. — Ничего, — соврала она. — Хорошо. — Он не настаивал. — Но если я могу что-то сделать, ты знаешь, где меня найти. — Спасибо, Джун. — И Джей. — М? — Сегодня — не его день. И не твой. Сегодня день хёна. Что бы там у вас ни было — отложите это до завтра. Пожалуйста. Она кивнула. Серьёзно кивнула. Намджун был прав. Она знала это. — Я обещаю. — Хорошо. Зазвонил домофон. Намджун пошёл открывать. Через минуту в прихожей раздались голоса — громкий, радостный голос Хосока, более тихий голос Тэхёна, шаги, смех, шорох курток. Чонгук ввалился последним, раскрасневшийся от мороза, в огромной чёрной куртке, с ёлочными огоньками, обмотанными вокруг шеи, как шарф. Он увидел До Дже и завопил: — НУНА! — Чонгук, тише, — буркнула она, но улыбнулась. Он подбежал и обнял её. Свежий пирсинг на его губе уже зажил, и он оставил его — несмотря на лекции от менеджмента, несмотря на скандал в прессе. Он сказал, что это его «знак свободы», и упорно носил его даже на официальных мероприятиях, упрямо игнорируя ворчание стилистов. — Холодно? — спросила она. — Дико. У меня нос отвалился. Потрогай. — Я не буду трогать твой нос. — Нуна-а-а. — Иди к Намджуну. Тэхён подошёл к ней следующим. В отличие от Чонгука, он двигался плавно, медленно, как огромный кот. На нём было длинное пальто верблюжьего цвета, под которым виднелся бордовый свитер. Он обнял её мягко, без слов, только похлопал по спине. — Привет, Джей-щи, — сказал он своим низким, бархатным голосом. — Привет, Тэхён-щи. — Ты сегодня очень красивая. — Спасибо. На ней было простое чёрное платье до колен, с длинным рукавом, без каких-либо украшений, кроме маленьких серебряных серёжек-гвоздиков. Волосы она распустила и аккуратно высушила феном — что-то редкое для неё. Макияж минимальный — только тушь и тонкая линия подводки. Она хотела сегодня выглядеть… приличной. Уважительной. Не яркой До Дже, а просто человеком, пришедшим попрощаться с другом. Хосок громко поздоровался со всеми сразу, поцеловал Намджуна в щёку, обнял Чонгука, чмокнул До Дже в макушку («не вздрагивай, нуна, ты теперь наша!»), потом начал помогать на кухне. Чимин пришёл с букетом белых хризантем для Джина — корейский символ долгой жизни и здоровья, — и поставил их в большую вазу в гостиной. Джин приехал последним. С двумя огромными контейнерами с едой, с улыбкой, которая едва скрывала что-то очень тяжёлое за ней, с громким, нарочито бодрым «ВСЕМ ПРИВЕТ, БРАТЬЯ И СЁСТРЫ!», от которого у всех в комнате одновременно сжалось горло. Юнги вышел из ванной примерно через минуту после прихода Джина. До Дже почувствовала это раньше, чем увидела. Какой-то внутренний радар, какая-то нерациональная антенна, настроенная на его частоту. Она стояла у окна, разговаривая с Чимином о чём-то незначительном, и вдруг поняла — он здесь. Она повернула голову. Он стоял в дверях гостиной, в чёрной рубашке с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами, в чёрных брюках, без пиджака. Волосы — короткие, недавно подстриженные, как раз на этой неделе, она знала это, потому что заметила, — были слегка влажными от воды, которой он умылся. Лицо его было бледным. Под глазами — тёмные круги. Он выглядел уставшим. Очень уставшим. Их взгляды встретились на секунду. Он коротко кивнул ей. Она кивнула в ответ. И всё. Он отвёл взгляд первым, направился к Джину, обнял его, что-то сказал ему на ухо, отчего Джин рассмеялся и шлёпнул его по затылку. Чимин продолжал говорить. До Дже не слышала ни слова. Ужин прошёл в странной, плотной, почти физически ощутимой атмосфере. Джин старался изо всех сил. Он смеялся. Он шутил. Он рассказывал истории, которые все слышали уже сто раз, но смеялись, как будто впервые. Он раздавал еду — сангёпсаль, который сам жарил на маленьком столовом гриле, кимчи-чигэ, сделанный по рецепту его матери, разные банчаны, выложенные в красивые маленькие тарелочки, как в дорогом ресторане. Он ходил вокруг стола, наполнял стаканы, шутил с Чонгуком, что тот «всё ещё мелкий, даже в двадцать пять», обнимал Намджуна за плечи, целовал в щёку Хосока. Он был везде сразу. Он был самим собой — и одновременно он был не самим собой, потому что в каждом его жесте сквозило это: «я скоро уеду, я скоро уеду, я скоро уеду». Парни старались не показывать, что им тяжело. Но плохо у них получалось. Намджун пил больше, чем обычно. Хосок дважды выходил курить на балкон, хотя бросил курить три года назад. Чонгук ел молча — что для него было совершенно нехарактерно, — и смотрел на Джина так, словно пытался запомнить каждую его черту. Тэхён рисовал что-то на салфетке маленьким карандашом, который всегда носил с собой. Чимин много говорил, заполнял паузы, пытался поддерживать ритм вечера, но его голос временами срывался. А Юнги пил. Он пил методично. Систематически. Без остановки. Сначала виски, который Намджун открыл специально для этого вечера — двадцатилетний японский, дорогой, «правильный для прощания». Потом соджу, которую кто-то достал из холодильника. Потом снова виски. Он не пьянел внешне. Он не шумел, не смеялся слишком громко, не делал глупостей. Он просто наливал, выпивал, смотрел в стакан, наливал снова. Его глаза становились всё более стеклянными. Его движения — всё более точными, как у человека, который очень контролирует себя, потому что знает, что иначе развалится. До Дже сидела на дальнем углу стола, между Намджуном и Чонгуком. Она ела мало. Она пила ещё меньше — один бокал шампанского за весь вечер, и тот не до конца. Она пыталась участвовать в разговорах, улыбалась шуткам, кивала, когда нужно было кивать. Но она чувствовала себя чужой. Это не было виной парней. Они все были к ней внимательны. Джин специально положил ей в тарелку самый большой кусок мяса. Хосок несколько раз спросил, как у неё дела. Чонгук болтал с ней без перерыва. Тэхён придвинул к ней блюдо с банчанами. Намджун, как всегда, держал её в фокусе своего внимания, не позволяя ей выпасть из разговора. Но это была их история. Их семья. Их одиннадцать лет. Они помнили друг друга подростками, помнили общежитие в Каннаме с тремя двухъярусными кроватями на семерых, помнили первые провалы и первые победы, помнили еду, которую делили на семерых из одной тарелки рамена. У них были свои шутки, которых она не понимала. Свои воспоминания, которыми они обменивались взглядами. Своё прощание, к которому у неё не было никакого права. Она была здесь как гость. Уважаемый, любимый, желанный гость. Но гость. И где-то внутри это болело. — Тост! — провозгласил Хосок, поднимая стакан. — За хёна! — За хёна! — отозвались все. — За хорошую службу! — За хорошую службу! — За то, чтобы он вернулся к нам целым и невредимым! — ЗА ЭТО! — заорал Чонгук, и его голос дрогнул на последнем слоге. Все выпили. До Дже тоже подняла бокал, но шампанское в нём почти не убавилось. Она просто прикоснулась губами к стеклу. Джин обвёл взглядом стол. Его глаза остановились на каждом по очереди. Намджун. Юнги. Хосок. Чимин. Тэхён. Чонгук. И — она с удивлением заметила — на ней. Он улыбнулся ей мягко, по-доброму, по-братски. — Я хочу сказать кое-что, — начал он. Его голос был чуть охрипшим. — Только короткое. Я не буду долго мучить вас речами, потому что я знаю, что вы все уже на грани, и я тоже на грани, и если мы все начнём плакать, мы испортим ужин, который я готовил три часа. Все нервно рассмеялись. — Я… — Он сделал паузу. — Я не знал, что попаду в группу с вами. Когда меня нашли в школе и предложили прослушивание, я был просто… ребёнком, который думал, что станет актёром. Я думал, что окажусь в каком-нибудь дораме третьего сезона про школьников, и буду играть второго парня главной героини. А потом я попал сюда. И встретил вас. И вы… вы стали моей жизнью. Моими братьями. Моей семьёй. Хосок уже плакал. Тихо, без звука, просто слёзы катились по его щекам, и он не вытирал их. — Я ухожу не навсегда, — продолжал Джин. — Я ухожу на полтора года. Это маленькая часть жизни. Когда я вернусь, мы снова сядем за этот стол. Я снова буду готовить. Чонгук снова будет жрать всё подряд и потом жаловаться, что у него болит живот. — Хён! — возмутился Чонгук со слезами в голосе. — Тэхён снова будет рисовать на салфетке. Хосок снова будет смеяться слишком громко. Чимин снова будет говорить слишком много красивых слов. Намджун снова будет умничать. И Юнги-я снова будет молчать в углу и пить виски в одиночестве, делая вид, что ему всё равно, хотя ему как раз больше всех не всё равно. Юнги поднял голову от стакана. Его глаза были красными. — Иди ты, хён, — сказал он тихо. — Люблю тебя, Юнги-я. — Иди ты. Джин рассмеялся. И заплакал. Одновременно. Это был тот самый смех-плач, который случается, когда человек больше не может держать. — И Джей, — добавил он, поворачиваясь к ней. — Я хочу, чтобы ты знала. Когда я вернусь, ты будешь уже звездой. Я буду включать радио в армии и слышать твой голос. Я буду гордиться. Помни об этом, когда будет тяжело. Хён где-то далеко, но он гордится. Она попыталась ответить. Ничего не вышло. Голос застрял в горле как камень. Она просто кивнула. И встала. И обошла стол. И обняла его — крепко, по-настоящему, впервые за всё время их знакомства. Он обнял её в ответ, поцеловал в макушку, прошептал что-то, что она не разобрала, но почувствовала. Когда она вернулась на своё место, краем глаза она заметила, что Юнги смотрит на неё. Долго смотрит. А потом он встал, взял свой стакан, налил в него ещё виски — чистого, без льда, до краёв, — и молча вышел на балкон. Никто не пошёл за ним. Никто, кроме До Дже. Она сидела ещё минут пять. Слушала, как Намджун поднимает следующий тост. Слушала, как Чонгук рассказывает историю про то, как Джин однажды забыл его в торговом центре, когда ему было семнадцать. Слушала смех. Слушала слёзы. И смотрела на стеклянную балконную дверь, за которой, прислонившись плечом к перилам, стоял силуэт в чёрной рубашке, без куртки, без шарфа, в декабрьский мороз, и дышал клубами белого пара. «Сегодня — не его день. И не твой,» — сказал ей Намджун. «Что бы там у вас ни было — отложите это до завтра.» Но он замёрзнет. Он замёрзнет, чёрт возьми, а он и так уже выглядит, как будто его выжали и оставили на солнце сохнуть. Она встала. Тихо. Никто, кажется, не заметил — все были увлечены очередной историей Хосока. Только Намджун поднял на неё взгляд. Их глаза встретились на секунду. Он не сказал ничего. Только едва заметно кивнул. «Иди.» Она зашла в прихожую, сняла с вешалки его куртку — ту самую чёрную, длинную, шерстяную, которую он повесил, когда пришёл, — взяла свой бокал шампанского для прикрытия и тихо открыла балконную дверь. Холод ударил её по лицу как пощёчина. Балкон Намджуна был большим — широкая открытая терраса с панорамным видом на реку Хан и дальше, на Каннам. Сейчас вид был совершенно сюрреалистическим — мелкий снег падал плотно, заслоняя дальние огни, превращая город в размытую, белую, пухнущую массу. Перила покрылись тонкой коркой инея. Где-то в полу стояло несколько ящиков для растений Намджуна — летом он выращивал на балконе помидоры, — но сейчас всё это было укрыто белым. Юнги стоял у дальнего края, опершись локтями на перила. В одной руке — стакан с виски. Без куртки. Без свитера. Только в чёрной рубашке, у которой были закатаны рукава. Она подошла ближе. Снег скрипел под её ботинками. Он не повернулся. — Я знаю, что это ты, — сказал он тихо, не открывая глаз. — Не нужно было. — Ты замёрзнешь. — Не замёрзну. — Юнги-щи, на улице минус восемь. Он наконец повернул голову. Очень медленно. Его глаза были стеклянными — как у людей, выпивших много, очень много, но всё ещё держащих себя на ногах. Зрачки расширены. Губы чуть приоткрыты. — Юнги-щи, — повторил он. — Опять «щи». А я уже привык к «Юнги-я». Она замерла. Это было первое упоминание того дня в коридоре. Первое за три недели. Прямое. Открытое. Он сказал это вслух. — Я… — начала она. — Я не должна была так говорить. Это было неправильно. — Я знаю. — Я прошу прощения. — Не надо. — Что? — Не надо просить прощения, Джей. — Он усмехнулся как-то горько. — Ты не сделала ничего такого, за что нужно просить прощения. Она не нашла, что ответить. Она просто шагнула вперёд и протянула ему куртку. — Надень. — Не хочу. — Юнги-щи. — Опять «щи». — Юнги. Она сказала это просто. Без агрессии. Без провокации. Просто его имя. И что-то в его лице дрогнуло. Он выпрямился. Медленно. Принял у неё куртку. Накинул её на плечи, не продевая руки в рукава. Снова прислонился к перилам. Они стояли рядом. Совсем рядом. Её плечо в нескольких сантиметрах от его плеча. Снег падал на них обоих. Снег ложился на его волосы — на эти чёрные, коротко стриженные волосы — белыми хлопьями, и не таял, потому что ему было слишком холодно. — Я думал, ты не придёшь сегодня, — сказал он. — Почему? — Не знаю. — Он сделал глоток виски. Кадык его дёрнулся. — Подумал, что ты, может быть, поймёшь, что это не твоё место. Что не захочешь сидеть с нами в этом… в этой нашей семейной мясорубке. — Намджун сказал то же самое. — Мудрый Намджун. — Я почти не пришла. Он повернул голову. — Почти? — Я стояла у окна перед вечеринкой минут двадцать и думала, что это плохая идея. Что я тут чужая. Что я только усложню всем вечер. Что лучше остаться в квартире, выпить чай и посмотреть какой-нибудь фильм. — И почему пришла? — Потому что Джин-щи попросил. — Она помолчала. — И потому что я подумала — если я не приду, я потом всю жизнь буду жалеть. Не потому, что это историческое событие или что-то такое. А потому что… я не знаю. Потому что когда тебя зовут в семью — даже на час, даже на чужие проводы, — нельзя отказываться. Это редкая вещь. Меня давно никто никуда не звал. Юнги смотрел на неё несколько секунд. — Тебя давно никто никуда не звал, — повторил он медленно, словно пробуя слова на язык. — Это грустно, Джей. — Это нормально. — Это не нормально. — Я к этому привыкла. — Тем хуже. Он снова отвернулся. Допил виски одним долгим глотком. Поставил пустой стакан на перила. Снег уже начал заваливать его сверху — тонкий слой белого по краю стекла. — Знаешь, что самое странное в армии? — сказал он вдруг. — Что? — Что ты не уходишь сам. Ты остаёшься. Уходит он. — Юнги кивнул куда-то в сторону квартиры, где за стеклом был виден силуэт Джина, обнимающего Хосока. — А ты остаёшься. И вся твоя жизнь продолжается. Ты ходишь в студию. Пишешь песни. Читаешь сценарии. Делаешь всё то же самое. Только без него. И каждый раз, когда ты заходишь в репетиционный зал и его там нет, ты как будто проваливаешься. Просто на секунду. Потому что он всегда был там. Всегда. Одиннадцать лет. Она молчала. Она понимала, что сейчас не нужно говорить. Что нужно просто слушать. — Скоро уйдёт следующий, — продолжал он. — Хосок. Потом я. Потом мелкие. И каждый раз будет вот это вот — эта вечеринка, эти слёзы, этот балкон. Каждый раз. И я думаю — какой смысл? Какой смысл всё это начинать, если оно всё равно вот так заканчивается? И я знаю, что не заканчивается, я это умом понимаю, я не идиот. Но сейчас, в этот момент, кажется, что заканчивается. — Время уходит, Джей, — его голос звучит надломленно. — Я боюсь, что когда мы вернемся... всё исчезнет. Она смотрела на него и видела, наверное, впервые в жизни — настоящего Мин Юнги. Не продюсера в чёрных очках, который смотрит сквозь стекло микшерного пульта и одним взглядом разрезает её на части. Не того Юнги, который прижал её к стене в коридоре. А вот этого — тридцатилетнего мужчину, который очень сильно устал, очень сильно пьян, очень сильно боится, и впервые за долгое время позволяет себе это показать. — Не исчезнет, — сказала она тихо. — Откуда ты знаешь? — Потому что вы — это вы. Я смотрела ваши старые видео, Юнги. Все. От первых шагов, от Bangtan Bombs две тысячи тринадцатого года, где вам всем по двадцать. Я смотрела, как вы менялись. Как вы росли. Как вы переживали скандалы, провалы, успехи, болезни, депрессии. Я смотрела это всё уже взрослой, в двадцать три года, в Лос-Анджелесе, когда мне было плохо, и мне нужно было что-то, что напоминало бы мне, что люди могут оставаться людьми, даже когда они становятся очень большими. И вы оставались. — Это потому, что хён был с нами. — Нет. Он повернулся к ней. — Что? — Нет, — повторила она твёрже. — Это потому, что вы выбираете каждый день оставаться. Каждый раз. Каждый день. Семь человек просыпаются и решают — да, мы по-прежнему вместе. Это не магия. Это не случайность. Это работа. И вы её делаете. И будете делать. Хён уйдёт — вы будете делать её вшестером. Потом впятером. Потом вчетвером. Это сложнее, но это та же самая работа. Вы её знаете. Он молчал долго. — Откуда ты такая мудрая, — наконец произнёс он. Не как вопрос. Как утверждение. С усталостью и с чем-то ещё, что она не смогла идентифицировать. — Я не мудрая. Я просто говорю то, что вижу. — Это и есть мудрость, Джей. Большинство людей видит и молчит. Он отвёл взгляд. Её локти уже начали дрожать от холода — она была в платье без рукавов, и снег падал ей на голые плечи, на ключицы, на руки. Но она не сдвинулась с места. — Хён был в депрессии в двадцатом, — сказал Юнги вдруг. — Сильной. Ты этого не знаешь. Никто этого не знает, кроме нас. Он не говорил об этом публично, но это было плохо. Он не выходил из комнаты неделями. Я приходил к нему каждый день. Сидел рядом. Мы не разговаривали. Просто я сидел, и он лежал, и иногда он плакал, и иногда я плакал, и иногда мы просто молчали. Потом он начал постепенно возвращаться. Сейчас он в порядке. Но я каждый раз, когда смотрю на него, я помню того хёна на кровати. И я думаю — как он выдержит армию? Один? Без нас? Без меня? — Юнги. — Я не справлюсь без него, Джей. Я знаю, что говорю это, потому что пьян. Я знаю. Но это правда. Я не справлюсь. Когда мне было плохо, он сидел со мной так же, как я с ним. Он один знал. Он один понимал. И сейчас он уезжает, и я не могу с этим ничего сделать. И мне страшно. И я ненавижу это чувство, потому что я не привык быть тем, кому страшно. Я привык быть тем, кто разруливает. А сейчас я ничего не могу разрулить. Сейчас я просто стою на балконе и пью виски, как идиот, и говорю это какой-то американо-кореянке, которую я знаю три месяца, и я даже не знаю, зачем. — Я не «какая-то американо-кореянка», — сказала она тихо. — Знаю. — И я знаю тебя дольше, чем три месяца. Он повернул голову. Прищурился. — Что? — Я знаю тебя пять лет, Юнги. Я слушала твой первый микстейп тогда, когда мне было девятнадцать. Когда я работала в кофейне в Сильверлейке и не могла позволить себе даже наушники нормальные. Я слушала «Agust D» через дешёвые проводные затычки за пятнадцать долларов из «Таргета», и я плакала. Я плакала на «The Last». Я не понимала ни слова по-корейски, у меня было только машинный перевод текста, открытый на телефоне, и я плакала, потому что я слышала, что человек поёт правду. Я слышала боль. Я слышала ярость. И я подумала — кто-то на другом конце мира чувствует то же самое, что и я. И я не одна. Он замер. — Ты этого никому не говорила, — медленно произнёс он. — Зачем мне? Это было бы стрёмно. Прийти к продюсеру в первый день и сказать — «привет, я твоя фанатка с девятнадцати лет, давай работать». Меня бы не воспринимали серьёзно никогда. — Поэтому ты со мной такая… — Какая? — Колючая. Она усмехнулась. — Я со всеми колючая, Юнги. — Со мной больше. — С тобой больше, — согласилась она. — Почему? Она долго не отвечала. Снег падал ей на ресницы, и она моргала, и снег осыпался с них, и тут же ложился новый. — Потому что мне страшно, — наконец сказала она. — Чего? — Что ты увидишь. Что ты услышишь. Когда я записываю в твоей студии. Ты слышишь меня лучше, чем я сама себя слышу. Это пугает. Я провела всю жизнь, выстраивая стены, чтобы никто меня не видел насквозь. А ты видишь. Без усилий. И я не знаю, что с этим делать. Он смотрел на неё. Долго. Стеклянными, расширенными зрачками. И потом улыбнулся — едва-едва, одним уголком губ. — Это не я, Джей, — сказал он. — Это ты. Я просто стою рядом со стеклом и держу микрофон. Всё остальное делаешь ты сама. Я ничего не делаю. Я просто слушатель. — Очень внимательный слушатель. — Это моя работа. — Это больше, чем работа. Он хотел ответить. Открыл рот. И вдруг покачнулся. Совсем чуть-чуть. На сантиметр. Виски, выпитое в количестве, явно превышающем разумное, наконец дошло до его вестибулярного аппарата. Его правая нога подкосилась, его плечо отъехало от перил, он начал заваливаться набок. Он слегка покачивается, и До Дже инстинктивно подхватывает его, обнимая за талию. Это произошло без участия её мозга. Её тело сделало это само. Шаг вперёд, рука вокруг его талии, вторая рука на его груди, поддержка, баланс — всё то, что она делала миллион раз с пьяными друзьями в барах Лос-Анджелеса, не задумываясь. Только это был не друг. И не бар. Юнги не отталкивает её. Он утыкается носом в её макушку, вдыхая запах её шампуня. Она замерла. Совершенно. Полностью. Не дышала. Его лицо лежало в её волосах. Его нос упирался ей в макушку. Его дыхание — горячее, пахнущее виски, — щекотало ей кожу головы. Его руки висели вдоль тела, не обнимая её в ответ, но и не отталкивая. Он просто стоял. Прислонившись к ней лбом и носом. Вдыхая её. Она чувствовала запах его рубашки — чистый, какой-то очень мужской запах с едва уловимой ноткой кедра, виски, мяты от жвачки, которую он жевал час назад. Она чувствовала тепло его груди под чёрной тканью. Она чувствовала его сердце — оно билось медленно, гулко, ровно. Совсем не как у пьяного человека. — Шампунь, — пробормотал он в её волосы. — Какой шампунь. — Что? — Какой шампунь у тебя? — Я… я не помню. Кокосовый, кажется. Из Олив-Янг. Самый дешёвый. — Хороший. — Юнги. — М? — Тебе плохо? — Очень. — От виски? — Не от виски. Она проглотила ком в горле. — А от чего? Он не ответил сразу. Стоял в её волосах. Его руки очень медленно — так медленно, что она едва заметила движение, — поднялись и легли ей на спину. Не в обнимание. Просто легли. Ладонями. Через тонкую ткань платья она чувствовала, какие они тёплые. Какие большие. Какие уверенные, даже сейчас, когда он едва стоит на ногах. — От всего, — сказал он. — От хёна. От зимы. От того, что ты пахнешь дешёвым кокосовым шампунем и стоишь на балконе в платье в минус восемь градусов, чтобы я не замёрз. От того, что ты слушала мой микстейп в Лос-Анджелесе, когда тебе было девятнадцать. От того, что три недели назад ты назвала меня «Юнги-я» в коридоре, и я с тех пор не могу нормально спать. От всего, Джей. От всего сразу. Она закрыла глаза. — Юнги. — М? — Ты говоришь это, потому что ты пьян. — Да. — Завтра ты этого не вспомнишь. — Вспомню. — Юнги. — Вспомню, — повторил он упрямо. — Я всё помню, когда напиваюсь. Это моё проклятие, Джей. Я не из тех, кто отрубается. Я всё помню. Она не знала, что с этим делать. Она не знала, куда деть руки, кроме как вокруг его талии. Она не знала, куда деть себя, кроме как стоять и держать его. Она не знала, куда деть это чувство в груди — горячее, плотное, болезненное, какое-то очень похожее на то, что она когда-то называла нежностью, но что давно забыла, как это выглядит. — Нам надо вернуться внутрь, — прошептала она. — Знаю. — Ты замёрзнешь. — Я не чувствую холода. — Это потому что у тебя гипотермия. — Это потому что ты тёплая. Она усмехнулась — коротко, нервно. — Ты сейчас ужасно банален, Мин Юнги. — Знаю. Прости. Я не виноват. Я пьяный. — Это удобное оправдание. — Очень удобное. Они стояли так ещё минуту. Может, две. Может, пять. Время на этом балконе шло как-то иначе. Снег продолжал падать. За стеклом продолжалась вечеринка — она видела краем глаза, как Чонгук танцует с Хосоком, как Намджун обнимает Чимина, как Тэхён сидит на полу с Джином, и они оба смеются. Никто на них не смотрел. Намджун, единственный, бросил один взгляд в сторону балкона — и тут же отвёл его, словно понял, что не нужно подсматривать. — Юнги, — сказала она наконец. — Послушай меня. — Слушаю. — Когда мы вернёмся внутрь, я отвезу тебя домой. Я вызову такси, и я отвезу тебя домой. Ты ляжешь спать. И завтра — ты можешь вспомнить эту ночь, или не вспомнить, или сделать вид, что не вспомнил. Любой вариант я приму. Любой. Я не буду на тебя давить. Я не буду ничего требовать. Хорошо? Он молчал. — Хорошо? — повторила она. — Я не хочу никакого варианта, — сказал он тихо. — Я хочу тебя. Я хочу… чёрт. Я не должен это говорить. — Не говори. — Не скажу. — Спасибо. Он наконец чуть отстранился. Поднял голову. Посмотрел на неё сверху вниз — он был выше всего сантиметров на десять, но сейчас это казалось как пропасть, потому что его лицо было так близко. Его глаза — тёмные, расфокусированные от алкоголя, но такие пронзительные, что она почувствовала укол в груди, — смотрели на неё, как смотрят на что-то, что нужно запомнить навсегда, потому что больше такого не будет. — Я скажу тебе одну вещь завтра, — произнёс он. — Когда я буду трезвый. Если ты захочешь это услышать. — А если не захочу? — Тогда не скажу. — Как я узнаю? — Ты знаешь, как. Она кивнула медленно. Она действительно знала, как. — Пойдём внутрь, — прошептала она. — Пойдём. Она помогла ему отлипнуть от перил. Он покачнулся, но устоял. Накинула на него куртку как следует, продела его руки в рукава — он позволил, как послушный ребёнок. Подняла со столика его пустой стакан. Открыла балконную дверь. Тепло квартиры обняло их обоих сразу. Запах еды, виски, духов, домашнего тепла, музыки — Чимин включил какую-то старую балладу, и теперь все они стояли в гостиной и медленно покачивались, обнявшись, в какой-то странной импровизированной коллективной обнимашке. Намджун первым заметил их. Он подошёл, забрал у неё пустой стакан, посмотрел на Юнги одним долгим взглядом — без осуждения, без вопросов, просто оценивая степень его опьянения, — и тихо сказал: — Я вызову ему такси. — Спасибо, — выдохнула она. — Ты в порядке? — Да. — Точно? — Точно, Джун. Он коротко её обнял. Свободной рукой. Через плечо. И ушёл за телефоном. Юнги стоял рядом с ней, прислонившись плечом к стене, с закрытыми глазами. Она не отходила от него. Стояла рядом. Просто стояла. Через двадцать минут такси приехало. Намджун помог ему дойти до лифта. Хосок принёс его шарф. Чонгук обнял его, шепнул что-то на ухо, что вызвало у Юнги сонную улыбку. Чимин похлопал по плечу. Тэхён молча кивнул. Джин — сам уже изрядно пьяный — обнял его так крепко, словно прощался не на одну ночь, а на полтора года. — Береги себя, Юнги-я, — сказал Джин в его волосы. — И береги её. Юнги ничего не ответил. Но кивнул. До Дже сделала вид, что не слышала. Но Джин повернул голову и посмотрел ей в глаза. Прямо. Без обиняков. И едва заметно улыбнулся. «Я знаю,» — говорил его взгляд. «И всё в порядке. Я знаю.» Она кивнула в ответ. Слов не было. Когда дверь лифта закрылась за Юнги и Намджуном, который согласился проводить его до такси, до Дже постояла ещё минуту в коридоре. Потом вернулась в гостиную. Села на диван между Хосоком и Чонгуком. Хосок молча налил ей бокал вина. Чонгук молча положил голову ей на плечо. И они сидели так. В тишине, нарушаемой только тихой музыкой Чимина из колонок. В её голове крутилась одна фраза, которую сказал Юнги на балконе: «Я скажу тебе одну вещь завтра. Когда я буду трезвый. Если ты захочешь это услышать.» И ещё одна: «Это момент болезненной, искренней уязвимости.» Это уже не он сказал. Это сказала она сама себе. Где-то в глубине, на каком-то заднем уровне сознания, где она комментировала собственную жизнь, как сторонний наблюдатель. «Это момент, который навсегда меняет ваши отношения.» Она знала это. Чувствовала всем телом. Тем самым местом на её спине, где только что лежали его ладони. Тем самым местом на её макушке, где остался запах его дыхания. Той самой клеткой её сердца, в которую теперь, навсегда, был вписан тридцатилетний мужчина с холодными руками и тёплыми ладонями, который в декабре две тысячи двадцать второго года стоял в чёрной рубашке на балконе тридцать второго этажа и сказал ей, что не знает, как жить дальше. И она поняла, что завтра — какое бы оно ни было — уже не будет таким, как все предыдущие завтра. А послезавтра, и через день, и через год. Никогда больше не будет.