Глава 20. Тепло,которое обжигает

Несколько дней минули как одно долгое, сумеречное мгновение. Рёбра заживали с той неестественной скоростью, на которую Ханджи только разводила руками и делала очередную пометку в своём бесконечном блокноте. «Межпространственные особенности», — бормотала она, разглядывая свежие повязки. «Невероятная регенерация. Ты уверена, что не титан?» Иоанна в ответ лишь закатывала глаза и натягивала рубашку обратно. Тренировки возобновились в полную силу. Леви больше не орал на неё — во всяком случае, не так, как раньше. Его команды оставались резкими, требовательными, но из них исчез тот яд, что отравлял первые недели. На людях он держал дистанцию — капитан и солдат, ничего личного. Но его взгляды... Его взгляды становились всё более долгими, всё более тяжёлыми, и она ловила их на себе в столовой, на плацу, в коридоре. А случайные касания — когда он поправлял её хват на рукояти во время отработки ударов, когда его пальцы задерживались на её запястье на долю секунды дольше необходимого, когда их плечи соприкасались в узком проходе — становились всё менее случайными. Иоанна чувствовала, как напряжение между ними нарастает, сгущается, звенит. И ничего не делала. Слишком многое поставлено на карту: его положение, её положение, хрупкое равновесие в отряде. И слишком свежа память о том, как она оттолкнула Эрвина. О том, как он стоял за дверью и выворачивал перед ней душу. О том, как его шаги затихали в коридоре. Сейчас, после вечерней тренировки и долгого, почти обжигающего душа, Иоанна вернулась в свою комнату. Волосы, ещё влажные, рассыпались по плечам, чистая рубашка приятно холодила кожу. Она толкнула дверь, уже предвкушая, как рухнет на кровать, — и замерла на пороге. На столе, прислонённый к пустому конверту (тому самому, серому), стоял сложенный листок бумаги. Иоанна взяла его, развернула. Почерк был резким, отрывистым — таким же, как его голос. «Жду на наблюдательном пункте. Л.» Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Наблюдательный пункт — старая башня на краю штаба.Оттуда открывался вид на лес за Стеной. И там, наверху, было только небо, ветер и тишина. Она не колебалась. Просто накинула куртку поверх рубашки, сунула ноги в сапоги и вышла. Ночной воздух был прохладным и чистым. Луна висела над лесом, заливая серебром крыши штаба, плац, пустые дорожки. Шаги отдавались гулким эхом в тишине, пока Иоанна поднималась по винтовой лестнице башни. Ступени были теми же, что и в тот первый день — щербатыми, скрипучими. Но теперь она поднималась не одна. Там, наверху, её ждали. Она вышла на смотровую площадку и остановилась. Леви стоял у перил, облокотившись на них, глядя куда-то вдаль, на тёмную полосу леса за Стеной. Без формы, в простой рубашке с закатанными до локтей рукавами, он выглядел... иначе. Более открыто. Более уязвимо. Ветер трепал его волосы, и в лунном свете они отливали серебром. Он услышал её шаги и обернулся. В его серых глазах была та самая смесь решимости и уязвимости, которую она видела лишь однажды — той ночью на полу её комнаты. Сейчас, под звёздами, она поразила её ещё глубже. — Ты пришла, — произнёс он. — Ты звал, — ответила она. Иоанна подошла ближе. Он не двигался. Молчание затягивалось, полное невысказанных слов, и в этом молчании она слышала стук своего сердца — гулкий, частый, отдающийся в рёбрах, которые, казалось, зажили недостаточно быстро для такого. Леви оторвался от перил и развернулся к ней полностью. Его руки, до этого неподвижно лежавшие на деревянных перилах, теперь свободно висели вдоль тела, но пальцы были чуть сжаты — единственный признак напряжения. — Я много думал, — начал он хрипло. — О том, что ты сказала там, на дереве. О том, что я сказал. О том, что сказал Эрвин. — И? — её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — И я пришёл к выводу, что больше не хочу ждать. Она хотела что-то ответить — саркастичное, привычное, защитное, — но слова застряли в горле, когда Леви вдруг сократил расстояние и взял её лицо в ладони. Его пальцы, тёплые и шершавые от постоянной работы с клинками, коснулись шрама на её скуле — того самого, что оставил он сам в их первую встречу. Большой палец медленно провёл по тонкой линии, и в этом жесте было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. — Я хочу, чтобы ты была моей, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Целиком. Не половину. Не ту часть, что не смотрит на Эрвина. Всю. И я готов ждать, если тебе нужно время. Но я должен был сказать. — Леви... — выдохнула она. И не договаривая, подалась вперёд и поцеловала его первой. Поцелуй получился неловким, почти отчаянным — она промахнулась, попав сначала в уголок его губ, но он мгновенно скорректировал движение, и его рот накрыл её. Жадно. Властно. Будто он только и ждал этого сигнала. Его пальцы зарылись в её волосы, притягивая ближе, и она почувствовала, как всё тело отзывается на этот поцелуй — от кончиков пальцев до низа живота, где разгоралось горячее, требовательное тепло. — Здесь холодно, — прошептала она, отрываясь на мгновение. — Здесь есть матрас, — ответил он, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая хрипотца, от которой у неё всегда подкашивались колени. — Старый. Его кто-то притащил ещё до меня. Иоанна проследила за его взглядом и увидела в углу площадки, под навесом, старый матрас, прикрытый чьей-то забытой шинелью. Вид у него был неказистый, но в лунном свете он почему-то казался идеальным. Леви снова притянул её к себе, и на этот раз поцелуй стал другим — более глубоким, более голодным. Его губы скользнули по её щеке, по линии челюсти, спустились к уху, и он прошептал, обжигая дыханием: — Я хочу тебя. Здесь. Сейчас. Если ты не остановишь меня в ближайшие пять секунд, я уже не смогу остановиться. — Я не остановлю, — выдохнула она. — Не сейчас. Не тебя. С губ Леви сорвался короткий, рваный выдох — то ли облегчения, то ли торжества. А потом он снова поцеловал её, и на этот раз в поцелуе не было ни сомнений, ни ожидания. Только желание. Чистое, обнажённое, долго сдерживаемое. Леви подхватил её на руки — она охнула, когда рёбра напомнили о себе, но он тут же замер, спрашивая взглядом, и она кивнула: «Нормально». Он опустил её на старый матрас, на сброшенную шинель, и сам опустился рядом. Где-то над головой сияли звёзды. Ветер шелестел листвой внизу. А здесь, на вершине башни, двое наконец отпускали то, что так долго держали в себе. Иоанна потянулась к вороту его рубашки. Пальцы, обычно такие ловкие на рукоятях УПМ, сейчас дрожали, путались в пуговицах. Леви перехватил её руки, остановил. Посмотрел в глаза. — Медленно, — сказал он. — У нас вся ночь. И она замерла, позволяя ему вести. Он расстёгивал пуговицы её рубашки одну за другой — неторопливо, почти благоговейно. Ткань разошлась, открывая грудь, и его взгляд потемнел. Кончики пальцев коснулись её ключиц, провели вниз, очерчивая контур груди, и она выгнулась навстречу, чувствуя, как по телу разливается жар. Его губы коснулись её шеи — нежно, но жадно. Он целовал её ключицы, ложбинку между грудей, спускался ниже. А потом его голос, хриплый и низкий, раздался у самого уха, и от его слов у неё подкосились ноги — хотя она уже лежала. — Ты даже не представляешь, сколько ночей я думал об этом. О тебе. О том, как ты выглядишь без этой чёртовой формы. О том, какие звуки издаёшь, когда тебе хорошо. — Капитан... — выдохнула она, и в этом слове смешались удивление, желание и что-то ещё — что-то, похожее на благоговение перед тем, что этот человек, всегда такой сдержанный, сейчас говорит с ней так откровенно. — Леви, — поправил он, прикусывая мочку её уха. — Сегодня просто Леви. Она дёрнула его за волосы, притягивая к себе для нового поцелуя, более яростного, более требовательного. А потом каким-то образом его рубашка оказалась на полу. И её — тоже. И шинель сбилась в угол, но никто этого не замечал. Они лежали обнажённые, кожа к коже, и Иоанна чувствовала каждый дюйм его тела — напряжённые мышцы, горячую кожу, шрамы, которые рассказывали историю его жизни. Её ладони исследовали его грудь, плечи, спину, а его пальцы в это время скользнули ниже. Туда, где между бёдер уже собиралась влага. Он коснулся её клитора — сначала легко, почти вопросительно, а потом его пальцы начали медленные круговые движения, и она застонала, вцепляясь в его плечи. Этот звук, казалось, подстегнул его. Он продолжал ласкать её с той же методичной точностью, с какой делал всё в жизни, но его дыхание становилось всё более рваным, всё более тяжёлым. — Леви... — простонала она, когда его указательный палец скользнул внутрь. — Тише, — прошептал он, но в его голосе не было приказа. Только нежность. Только желание. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Я хочу слышать тебя. Он добавил второй палец, медленно растягивая её, и она закусила губу, пытаясь сдержать очередной стон. Свободной рукой она зарылась в его волосы, притягивая к себе для поцелуя, и он ответил — жадно, глубоко, одновременно продолжая ласкать её. А потом его пальцы покинули её, и она чуть не заскулила от потери. Но тут же почувствовала, как он нависает над ней, разводя её ноги в стороны. В лунном свете его глаза казались почти чёрными от возбуждения. Он подался ближе, и головка члена коснулась её входа. — Потерпи немного, — выдохнул он. И начал входить. Медленно, дюйм за дюймом, давая ей время привыкнуть, растягивая её. Иоанна почувствовала, как её заполняет — тугое, горячее, невыносимо приятное ощущение. Её зрачки расширились, дыхание перехватило, и она выдохнула: — О боже... — Можно просто Леви, — ответил он, и она хрипло рассмеялась, несмотря на всё напряжение момента. А потом он вошёл до конца и замер, давая ей привыкнуть. Иоанна обвила его руками, притягивая ближе, и он начал двигаться. Медленно сначала, плавно, а потом всё быстрее, всё глубже. Одна нога оказалась закинута ему на плечо, другая — чуть отведена в сторону, и этот угол позволял ему проникать ещё глубже. Леви смотрел на неё сверху вниз, и его взгляд блуждал по её телу — по груди, по животу, по тому, как мышцы напрягались при каждом толчке. Потом его взгляд упал туда, где их тела соединялись, и он тихо, сквозь сжатые зубы, выдохнул: — Блядь... И начал ускоряться. Его движения стали более рваными, более яростными, и Иоанна стонала, не в силах больше сдерживаться. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как каждая клеточка тела поёт, как удовольствие скручивается в тугую спираль где-то в низу живота. В какой-то момент — она сама не поняла, как это произошло, — роли переменились. Она перевернула его на спину, нависла сверху, упираясь ладонями в его грудь. Леви смотрел на неё снизу вверх — с той самой хищной усмешкой, от которой у неё подкашивались колени. — Капитан, — прошептала она, склоняясь к его губам и одновременно принимая его в себя, — кажется, я тебя поймала. — Давно уже, — ответил он и притянул её к себе для нового поцелуя. Она двигалась сверху, задавая ритм, и он позволял ей — только его пальцы впивались в её бёдра, помогая, направляя. Эта смена ролей, эта игра власти, это абсолютное доверие между ними было опьяняющим. И когда оргазм наконец настиг её — резкий, ослепительный, — она вскрикнула, прижимаясь к нему всем телом. Леви последовал за ней через несколько секунд, и его тихий, хриплый стон отдался в её ушах самой прекрасной музыкой. Они лежали рядом, укрытые его рубашкой — единственной вещью, которая не свалилась с башни во время их страстной возни. Звёзды над головой сияли ярко, холодно и бесконечно далеко. Ветер почти стих. В лесу, где-то за стеной, перекликались ночные птицы. Молчание теперь было другим. Лёгким, словно грозовое небо наконец разразилось дождём, и воздух стал чистым, прозрачным. Иоанна лежала, прижавшись щекой к его груди, и водила пальцами по шрамам на его рёбрах — старым, затянувшимся, но всё ещё заметным. Он перебирал её волосы, и этот жест, такой простой и такой интимный, говорил больше любых слов. — Я всё ещё не знаю, что будет дальше, — тихо произнесла она, глядя на звёзды. — С Эрвином. С корпусом. С теми, кто пришёл из моего мира. Их осталось семеро, Леви. Семеро таких, как я. И они не на нашей стороне. — Мы разберёмся, — ответил он, и его голос звучал уверенно, спокойно. — Вместе. Как и всегда. — Разве всегда? — она чуть приподняла голову, заглядывая ему в лицо. Он посмотрел на неё, и в его серых глазах промелькнуло что-то тёплое. Почти смех. — С тех пор, как ты ворвалась в мою душевую и облила меня презрением. Иоанна фыркнула, и он поймал губами этот смех — коротким, нежным поцелуем. Они засыпали медленно, под звёздами, убаюканные тишиной и теплом друг друга. Где-то на грани сна она почувствовала, как его рука крепче прижимает её к себе, и улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, без горечи, без сарказма. Их разбудил грохот УПМ. Характерное шипение газа, свист троса, глухой удар о деревянный настил — и прямо перед ними, на краю смотровой площадки, приземлилась Ханджи. Её волосы, как всегда, торчали во все стороны, очки сидели криво, а в глазах горел тот самый маниакальный огонь, который обычно предвещал очередное «научное открытие». — АГА! — заорала она, и Иоанна, ещё не успевшая проснуться окончательно, инстинктивно схватилась за сапог. — Я так и знала! Я ИСКАЛА вас! Пропавшие товарищи, не ночевавшие в своих комнатах! И нашла! О, это великолепно! Научное наблюдение за посткоитальным поведением! Надо записать! — Ханджи, — голос Леви, хриплый со сна, прозвучал опасно тихо, — если ты сейчас же не уберёшься отсюда, я тебя убью. Медленно. И с удовольствием. — О, да ладно тебе! — Ханджи уже строчила в своём блокноте. — Это бесценные данные! Реакция на внешний раздражитель, уровень стресса, частота дыхания... — она подняла глаза и осеклась, потому что Иоанна, не долго думая, швырнула в неё сапогом. Сапог пролетел в опасной близости от её головы и улетел за перила. — Убирайся! — рявкнула Иоанна. — Ухожу-ухожу! — Ханджи, всё ещё записывая, активировала УПМ и взмыла в воздух. Снизу донёсся её удаляющийся голос: — Но я ещё вернусь! Мне нужны образцы! Леви проводил её взглядом, в котором читались одновременно ярость, усталость и странное, почти неразличимое веселье. Потом повернулся к Иоанне. — Ты бросила в неё сапогом. — Да. И жалею только о том, что не попала. Он хмыкнул, и этот звук был подозрительно похож на смех. А потом притянул её к себе, и они лежали ещё несколько минут, глядя на рассветное небо и понимая, что это и есть их новая нормальность. Безумная, опасная, непредсказуемая. Но их собственная.