Глава 22. Точка

Три дня минуло с тех пор, как отряд вернулся из мёртвой деревни. Три дня, наполненных тишиной, которая звенела громче любого крика. Штаб Разведкорпуса, обычно шумный и суетливый, теперь притих, погрузившись в траур. Флаги были приспущены, разговоры в столовой велись вполголоса, а смех — если и звучал, то где-то далеко, за закрытыми дверями, и тут же обрывался, словно смеющиеся вспоминали, что сейчас не время. Похороны состоялись на рассвете четвёртого дня. Небо над штабом было серым, низким, будто придавленным невидимой плитой. Солнце, если оно и взошло, скрылось за плотной пеленой туч, и его лучи не могли пробиться к земле. Ветра не было — только холод, пронизывающий до костей, заставляющий кутаться в плащи и прятать лица в воротники. Весь Разведкорпус выстроился на плацу. Те, кто выжил. Те, кто ещё мог стоять. Иоанна стояла в третьем ряду, плечом к плечу с Жаном и Конни. Перед ними, у свежевырытых могил, выстроились в ряд носилки с телами, накрытые белыми простынями. Двадцать три человека. Отряд Нанабы почти в полном составе плюс несколько солдат из других звеньев, погибших в той же мясорубке. Их нашивки — Крылья Свободы — были аккуратно разложены на ткани: одни чистые, другие потемневшие от засохшей крови. Каждую нашивку зачитывал Эрвин. Его голос, ровный и чёткий, разносился над плацем, и каждое имя падало в тишину, как камень в стоячую воду. — Нанаба. Гельгар. Линн. Томас. Хеннинг… Имена звучали и звучали. Некоторые Иоанна знала — тех, с кем пересекалась в столовой или на тренировках. Некоторых видела впервые — и уже никогда не увидит. Конни шмыгнул носом, но не заплакал. Саша стояла с каменным лицом и впервые за долгое время не думала о еде. Жан смотрел прямо перед собой, сжав кулаки. Микаса и Эрен стояли рядом — она держала его за руку, он не отнимал. Леви стоял в первом ряду, среди старших офицеров, в идеально выглаженной форме, с бесстрастным лицом. Но Иоанна видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край плаща. Он не плакал. Он никогда не плакал. Но она знала: каждая могила для него — личное поражение. Каждая нашивка — груз, который он будет нести до конца жизни. Когда имена закончились, Эрвин закрыл список и шагнул вперёд, к краю могил. На него смотрели все — выжившие, раненые, те, кто ещё мог стоять и те, кто опирался на плечи товарищей. Его голубые глаза, холодные и ясные, обвели строй, и он заговорил. Не так, как говорят командиры на парадах, — громко, пафосно, с фальшивым воодушевлением. Тихо. Сдержанно. Так, как говорят с теми, кто понимает без лишних слов. — Они отдали свои жизни не за стены. Не за короля. Не за абстрактную идею свободы. Они отдали их за вас. За то, чтобы вы стояли здесь сейчас и могли продолжать бой. Потому что бой не окончен. Он никогда не будет окончен, пока за стенами есть титаны, а внутри стен — те, кто готов жертвовать нами ради своей выгоды. Но сегодня мы прощаемся. А завтра — возвращаемся к работе. Потому что это единственный способ сделать их смерть ненапрасной. Это единственный способ помнить. Он замолчал. Тишина, наступившая за его словами, была густой, почти осязаемой. А потом строй, без команды, без сигнала, опустился на одно колено. Солдаты, офицеры, ветераны и новобранцы — все как один. Прощание. Последняя честь. Иоанна опустилась вместе со всеми, чувствуя, как холодная земля касается колена сквозь ткань форменных брюк. Она думала о Нанабе, которую видела мёртвой у колодца. О том парне в доме старосты, который умер над раскрытой книгой. О том, что его лицо до сих пор стояло у неё перед глазами. И о том, что манга, спрятанная на дне её мешка, знала ещё о многих смертях, которые пока не случились. — Они отдали жизни, — повторил Эрвин, и его голос чуть дрогнул. — Мы не забудем. — Не забудем, — эхом отозвался строй. Похороны закончились. Солдаты начали расходиться — медленно, неохотно, будто боялись оставить товарищей одних в холодной земле. Иоанна поднялась и почувствовала, как затекла спина. Рёбра, почти зажившие, всё ещё ныли при резких движениях, но это было уже привычно, почти незаметно на фоне общей тяжести этого дня. Она уже собиралась идти в столовую, когда её догнал Томас — тот самый веснушчатый парнишка, которого она когда-то спасла от титана. — Соколова! Командор просит зайти к нему. Сказал, это важно. Сердце пропустило удар. Она знала, о чём пойдёт речь. Знала с того самого момента, как спрятала том манги в мешок. Эрвин не мог узнать о книге — это было невозможно, — но он наверняка хотел поговорить о том, что случилось в деревне. И, возможно, о том, что случилось между ними. — Иду, — коротко ответила она. Кабинет Эрвина встретил её всё тем же запахом кожи, старых книг и чернил. Командор сидел за своим столом, но впервые на её памяти не просматривал документы. Он просто сидел, сложив руки перед собой, и смотрел на дверь, будто ждал её. — Соколова, — произнёс он, когда она вошла, и жестом пригласил сесть. — Спасибо, что пришла. — Вызывали, командор, — ответила она, опускаясь на стул напротив. — Это не просьба. Это приказ. — Ты никогда не упускаешь случая напомнить о субординации, — уголок его губ дрогнул в лёгкой усмешке. Но усмешка быстро погасла. — Я хотел поговорить о деревне. О том, что вы там нашли. Леви уже доложил — сухо, по существу. Но мне нужно услышать твою версию. Иоанна выдержала его взгляд. Она не боялась этого разговора — по крайней мере, не в той его части, что касалась деревни. — Там были только наши, — сказала она. — Отряд Нанабы в полном составе. Их убили. Большинство — клинками. Майк считает, что это были люди, а не титаны. Следы УПМ, удары в спину. Кто-то знал, где они будут, и устроил засаду. Это всё, что я могу сказать. — Военная полиция? — спросил Эрвин, и его челюсти сжались. — Возможно, — она кивнула. — Но сам знаешь: доказательств нет. Только предположения. Эрвин медленно выдохнул, откинулся на спинку кресла и устало провёл ладонью по лицу. Этот жест — такой простой, такой человеческий — на мгновение стёр с него маску командора, и перед Иоанной оказался просто человек. Смертельно уставший, потрясённый, но не сломленный. — Найл, — произнёс он, и в его голосе прозвенела горечь. — Мы были друзьями, знаешь? Когда-то давно. До того, как он выбрал безопасность, а я — войну. До того, как он женился на Мари. — Ты рассказывал, — тихо напомнила Иоанна. — Рассказывал, — он кивнул. — Но я не говорил тебе, каково это — сидеть сейчас и понимать, что человек, с которым ты делил хлеб и мечты, возможно, приказал убить двадцать три твоих солдата. Двадцать три. И ты не можешь ничего сделать ему. Потому что нет доказательств. Потому что он главнокомандующий военной полиции. Потому что любое прямое обвинение обернётся против нас. — Ты собираешься что-то предпринять? — Пока нет, — он покачал головой. — Нужны доказательства. Без них нападение на него будет расценено как мятеж. Нас просто раздавят. Но я работаю над этим. Пиксис обещал помочь. Пока же… — он осёкся и поднял на неё глаза. Взгляд изменился: деловая сосредоточенность ушла, уступив место чему-то более личному, почти беззащитному. — Пока я хотел поговорить не только о деревне. Она знала, что сейчас последует. Знала с того самого момента, как переступила порог. И всё равно сердце забилось чаще. — Я знаю, — сказал он просто. — О тебе и Леви. Слова упали в тишину, как камни. Иоанна не отвела взгляда. Не стала оправдываться. Не стала ничего отрицать. — Я не спрашиваю, как ты узнал, — произнесла она ровно. — И не буду извиняться. Я не сделала ничего, за что нужно извиняться. — Я и не прошу извинений, — ответил Эрвин, и в его голосе не было ни обиды, ни упрёка. Только усталость. — Я не имею на тебя прав. Никаких. То, что я сказал тогда, за дверью, три ночи назад… это была правда. Моя правда. Но ты не обязана отвечать на неё. — Но ты хочешь знать почему, — произнесла она. Не спросила — констатировала. — Хочу, — признался он и подался вперёд, опираясь локтями на стол. Его голубые глаза, ясные и цепкие, смотрели прямо на неё. — Не для того, чтобы оспорить. Не для того, чтобы переубедить. Просто чтобы понять. Ты говорила мне, что я никогда не ставлю людей выше цели. Это правда. Но Леви — он такой же. Он тоже командир. Он тоже посылает людей на смерть. Почему он, Иоанна? Почему не я? Он встал из-за стола, обошёл его и остановился у окна, глядя на темнеющее небо. Спина его была прямой, но в ней чувствовалась та самая, бесконечная усталость, которую он никогда не показывал на людях. Иоанна видела её сейчас — в опущенных плечах, в том, как он опёрся рукой о подоконник. И на мгновение ей стало больно. — Я хочу ответить тебе честно, — произнесла она, и собственный голос показался ей чужим, слишком тихим для этого разговора. — Ты прав: вы с Леви во многом похожи. Вы оба — лидеры. Вы оба готовы убивать ради своих целей. Вы оба взвалили на себя ответственность, которая раздавила бы любого другого. Но есть разница, Эрвин. Одна, но она всё меняет. Он повернулся к ней. Тени под его глазами казались глубже обычного, но взгляд оставался ясным, ждущим. — Ты ставишь цель выше всего, — продолжила она. — Всегда. Это не недостаток. Это то, что делает тебя тобой. Без этого ты не был бы командором, который ведёт нас вперёд. Но в личных отношениях… ты тоже ставишь цель. Я для тебя была открытием. Я заставила тебя чувствовать. Но чувства для тебя — дополнение к главной миссии. Ты не смог бы бросить всё ради меня. И я не прошу тебя об этом. Я просто не хочу быть тем, что ты оставишь на втором плане, когда придёт время выбирать. — А Леви? — спросил он глухо. — Леви, по-твоему, способен бросить всё? — Нет, — она покачала головой. — Он тоже не бросит. Но он умеет делить. Он умеет быть командиром на поле боя и просто Леви, когда мы остаёмся вдвоём. Он не разрывается. Он переключается. Ты… ты цельный, Эрвин. Это твоя величайшая сила и твоё проклятие. Ты не можешь быть наполовину командором, наполовину мужчиной. Ты всегда командор. Даже сейчас. Даже со мной. Эрвин несколько секунд молчал, переваривая её слова. Потом его губы тронула горькая, почти незаметная усмешка. — Ты говоришь так, будто знаешь меня лучше, чем я сам. — Просто я смотрела со стороны. И я понимаю, потому что я тоже цельная. Я не могу быть половиной. Я хочу быть для кого-то всем — или никем. Вот почему ты и я… — она запнулась. — Мы бы сломали друг друга, Эрвин. Рано или поздно. Ты бы ставил цель выше меня, а я бы не прощала. И мы оба были бы несчастны. Он вернулся к столу, но не сел. Остановился рядом — высокий, всё ещё собранный, но уже без той брони, которую носил с утра. Сейчас перед ней стоял не командор. Стоял мужчина, который только что услышал правду и принял её. — Ты знаешь, я не переставал думать о Мари, — произнёс он негромко. — Все эти годы. О том, что я сделал неправильно. О том, почему она выбрала Найла, а не меня. Я убеждал себя, что дело было в безопасности, в деньгах, в положении. Но теперь, слушая тебя, я понимаю: она просто не хотела быть на втором месте. Как и ты. — Ты любил её? — Да, — ответил он просто, без пафоса. — Тогда мне казалось, что это навсегда. А потом она ушла — и я решил, что моя жизнь — это война. Что у меня нет права на что-то иное. Что если уж я не смог дать счастье одной, то не должен пытаться с другими. — И ты ошибался. — Возможно, — он вздохнул. — Но эту ошибку я повторял слишком долго, чтобы исправить за один разговор. Ты первая, кто заставил меня снова почувствовать. Это правда. И я благодарен тебе за это — даже если всё закончилось не так, как я надеялся. Он помолчал, потом медленно, очень медленно подошёл к ней. Остановился в шаге. Протянул руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, почти невесомо. Там, где был шрам от кинжала Леви. — Я хочу запомнить тебя такой, — произнёс он хрипло. — Сильной. Упрямой. Говорящей правду, даже когда это больно. Она не отстранилась. Просто смотрела на него, и в груди у неё всё сжималось. Ей хотелось сказать что-то — может быть, «прости», может быть, «спасибо», — но слова застряли в горле. Эрвин медленно наклонился. Его лицо приблизилось к её, и она почувствовала его дыхание — тёплое, с горьковатым привкусом чая и усталости. Он замер в нескольких дюймах от её губ. Она не отшатнулась. Не закрыла глаза. Просто ждала. Давая ему возможность сделать выбор. И он выбрал. — Нет, — выдохнул он едва слышно. — Не так. Я не хочу, чтобы ты запомнила меня тем, кто взял то, что ему не принадлежит. Он отступил. Медленно выпрямился. Опустил руку. — Иди, Соколова. Спасибо тебе. За всё. Она поднялась. Хотела что-то сказать — может быть, «прощай», может быть, «ты тоже будешь счастлив, когда-нибудь», — но слова застряли в горле. Поэтому она просто развернулась и вышла, аккуратно притворив за собой дверь. Коридор был пуст и тих. За окнами сгущались сумерки, и штаб постепенно погружался в вечерний полумрак. Иоанна шла, и ей казалось, что она только что перевернула страницу. Тяжёлую, важную, болезненную — но необходимую. Точка поставлена. Честная, чистая, хоть и горькая. Она миновала лестницу, где когда-то подслушала разговор Эрвина и Леви. Прошла мимо коридора, где когда-то стояла перед капитаном в мокрой рубашке. Каждый угол этого штаба был пропитан воспоминаниями — старыми, новыми, теми, что ещё не случились. И манга, спрятанная на дне мешка, знала о них всё. У двери своей комнаты она остановилась. Перевела дыхание. Толкнула дверь. Леви сидел на кровати. Его поза была расслабленной — он откинулся спиной на стену, вытянув ноги, — но что-то в ней, в том, как застыли его плечи, как побелели костяшки пальцев, заставило Иоанну замереть на пороге. В его руках была книга. Том манги. Раскрытый. Она смотрела на него — на капитана, который держал в руках её прошлое, её тайну, её страх, — и не могла произнести ни слова. Леви поднял голову. Его лицо было бледным, как тогда, когда он держал золотую прядь Лизы. Но во взгляде — не боль, а потрясение. Глубокое, холодное, смешанное с чем-то, что она ещё не могла разобрать. Его серые глаза, стальные и глубокие, встретились с её карими. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. — Иоанна, — произнёс он хриплым, чужим голосом. — Что это? Она не ответила. Её взгляд упал на страницу, которую он держал открытой. Иллюстрация на полном развороте: Эрвин Смит, командор Разведкорпуса, с искажённым лицом, ведущий своих людей в последнюю атаку. Его крик — беззвучный на бумаге, но оглушительный в памяти каждого, кто читал эту сцену. И следующая страница, которую Леви ещё не перевернул, но которую она знала наизусть: его падение. Кровь на камнях. Тишина. Смерть Эрвина. Он видел смерть друга. Человека, которому доверял. Человека, за которым шёл столько лет. И сейчас, глядя на нарисованную картинку, он понял — не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы его голос сорвался, когда он повторил: — Что это, Иоанна? Откуда ты это взяла? Она стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Том манги, который она спрятала на дне мешка, который она хранила как самую страшную тайну, сейчас лежал в его руках, открытый на странице, где будущее было предрешено. И в этой тишине, под его взглядом, она должна была найти ответ. Дверь за её спиной тихо закрылась, отрезая их от внешнего мира. Тишина в комнате стала звенящей, абсолютной. И в этой тишине прозвучали самые страшные слова, которые ему предстояло услышать: — Это манга, Леви. История этого мира. От начала и до конца.