Глава 26. Тени и предзнаменования

Я проснулась от собственного крика — беззвучного, застрявшего где-то глубоко в горле. Сердце колотилось так, словно я только что пробежала несколько кругов вокруг штаба с полной выкладкой. В ушах ещё звучал его голос: «Помоги мне найти другой путь». Эрен. Взрослый. С глазами, полными такой безысходности, что даже сейчас, в безопасности нашей комнаты, мне было трудно дышать. Леви уже не спал. Он сидел рядом, и его рука лежала на моём плече — тёплая, тяжёлая, надёжная. В тусклом свете масляной лампы его серые глаза казались почти чёрными, но я видела в них тревогу. Тревогу, которую он никогда не высказывал вслух, но которая всегда была рядом, как тень. — Опять? — спросил он тихо. — Опять, — я села, прижимая ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм. — Он говорит со мной. Не просто снится. Он реально говорит, Леви. И с каждым разом он всё отчаяннее. — Расскажи, — произнёс он. Не приказал — попросил. И я рассказала. Всё, что видела: пустыню из пепла, руины, и Эрена — не мальчишку, не солдата, а мужчину, сломленного грузом будущего. Он стоял и смотрел на меня, и в его взгляде была мольба. «Я не хочу, чтобы Микаса умирала. Ты — переменная. Помоги мне». Леви выслушал молча. Когда я закончила, он встал и подошёл к окну. За стеклом занимался серый, пасмурный рассвет — такой же, как и все последние дни. — Он знает, — произнёс он наконец. — Знал с самого начала. И ничего нам не сказал. — В каноне он тоже скрывал, — напомнила я. — Он думал, что защищает нас. Или боялся, что мы попытаемся его остановить. — Мы должны с ним поговорить, — Леви повернулся ко мне, и в его глазах была та самая стальная решимость, которую я видела перед каждым боем. — Сейчас. Сегодня. Если он видит будущее, мы должны знать, что именно. — Он будет врать, — я вздохнула. — Он уже врёт. Микасе, Армину, всем. — Значит, мы заставим его сказать правду. Так или иначе. Я встала с кровати, подошла к нему и положила ладони на его грудь. Под тканью рубашки я чувствовала биение его сердца — такое же ровное, как всегда, но чуть более частое, чем обычно. — Я боюсь, — призналась я тихо. — Боюсь, что мы опоздаем. Что всё будет как в каноне, и мы ничего не сможем изменить. — Ты уже изменила, — он накрыл мои руки своими. — Ты здесь. Ты со мной. Петра жива. Саша жива. И Микаса будет жить — я тебе обещаю. Он наклонился и коснулся губами моего лба. Лёгкий, почти невесомый поцелуй — но в нём было столько тепла, что на мгновение мне стало легче дышать. — Идём, — сказал он, отпуская меня. — Найдём Йегера. И вытрясем из него правду. Мы нашли Эрена в одном из тренировочных залов старого крыла — там, где редко кто бывал по утрам. Он был один: ни Микасы, ни Армина. В последнее время он всё чаще искал одиночества, и это само по себе было тревожным знаком. Он стоял с деревянным мечом в руке, но не тренировался — просто держал его, глядя в стену отсутствующим взглядом. В моменты, когда он вот так выпадал из реальности, мне казалось, что передо мной не пятнадцатилетний парень, а кто-то гораздо старше. Кто-то, кто уже видел то, чего мы ещё не пережили. — Йегер, — окликнул его Леви, закрывая за нами дверь. Голос капитана прозвучал резче, чем обычно, и эхо разнеслось по пустому залу. Эрен вздрогнул. Не испугался — именно вздрогнул, как человек, которого вырвали из глубокой задумчивости. Его зелёные глаза сфокусировались на нас, и на мгновение в них промелькнуло что-то… странное. Узнавание? Или настороженность? Он быстро взял себя в руки и опустил меч. — Капитан, — кивнул он. Потом перевёл взгляд на меня. — Соколова. Что-то случилось? Я переглянулась с Леви. Он едва заметно кивнул — давай, начинай. — Мы хотели спросить, — начала я осторожно, подбирая каждое слово, будто шла по минному полю. — Как ты себя чувствуешь в последнее время? Ты выглядишь уставшим. Отстранённым. Микаса волнуется за тебя. Армин тоже. Ты почти перестал с ними разговаривать. Эрен моргнул. Его пальцы чуть сильнее сжали рукоять меча — едва заметно, но я увидела. — Я в порядке, — ответил он. — Просто много тренируюсь. Вы же знаете: после Стохеса нужно быть готовым ко всему. — Дело не в тренировках, — вмешался Леви, и его голос прозвучал холоднее. — Мы спрашиваем не об этом. Тебе снятся сны, Йегер? Необычные сны? Может быть, ты видишь что-то — что-то, чего ещё не случилось? Пауза. Длинная, напряжённая. Эрен смотрел на нас, и его лицо оставалось бесстрастным, но я заметила, как дрогнул его кадык, когда он сглотнул. — Нет, — произнёс он. — Ничего такого. Обычные сны. Иногда про титанов, иногда про дом. Ничего необычного. — Эрен, — я сделала шаг вперёд, стараясь говорить мягче, — если ты что-то видишь, ты должен нам сказать. Не из-за приказа. Не из-за долга. Просто потому что мы можем помочь. Мы уже знаем больше, чем ты думаешь. Я знаю больше, чем ты думаешь. — я посмотрела ему прямо в глаза. — Если ты видишь будущее, мы должны действовать вместе. Иначе всё может кончиться так, как ты боишься больше всего. Что-то мелькнуло в его взгляде — тень, вспышка, — но тут же исчезло. Он покачал головой. — Я не вижу будущего, — ответил он, и на этот раз в голосе прозвенела сталь. — Я не знаю, о чём вы говорите. Леви выдохнул — коротко, резко, — и я поняла: он тоже видит. Видит ложь, видит, как Эрен отводит глаза, как напрягаются его плечи. Но давить сейчас было бессмысленно. Эрен закрылся, как улитка в раковине, и никакая сила не заставила бы его открыться — по крайней мере, не здесь и не сейчас. — Хорошо, — сказал Леви. — Если ты что-то вспомнишь — ты знаешь, где нас найти. Мы развернулись, чтобы уйти, но я задержалась у двери. Повернулась к Эрену в последний раз. — Знаешь, — произнесла я негромко, — это ты просил меня о помощи. Не я к тебе пришла. Ты пришёл ко мне. Во сне. Ты стоял среди пепла и умолял меня помочь найти другой путь. — Эрен замер, его лицо побледнело. — Так что это мы делаем тебе услугу, Эрен. Не ты нам. Помни об этом. Он не ответил. Только смотрел на меня — долго, изучающе, — и в его глазах я увидела того самого взрослого мужчину из моего сна. А потом я развернулся и вышла, не сказав ни слова. Дверь захлопнулась. Тишина. Леви стоял рядом, и я чувствовала, как напряжение, висевшее в воздухе, медленно рассеивается. — Врёт? — спросил он. — Ещё как, — ответила я. — Он знает. Возможно, не всё, но достаточно. И он до смерти напуган. Леви подошёл ко мне и встал вплотную. Его рука легла на моё плечо — тёплая, тяжёлая, уверенная. — Мы пробьёмся к нему, — сказал он. — Не сейчас, так позже. Он не сможет прятаться вечно. — В каноне он прятался до самого Гула, — напомнила я. — И когда правда вышла наружу, было слишком поздно. — В каноне, — повторил он с той особой, мрачной интонацией, — у него не было тебя. И меня. И всех нас. Мы уже изменили многое. Изменим и это. Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза. На мгновение мне стало легче — просто стоять так, чувствуя его тепло, слыша его дыхание. Но покой был недолгим. Где-то в коридоре уже слышались шаги военной полиции. Следующие дни превратились в сущий кошмар. После ареста Эрвина и событий в Стохесе военная полиция почувствовала вкус крови. Они шныряли по штабу как стервятники — заглядывали в каждую щель, проверяли документы, допрашивали солдат по любому поводу. Формально — «обеспечение безопасности и расследование инцидента с титанами». Фактически — запугивание и демонстрация силы. Найл Док явно наслаждался происходящим. Доходило до открытых стычек. На третий день трое полицейских прижали в коридоре молодого новобранца — того самого веснушчатого Томаса, которого я когда-то спасла от титана. Они обвиняли его в краже каких-то бумаг, хотя бумаги, скорее всего, вообще не существовали. Томас был бледен, прижат к стене, и один из полицейских уже занёс кулак, когда появились Жан и Конни. — Эй, — голос Жана прозвучал спокойно, но в нём была та самая опасная ленца, которая предвещала бурю. — Уберите руки от парня. Он ничего не крал. — Не лезь, Кирштейн, — рявкнул один из полицейских. — Это не твоё дело. — Это мой товарищ, — отрезал Жан. — А значит — моё дело. Полицейский замахнулся — и Конни, даже не думая, бросился вперёд. Потасовка вышла короткой, но грязной. Конни разбили губу, Жан поставил нападавшему роскошный фингал под глазом, и через минуту всех троих — вместе с Томасом — уже волокли к начальнику полицейского отряда. Леви пришлось лично идти разбираться, и когда он вернулся, его лицо было мрачнее тучи. — Док требует наказания, — бросил он, заходя в комнату. — Говорит, что Разведкорпус распустился и что он лично проследит за дисциплиной. — Док может катиться к чёрту, — отозвалась я, сидя на подоконнике с чашкой остывшего чая. — Жан и Конни сделали то, что должны были. Если бы не они, Томас лежал бы в лазарете. — Я знаю, — Леви устало опустился на стул. — Но сейчас не время для драк. Мы не можем давать им поводов. Он выглядел измотанным. За эту неделю на него давили со всех сторон: полиция, пропавший Эрвин, тренировки, постоянное наблюдение. И — это стало очевидно уже на второй день — особое внимание со стороны женщин-полицейских. Первый инцидент произошёл во вторник. Леви вернулся с тренировки, открыл дверь своей комнаты и обнаружил на кровати молодую женщину в одном белье. Она назвалась «офицером связи», пыталась что-то говорить про «важное сообщение от командования», но Леви просто схватил её за шкирку и выставил в коридор вместе с одеждой. Она даже не успела толком возмутиться. Во второй раз, в среду, девица притворилась, что ошиблась дверью. Она была в прозрачном пеньюаре, который ничего не скрывал, и томно улыбалась. Леви выставил её за пять секунд, даже не дав открыть рот. В четверг была третья. Самая наглая. Она дождалась, пока Леви выйдет из душа, и вошла в его комнату без стука. Я столкнулась с ней у двери — буквально нос к носу — и замерла, не веря своим глазам. Она была полностью обнажена, если не считать тонкой цепочки на шее. — О, — произнесла она, оценивающе оглядывая меня. — Я не знала, что капитан занят. Впрочем, это не проблема. Мы можем… Договорить она не успела. Дверь за моей спиной распахнулась, и Леви, закутанный в полотенце, вылетел в коридор. Он схватил девицу за локоть, вытолкал её наружу, швырнул ей вслед её же плащ, валявшийся у порога, и захлопнул дверь. Всё это — не проронив ни слова. Я посмотрела на него, подняла бровь и не смогла сдержать смех — нервный, почти истерический, но искренний. — Леви, — выдавила я, пытаясь отдышаться, — тебе меня мало? Я, конечно, понимаю, что ты неотразим, но это уже перебор. Третья за неделю! Может, мне стоит начать беспокоиться? Он метнул на меня раздражённый взгляд. С полотенца капала вода, волосы прилипли ко лбу, и весь его вид выражал крайнюю степень усталости пополам с брезгливостью. — Очень смешно. — Нет, правда, — я шагнула к нему, пытаясь унять смех. — Что ты с ними делаешь? Это какой-то секретный приём обольщения, о котором я не знаю? Угрюмый взгляд и командирский тон — и они сами падают к твоим ногам? — Найл Док думает, что может купить меня, — буркнул он, отворачиваясь. — Или скомпрометировать. Послать своих шлюх, чтобы я потерял голову. Идиот. — Не такой уж идиот, — возразила я, подходя ближе. — Ты — второй по значимости человек в Разведкорпусе. Заполучить тебя — всё равно что вырвать у нас сердце. Но он явно тебя недооценивает, раз думает, что ты купишься на пару голых сисек. — Я предпочитаю, чтобы в моей постели была только одна женщина, — отрезал он, наконец поворачиваясь ко мне. — И лучше, если она не будет работать на Найла. — Ах, так вот в чём дело, — я театрально прижала руку к груди. — Значит, критерии отбора — верность и отсутствие связей с врагом. Как романтично. Он не ответил. Вместо этого он вдруг сократил расстояние между нами, и его рука легла на мою талию. Прикосновение было твёрдым, почти требовательным, но в нём не было грубости — только усталое, выстраданное желание быть рядом. — Ты единственная, — произнёс он тихо, глядя мне в глаза. — Единственная, кто не пытается меня использовать. Единственная, кто не боится. Единственная, кто знает меня — и всё ещё здесь. — его пальцы сжались на ткани моей рубашки. — Так что нет. Мне тебя более чем достаточно. Моё сердце пропустило удар. Я смотрела в его серые глаза — уставшие, покрасневшие от недосыпа, но полные той самой непоколебимой решимости, которую я полюбила, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Он говорил это нечасто, почти никогда. Но каждое такое слово стоило сотни пустых признаний. — Леви… — прошептала я. А потом он поцеловал меня. Не так, как раньше — не с голодной, отчаянной страстью, как на башне, и не с жёсткостью, как в сарае. Этот поцелуй был другим. Глубоким, медленным, полным всего, что мы не могли сказать словами. Его губы были тёплыми и мягкими, и от них пахло мылом и тем особым, терпким запахом, который был свойственен только ему. Одна его рука оставалась на моей талии, другая поднялась и зарылась в мои волосы, и он прижал меня к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну. Я ответила ему — так же нежно, так же искренне, вкладывая в этот поцелуй всё, что накопилось за эти дни: страх, усталость, надежду, любовь. Мои пальцы скользнули по его груди, по плечам, по шее, и он вздрогнул от прикосновения — но не отстранился. Только прижал меня ещё ближе. Мы стояли так долго — минуту, может, две, — пока дыхание не стало прерывистым. А потом он медленно отстранился, коснувшись своим лбом моего. — Когда-нибудь, — прошептал он, и я вспомнила, как сама говорила эти слова несколько дней назад, — у нас будет дом. Где никто не будет стучать в дверь каждые пять минут. Где ты будешь просыпаться не от видений, а от солнечного света. Где мы будем просто жить. — Когда-нибудь, — повторила я, закрывая глаза. — Обещаешь? — Обещаю. В дверь снова забарабанили — на этот раз громко, требовательно. Полицейский патруль. Я вздохнула и отстранилась, поправляя растрепавшиеся волосы. Момент был разрушен, но тепло от его поцелуя всё ещё оставалось на губах. — Иди, — сказала я. — А то они решат, что ты меня тут прячешь. — Я и так тебя прячу, — ответил он. — От всего этого дурдома. И пока у меня получается. Он вышел в коридор, и я услышала, как его голос, холодный и властный, отчитывает патрульных за то, что они посмели беспокоить капитана в неурочное время. Я улыбнулась — впервые за этот долгий, изматывающий день. Вечером я отправилась к конюшням. Мне нужно было побыть одной, подышать свежим воздухом, проведать свою кобылу. Закат окрашивал небо в глубокие оранжевые и пурпурные тона, и в такие моменты мир казался почти спокойным. Почти нормальным. Имир сидела на тюке соломы у входа в конюшню и что-то тихо говорила старой гнедой кобыле по имени Марта. Я не сразу решилась подойти — она была из тех людей, которые не любят, когда нарушают их уединение. Но сегодня, увидев её одинокую фигуру на фоне заката, я вдруг поняла, что не могу пройти мимо. — Привет, — сказала я, подходя к корыту с водой. — Ты сегодня без Кристы? — Она с Микасой, — ответила Имир, даже не обернувшись. — Тренируются. Я налила воды в ведро и отнесла своей кобыле. Лошадь благодарно ткнулась мордой в моё плечо, и я на мгновение задержалась, поглаживая её по шее. Имир продолжала что-то шептать Марте, и в этом было что-то бесконечно печальное — видеть, как человек, который отталкивает всех вокруг, находит утешение в молчаливом животном. — Ты часто здесь, — заметила я, возвращаясь. — Лошади тебя любят. — Лошади не задают вопросов, — отозвалась она. — И не ждут, что ты будешь кем-то, кем ты не являешься. Я прислонилась к столбу, скрестив руки на груди. Имир не смотрела на меня, но я чувствовала, что она напряжена. Разговор, который я собиралась завести, был опасным — как ходьба по канату над пропастью. — Имир, — начала я, тщательно подбирая слова, — почему ты не признаешься Кристе? Она резко повернулась. Её глаза сузились, и в них промелькнула та самая опасная искра, которая появлялась у неё в бою. — Я не понимаю, о чём ты. — Понимаешь, — я выдержала её взгляд. — Я не осуждаю тебя. Я вообще не имею права кого-то осуждать. Но я вижу. Вижу, как ты на неё смотришь. Вижу, как она смотрит на тебя — когда думает, что никто не замечает. И я не понимаю, почему ты молчишь. Имир отвернулась. Её пальцы, лежавшие на гриве Марты, сжались сильнее. — У неё есть Микаса, — произнесла она глухо. — Есть, — согласилась я. — Но Микаса — друг. Близкий, важный, как сестра. Но не более. А ты… — я сделала паузу. — Ты — это другое. И Криста знает это. Она просто не знает, что ты чувствуешь то же самое. Имир долго молчала. Потом хмыкнула — тем самым звуком, который мог означать что угодно. — Зачем тебе это? — спросила она наконец. — Мы никогда не были подругами. Ты — чужая. Загадочная. Всезнающая. — она горько усмехнулась. — Что тебе до моих чувств? — Потому что я знаю, что будет дальше, — ответила я честно. — Я знаю, что грядёт. И я знаю, что когда придёт время, ты окажешься перед выбором. Я хочу, чтобы ты выбрала нас. Чтобы ты была на нашей стороне. Имир посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и я увидела в её глазах не только сарказм, но и что-то более глубокое. Что-то похожее на усталую, затравленную надежду. — Ты говоришь загадками, Соколова, — произнесла она. — Но я, кажется, понимаю. Ты боишься, что я предам вас. Что переметнусь на другую сторону. — Нет, — я покачала головой. — Я боюсь, что ты умрёшь. Потому что в той версии истории, которую я знаю, ты умираешь. — Имир замерла. — И я не хочу, чтобы это случилось. Не ради тебя — ради Кристы. Потому что ей нужна ты. Живая. Рядом. Тишина повисла между нами, тяжёлая, как осеннее небо. Потом Имир хмыкнула снова, но на этот раз в этом звуке было что-то, похожее на смирение. — Ты странная, — сказала она. — Но не врёшь. Я это чувствую. — Я не вру, — подтвердила я. — И я не осуждаю. Просто… — я взяла ведро и развернулась, собираясь уходить. — Поговори с Кристой. Потом будешь жалеть. — Я уже жалею, — донеслось мне в спину. Тихо, почти шёпотом. Но я услышала. Я не обернулась. Просто кивнула и пошла обратно к штабу, оставляя Имир наедине с лошадьми и её собственными демонами. Эрвин уехал в столицу на следующий день, он всего в штабе был три дня. Очередной вызов, очередные переговоры с Пиксисом о судьбе корпуса. Он попрощался с нами коротко: Леви — крепкое рукопожатие и пара тихих слов, которые я не расслышала, мне — лёгкий кивок и едва заметная улыбка. Точка, которую мы поставили тогда в его кабинете, всё ещё была на месте, но теперь она ощущалась иначе. Не как разрыв. Как принятие. Как тихое, грустное «я отпускаю». — Береги его, — сказал он мне, уже садясь в карету. — И себя. — Постараюсь, — ответила я. — Ты тоже… постарайся не умирать. Он усмехнулся уголком губ — та самая, почти незаметная усмешка, — и карета тронулась. Три дня мы ждали. Три дня, наполненных тренировками, стычками с полицией, наблюдением за Эреном и попытками не сойти с ума от напряжения. Я продолжала видеть его во сне — взрослого, измождённого, стоящего на руинах. Он больше не говорил со мной. Просто смотрел. И в этом взгляде было столько отчаяния, что я просыпалась с холодным потом. А потом прибыл гонец. Он ворвался во двор штаба на взмыленной лошади, едва не сбив часового. Его плащ был разорван, лицо — в грязи и поту. Он соскочил с седла, пошатнулся, и прежде чем кто-либо успел его поддержать, выкрикнул: — Командор Смит снова арестован! Суд признал его виновным в измене! Казнь назначена через два дня! На рассвете! На главной площади Митраса! Я стояла на плацу, когда он прокричал эти слова. Рядом замер Леви, и его пальцы, сжимавшие клинок, который он чистил, побелели. Ханджи, выскочившая из подвала, застыла с открытым ртом. Солдаты, бывшие во дворе, замерли — кто-то выронил ящик с припасами, и звук разбившегося стекла резанул по ушам. Тишина. Страшная, мёртвая тишина. А потом заговорил Леви. Его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём была такая ярость, что мурашки побежали по спине. — Когда? — Через два дня, капитан, — выдохнул гонец, сгибаясь пополам. — На рассвете. Их величество утвердили приговор. — Два дня, — повторил Леви, и это прозвучало как отсчёт до конца. Он медленно повернулся ко мне. Его глаза потемнели, как грозовое небо перед бурей. Челюсти сжаты. Я видела, как вздулись вены на его руках, сжимавших рукоять клинка. — Мы вытащим его, — сказала я прежде, чем он успел произнести хоть слово. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Мы вытащим его, Леви. Чего бы это ни стоило. Он смотрел на меня долго, не мигая. А потом кивнул — резко, коротко, по-военному. — Да. Вытащим. И в этом единственном слове было больше клятвы, чем во всех речах, вместе взятых. Я подошла к нему и взяла его за руку — холодную, сжатую в кулак. Он не ответил на жест, но его пальцы чуть расслабились в моей ладони. Вокруг нас уже собирались люди: Ханджи, Армин, Микаса, Эрен, Жан, Конни, Саша, Криста. Их лица были бледными, но в глазах горела та же решимость, что и в наших. Мы знали, что идём против закона. Против короля. Против всей чёртовой военной машины. Но мы также знали, что не можем бросить Эрвина. Не после всего, что он для нас сделал. Не после того, как он пожертвовал всем ради человечества. Два дня. У нас было два дня, чтобы спланировать спасение, которое войдёт в историю — или погубит нас всех.