Глава 29. Сталь и пепел ( POV Леви)

Я стоял в тени старой колокольни и смотрел, как город просыпается, чтобы увидеть смерть. Рассвет ещё не наступил. Небо над Митрасом только начало сереть, и в этом блёклом, неверном свете всё казалось плоским, ненастоящим — как плохо нарисованная декорация. Ветер дул с востока, резкий, колючий, пробирался под плащ, заставляя ёжиться даже меня. Я не двигался. Я пришёл сюда задолго до того, как первые зеваки начали стягиваться на площадь, и занял позицию на верхнем ярусе колокольни, у самого проёма, откуда открывался вид на весь периметр. Колокол молчал. Он висел надо мной — огромный, тёмный, покрытый пылью и паутиной, — и я помнил, что где-то здесь, в одной из балок, мы с Иоанной когда-то прятались от патруля. Давно. Ещё до всего этого. Сейчас это не имело значения. Сейчас имела значение только площадь внизу. Виселицу построили за ночь. Я слышал стук молотков, пока мы готовились, — глухие, ритмичные удары, эхом разносившиеся по спящим улицам. Торопились. Док хотел, чтобы всё было готово к рассвету, и его люди работали при факелах. Теперь конструкция стояла в центре площади — грубая, свежесколоченная, из досок, которые ещё не успели потемнеть от времени. Верёвка уже висела, слегка покачиваясь на ветру, и её тень металась по булыжникам, как маятник. Я смотрел на неё и думал, что палач — та тварь в капюшоне, которая сейчас проверяет рычаг, — умрёт первым. Не потому что я ненавидел его. Просто он стоял между мной и Эрвином. Толпа прибывала. Внизу, за оцеплением, уже яблоку негде было упасть. Обыватели, торговцы, ремесленники, матери с детьми на руках, старики, которых привели под руки, — все они пришли посмотреть. Я видел их лица. Любопытство. Возбуждение. Кровожадный интерес, который люди всегда испытывают, когда могут наблюдать за смертью с безопасного расстояния. Какая-то женщина в сером платке подняла мальчишку лет пяти над толпой, чтобы тот лучше видел. Мальчишка смеялся и показывал пальцем на верёвку. Женщина улыбалась. Я отвёл взгляд. Меня не удивляло то, что я видел. Я давно перестал удивляться людям. Но отвращение — глухое, тягучее, — всё равно поднималось откуда-то изнутри. Я задавил его. Сейчас не время для эмоций. Сейчас время для расчёта. Я перевёл взгляд на оцепление. Солдаты гарнизона в парадной форме, с алебардами наперевес. Двадцать человек вокруг эшафота, ещё столько же — по периметру площади. У них была выучка, но не боевой опыт. Они привыкли маршировать на парадах, а не сражаться. Я отметил слепые зоны: восточный угол, где тень от пекарни падала на мостовую; узкий проход между трибунами и стеной правительственного здания; арку в дальнем конце площади, откуда можно было ударить с тыла. Я запомнил всё. Каждую деталь. Когда начнётся, у меня не будет времени думать. Трибуны заполнялись медленнее. Для знати соорудили отдельный помост — застелили алым сукном, поставили кресла с высокими спинками. Советники в дорогих мантиях, торговцы с золотыми цепями на шеях, офицеры военной полиции с самодовольными лицами. Они рассаживались неспешно, обмениваясь приветствиями, будто собрались на театральное представление. Я запоминал лица. Позже они мне пригодятся. Найл Док появился последним. Он вышел из главного входа правительственного здания в сопровождении двух адъютантов — тощих, нервных, с бегающими глазами, — и замер на верхней ступени лестницы, оглядывая площадь. Парадный мундир сидел на нём безупречно, тёмно-синий с серебряными нашивками. Борода аккуратно подстрижена. Он улыбался — той самой тонкой, надменной улыбкой, которую я видел в кабинете Эрвина, когда он говорил о «почти мёртвом командоре». Тогда я пообещал себе, что убью его. Сегодня я собирался сдержать обещание. За его спиной маячили ещё несколько офицеров — старший состав военной полиции. Их я тоже отметил. Если убрать Дока и его ближайшее окружение, полиция потеряет управление. Именно это нам и нужно. Мои люди уже были на позициях. Я знал, где они, не глядя. Конни и Саша — на крыше пекарни, с восточной стороны. Оттуда отлично простреливался весь периметр, и Саша не промахнётся. Конни должен прикрывать её и подать сигнал, если заметит движение с тыла. Кейджи и Грегор — в переулке за виселицей. Их задача: перерезать верёвки, вырубить охрану и вытащить Эрвина, если он там появится. Ханджи и Моблит — в заброшенном складе, в трёх кварталах отсюда. Координация. Связь. Если всё пойдёт к чёрту, их задача — вывести выживших и уходить без оглядки. Таков был приказ. Мой приказ. Я снова посмотрел на площадь, на толпу, на трибуны, на Дока. Солнце уже поднималось над крышами, заливая всё блёклым, безжизненным светом. Барабаны забили — гулко, ритмично, — и офицер на трибуне поднял руку, призывая к тишине. Гул толпы стал громче, возбуждение достигло пика. Пора. Я сжал рукоять клинка. Пальцы привычно легли на оплётку, и холод металла привёл мысли в порядок. Я не молился. Не надеялся. Я планировал. Эрвин знал, на что шёл. Он всегда знал — с того самого дня, как увидел своё лицо на страницах той проклятой книги. Мы обсуждали это, и он сказал: «Если это моя битва, я приму её». Теперь битва была за нами. За мной. Иоанна. Её имя всплыло само, и я не стал его отгонять. Она сейчас была в темнице — вместе с Микасой и Жаном. Я знал, что она справится. Знал, потому что видел её в бою. Видел, как она двигается, как думает, как дерётся. Она была сильнее, чем кто-либо из нас. Если кто-то и мог вытащить Эрвина из этой крысиной норы, то это она. Но если нет… Я оборвал мысль. Если нет — я убью каждого, кто помешал. Каждого. Это не было угрозой. Это был план. Барабаны смолкли. Офицер на трибуне начал зачитывать приговор, но я не слушал. Слова не имели значения. Я смотрел на Дока — на то, как он откинулся в кресле, закинув ногу на ногу, самодовольный, уверенный в своей победе. Он думал, что всё идёт по плану. Пора было показать ему, что он ошибался. Я поднял руку. Резкий, короткий жест — сигнал. Через несколько секунд западный угол площади взлетел на воздух. Грохот. Столб огня и чёрного дыма поднялся над крышами, и в следующее мгновение площадь взорвалась криками. Толпа бросилась врассыпную — люди давили друг друга, опрокидывали корзины, сбивали с ног. Охрана замерла, оглядываясь в поисках источника взрыва. Палач на эшафоте обернулся, и его лицо под капюшоном исказилось ужасом. Я спрыгнул с колокольни. Тросы УПМ свистнули, впиваясь в каменную кладку ближайшего здания. Тело привычно ушло в полёт — вниз и вперёд, над головами мечущейся толпы. Я не спускался в самую гущу. Зачем? Там была давка, паника, крик. Я двигался поверху, вдоль стен, используя карнизы и балконы как опоры. Холодный воздух бил в лицо, но я не чувствовал его. Всё, что имело значение, было впереди. Палач стоял на эшафоте, всё ещё глядя на дымящийся западный угол. Он не заметил меня, пока не стало слишком поздно. Мой клинок вошёл ему в горло — быстро, чисто, без единого лишнего движения. Я даже не замедлился. Только увидел, как его глаза расширяются под капюшоном, как он хватается за шею, как колени подгибаются. Тело рухнуло с эшафота и глухо ударилось о булыжник. Толпа взвыла громче, и кто-то из зевак, стоявших слишком близко, поскользнулся на его крови. Охрана наконец пришла в себя. Двое солдат с алебардами бросились ко мне. Медленные. Неуклюжие. Первый замахнулся, но я уже был внутри его дистанции — удар локтем в висок, и он рухнул как подкошенный. Второй попытался ткнуть меня древком, но я перехватил алебарду, вывернул её против естественного сгиба, и она с хрустом сломалась о его же плечо. Он взвыл и отступил. Я не стал его добивать. Не было времени. Трибуны были в тридцати метрах. Я пересёк это расстояние за несколько секунд — два переброса тросов, короткий перелёт над головами охранников, и вот я уже стоял на краю помоста. Док был на нижней ступени лестницы. Он бежал — растолкал адъютантов, споткнулся о подол собственного мундира, но удержался на ногах и бросился к правительственному зданию. Крыса. Самая настоящая крыса. Двое полицейских преградили мне путь. Первый — совсем мальчишка, бледный, дрожащий, — выставил вперёд короткий меч. Я выбил оружие из его пальцев и ударил рукоятью клинка в висок. Он упал. Второй оказался старше и опытнее: он не стал ждать, а сам бросился в атаку, целясь мне в живот. Я ушёл в сторону, пропуская его выпад, и мой клинок чиркнул по его запястью. Кровь брызнула на камни. Он выронил меч и отступил, прижимая рану к груди. Док оглянулся. Наши взгляды встретились, и я увидел в его глазах страх — самый настоящий, животный, липкий страх. Но поверх него лежала ярость. Ярость человека, который привык побеждать и не мог поверить, что его загнали в угол. — Аккерман! — выкрикнул он, выхватывая пистолет. — Я знал, что ты придёшь! Он нажал на спуск, но я уже сместился в сторону. Пуля прошла мимо, впилась в деревянную балку. Я срезал ствол пистолета одним движением — клинок рассёк металл, как масло, и оружие отлетело в сторону, звякнув о камень. Док отшатнулся, выставив перед собой пустую руку. — Стой! Ты не понимаешь, что делаешь! Если убьёшь меня — тебя повесят! Всех повесят! У меня связи, у меня… — Твои люди уже мертвы, — прервал я его. Он осёкся. Его губы задрожали. На мгновение он стал тем, кем был на самом деле: старым, напуганным человеком, который всю жизнь прятался за чужими спинами. Потом его лицо исказилось злобой, и он выплюнул: — Твоя шлюха уже мертва, Аккерман. Соколова. И Микаса. И тот мальчишка. Мои люди убили их. Ты проиграл! Я смотрел на него. На то, как дрожит его кадык, как бегают глаза, как пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Он врал. Я знал, что он врал, — он сам не был уверен в том, что говорил. Но что-то внутри меня всё равно сжалось. Что-то холодное, тёмное. Я не впал в ярость. Ярость — это потеря контроля. А я не собирался терять контроль. Вместо этого я стал спокойнее. Почти ледяным. Удар был точным. Клинок вошёл ему в живот — неглубоко, ровно настолько, чтобы он почувствовал. Док захрипел, его колени подогнулись, и он начал оседать, но я придержал его за ворот мундира, не давая упасть. Наклонился к его уху. Он дрожал, пытался что-то сказать, но из горла вырывались только булькающие звуки. — Это от Эрвина, — произнёс я. — И от меня. Второй удар перерезал ему горло. Быстро. Чисто. Он даже не успел закричать. Я отпустил тело, и оно рухнуло на ступени, заливая алое сукно кровью. Секунду я стоял, глядя на него, — на этого человека, который погубил моего командора, который пытался купить меня, унизить, сломать. Потом отвернулся. Никакого торжества. Никакого удовлетворения. Только пустота. Площадь горела. Пока я разбирался с Доком, бой продолжался. Саша, как и ожидалось, не промахнулась — трое офицеров на дальнем конце площади лежали со стрелами в шеях. Ещё двое пытались укрыться за опрокинутой трибуной, но Конни и Грегор уже пробились к виселице и теперь рубили верёвки, расшвыривая остатки оцепления. Грегор был ранен — его левая рука висела плетью, но он всё ещё сражался, орудуя клинком одной правой. Кейджи я заметил на левом фланге — его силуэт мелькал в дыму, и каждый раз, когда он появлялся, кто-то падал. Полицейские, те, что ещё оставались в живых, отступали. Без Дока они потеряли всякую волю к сопротивлению. Я спрыгнул с трибуны и огляделся. Эшафот пуст. Верёвка перерезана, болтается на ветру обрывками. Значит, Эрвина на площади нет. Значит, Иоанна, Микаса и Жан должны были успеть. Они вытащили его. Я повернулся к точке сбора и замер. Из переулка, ведущего к темнице, вышли трое. Микаса. Жан. Иоанна. Они шли медленно. Не бежали. Не кричали. Не подавали знаков. Просто шли — усталые, израненные, покрытые кровью, — и в том, как они двигались, как опускали ноги на булыжник, было что-то неестественное. Что-то сломленное. Я знал эту походку. Так ходят люди, которые только что потеряли всё. Я смотрел на них и уже понимал. Они приближались, и с каждым их шагом пустота внутри меня росла. Я не двигался. Просто стоял у подножия трибуны, сжимая окровавленный клинок в опущенной руке, и ждал. Ждал, пока они подойдут. Ждал, пока кто-нибудь из них заговорит. Они молчали. И это молчание было страшнее любого крика. Микаса шла первой. Её лицо было разбито — глубокая рана над бровью, запёкшаяся кровь на щеке, разорванный рукав. Она держала клинок наготове, хотя вокруг уже не было врагов. Инстинкт. Привычка. Она не замечала этого. Её глаза, обычно холодные и сосредоточенные, сейчас смотрели в пустоту. Она опустила голову, когда встретилась со мной взглядом. Опустила. Первый раз на моей памяти. Микаса Аккерман никогда не опускала головы. Ни перед кем. Жан плёлся позади. Он хромал — правая нога едва слушалась, — и его лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Губа разбита, один глаз заплыл, на скуле — огромный синяк. Он прижимал руку к рёбрам, и я видел, что каждый вдох даётся ему с болью. Но он шёл. Сам. Никто не поддерживал его. Жан Кирштейн, который когда-то мечтал о спокойной жизни в военной полиции, сейчас выглядел как ветеран, прошедший через ад. Когда его взгляд встретился с моим, он отвёл глаза. Не сказал ни слова. Просто отвёл глаза. Иоанна шла последней. Её одежда — разорванная, грязная, пропитанная кровью — висела лохмотьями. На горле, прямо над воротником рубашки, я заметил следы. Тёмно-фиолетовые, почти чёрные отпечатки пальцев. Кто-то душил её. Кто-то сжимал её горло с такой силой, что оставил эти метки. Мои пальцы, державшие клинок, сжались ещё сильнее. Её волосы — длинные шоколадные пряди, которые я так часто перебирал, когда мы оставались одни, — спутались, слиплись от крови и пота. На щеке, там, где уже был шрам от моего кинжала, теперь красовался новый порез. Но страшнее всего были её глаза. Она подняла их на меня — свои глубокие карие глаза, которые я знал лучше, чем свои собственные. В них не было страха. Не было боли. Не было облегчения от того, что мы встретились. Только пустота. Та самая пустота, которую я видел в глазах солдат, потерявших всё на поле боя. Пустота, которая говорит: «Мы опоздали». Я всё понял. Без слов. Без объяснений. Просто посмотрел на неё и понял. «Эрвин мёртв». Мысль ударила, как молот по наковальне. Глухо. Тяжело. Я не покачнулся. Не упал на колени. Не закричал. Мои пальцы, сжимавшие рукоять клинка, побелели — кожа натянулась на костяшках так, что, казалось, вот-вот лопнет. Челюсти сжались, и я почувствовал, как желваки выступают на скулах. Взгляд, устремлённый на Иоанну, стал стеклянным. Я всё ещё видел её, но одновременно не видел ничего. Перед глазами встало лицо Эрвина — не то, измученное, в камере, а прежнее, живое. Как он сидел за своим столом и говорил: «Если это моя битва, я приму её». Как он кивнул мне, прощаясь в последний раз. Как он улыбнулся — той самой, едва заметной усмешкой, — и уехал в столицу. Я не попрощался. Я думал, что ещё успею. Что мы вытащим его, и я скажу ему всё, что не успел сказать за эти годы. Что он был лучшим командиром. Что я гордился им. Что я… Нет. Хватит. Эрвин мёртв. Я убил Дока слишком поздно. План, в который я верил, провалился в главном. Я стоял здесь, на горячей площади, с окровавленным клинком в руке, и понимал, что моя победа ничего не стоит. Что бы я ни сделал, его не вернуть. Я не плакал. Я не умею плакать. Но внутри что-то оборвалось — глухо, беззвучно, как лопается старая тетива. Я принял это. Принял, как принимал всё в своей жизни. Смерть Фарлана. Смерть Изабель. Смерть всего моего отряда. Теперь — смерть Эрвина. Я хоронил людей, которых любил, одного за другим, и каждый раз часть меня уходила вместе с ними. Но я продолжал стоять. Продолжал сражаться. Потому что это было единственное, что я умел. Иоанна сделала шаг ко мне. Потом ещё один. Она остановилась в полуметре — не пыталась обнять, не пыталась утешать. Она знала, что мне это не нужно. Просто стояла рядом. Её пальцы — холодные, дрожащие — коснулись моей руки. Легко. Почти невесомо. Я не отдёрнул руку. — Леви, — произнесла она. Голос был сиплым, сорванным — её горло, должно быть, горело после того, как её душили. — Он просил передать. Сказал, что гордился тобой. Всегда. С самого первого дня. Сказал, что ты был лучшим из нас. И приказал тебе беречь себя. И меня. — она замолчала, сглотнула. — Это были его последние слова. Я не ответил. Гордился. Лучший из нас. Беречь себя и её. Эти слова должны были что-то значить, но сейчас они проходили сквозь меня, как ветер сквозь пустой коридор. Я думал о том, что Эрвин умирал там, в темноте, в окружении врагов, а я был здесь, на площади, и убивал Дока. Что он, возможно, звал меня. А может, и нет. Может, он просто закрыл глаза и принял свою смерть так же, как принимал всё в своей жизни: с достоинством. Иоанна не убирала руку. Она стояла рядом, молча, и я чувствовал тепло её пальцев — единственное живое тепло в этом проклятом, пропитанном кровью и дымом месте. Я не повернулся к ней. Не сказал ни слова утешения. Я знал, что ей тоже больно, — она прошла через ад, чтобы вытащить Эрвина, и потеряла его в самый последний момент. Но сейчас у меня не было сил даже на то, чтобы просто обнять её. Всё, что я мог, — стоять и не падать. Микаса всё ещё стояла чуть поодаль, опустив голову. Её плечи были напряжены, и она не произнесла ни звука. Жан опирался на стену, тяжело дыша, и смотрел на дымящиеся руины площади. Он тоже молчал. Что тут скажешь? Я развернулся. Медленно, почти механически. Посмотрел на горящую площадь, на труп Дока, на своих людей, которые выжили. Потом перевёл взгляд на восток — туда, где за стенами, в далёком Марли, ждали те, кто послал сюда титанов. Те, кто создал всё это. Война не закончена. Док мёртв, но его хозяева живы. Эрвин оставил корпус на меня. И я не имею права останавливаться. Я пошёл вперёд. Сквозь дым, сквозь руины, сквозь тела. Не прочь — просто вперёд, к точке сбора, где ждали Ханджи и Моблит. Сзади слышались шаги — мои люди шли за мной. Я не оборачивался. Я знал, что они идут. Знал, что Иоанна рядом — чувствовал её присутствие, как тепло от костра. Знал, что Микаса, несмотря на опущенную голову, всё ещё сжимает клинок. Знал, что Жан, каким бы разбитым он ни был, не отстанет. Рассвет наступил, когда мы вышли за пределы площади. Солнце поднялось над крышами, заливая руины холодным, безжалостным светом. Я остановился у входа в заброшенный склад, где нас ждали, и в последний раз оглянулся. Площадь была в дыму. Виселица рухнула. Трибуны догорали. Тело Дока лежало на ступенях, и его кровь уже застывала на камне. Над всем этим висел запах гари, смешанный с утренним туманом. Где-то вдалеке закричала птица — одинокая, пронзительная нота, которая зависла в воздухе и затихла. Я развернулся и вошёл внутрь.