Глава 28. Выбор и клятвы

Вечер перед отбоем тянулся густой, вязкой тишиной, какая бывает только в осаждённом лагере. Штаб замер, притих, и даже вездесущие патрули военной полиции, казалось, устали и сбавили шаг. В воздухе пахло тревогой и старой пылью, а ещё — чем-то неуловимым, что появляется перед большой бурей. Я нашла Имир на прежнем месте — возле конюшни. Она опять сидела на тюке с соломой, спиной к деревянной стойке, и рассеянно перебирала пальцами гриву старой гнедой Марты. Свет единственного факела, воткнутого в кольцо у входа, падал на её лицо, делая резкие, почти мужские черты ещё более суровыми. В последние дни она выглядела иначе, чем обычно. Меньше сарказма, меньше колкостей. Словно какая-то внутренняя тяжесть давила на плечи, не давая дышать. Она не обернулась, когда я подошла, только хмыкнула: — Снова ты, Соколова. Ходишь за мной, как привидение. Что на этот раз? Опять будешь учить меня жизни? — На этот раз — нет, — я присела рядом, прямо на утоптанную землю, облокотившись спиной о тёплую деревянную перегородку. — На этот раз я пришла просить. Она медленно повернула голову. В её глазах, тёмных и глубоких, отразился свет факела — или, может, что-то иное, что-то, чего она никогда не показывала. — Просить? — переспросила она с кривой усмешкой. — Это что-то новенькое. Обычно ты раздаёшь советы и исчезаешь в темноте. Что случилось? Леви перестал справляться? — Леви справляется, — ответила я ровно. — Но есть кое-что, с чем могу справиться только ты. Я выдержала паузу, давая ей время насторожиться, приготовиться к чему-то неприятному. Имир всегда чуяла подвох за версту. Так было и сейчас: она напряглась, пальцы замерли в гриве лошади. — Завтра нас не будет, — продолжила я тихо. — Мы уходим, чтобы вытащить Эрвина. Ты знаешь об этом. — Догадываюсь. — В штабе останутся те, кто не может идти. Раненые, новобранцы. И Криста. Имир замерла. Её лицо осталось бесстрастным, но я заметила, как побелели костяшки пальцев, сжавших край соломенного тюка. — Ты хочешь, чтобы я присмотрела за ней, — произнесла она глухо. — Не просто присмотрела. Я хочу, чтобы ты защитила её любой ценой. Если сюда явятся военная полиция — убей их. Если кто-то из разведчиков попытается навредить ей — убей. Если Бертольд или Райнер, не дай бог, вернутся и попытаются её забрать — убей. — я подалась вперёд, понижая голос до шёпота. — Не отдавай Кристу никому, Имир. Что бы ни случилось, что бы ни произошло — она должна остаться в живых и быть здесь, когда мы вернёмся. Имир долго молчала. Смотрела на меня, потом на свои руки, потом снова на меня. — Ты просишь слишком многого, — произнесла она наконец. — Убить полицейского — преступление. Убить своего — предательство. Ты не можешь просто так взять и обещать, что всё, что я сделаю, сойдёт мне с рук. Ты не командир. — Нет, не командир, — согласилась я. — Но я знаю, что грядёт. Я знаю, что Криста — ключ ко всему. Если её убьют или похитят, всё рухнет. И я знаю, что ты — единственная, кто способна защитить её по-настоящему. Не из-за силы. Из-за того, что ты к ней чувствуешь. Имир резко вскинула голову, и в её глазах мелькнул тот самый опасный огонь, который я уже видела однажды. Но на этот раз в нём не было угрозы — только боль. — Ты не можешь гарантировать, что меня не повесят за это, — прошептала она. — Ты не можешь гарантировать, что меня не бросят в камеру, что не объявят изменницей, что… что Криста не отвернётся от меня, узнав, кто я. — Я гарантирую. Голос раздался из темноты, и из-за угла конюшни вышел Леви. Его шаги, как всегда, были беззвучными — только тень отделилась от стены и стала человеком. Я не знала, сколько он здесь стоял и сколько слышал, но по его лицу, спокойному и твёрдому, как клинок, было ясно: он слышал достаточно. Имир повернулась к нему, и в её глазах промелькнуло удивление. Леви редко появлялся вот так, без предупреждения, и ещё реже вмешивался в разговоры, которые касались чувств. — Я гарантирую, — повторил он, останавливаясь рядом со мной. — Всё, что ты сделаешь для защиты Кристы, не будет использовано против тебя. Ни командованием, ни судом, ни кем-либо ещё. Если придётся убить — ты убьёшь, и никто не посмеет тебя осудить. Это мой приказ как капитана Разведкорпуса. И моё слово как человека, у которого перед тобой должок. Он говорил негромко, но каждое слово падало как камень в воду. Имир смотрела на него, не мигая, и что-то в её лице дрогнуло. То ли недоверие, то ли надежда — трудно было разобрать. — Должок? — переспросила она, и в голосе промелькнула тень прежней насмешки. — Ты сражалась на нашей стороне. Ты не предала, когда могла. Этого достаточно, — ответил Леви. — Я не забываю своих. Долгая, напряжённая пауза. Потом Имир медленно, очень медленно выдохнула и кивнула. — Достаточно, — произнесла она. — Если ты даёшь слово, капитан, я его принимаю. — Вот и славно, — сказал Леви и, не добавив больше ни слова, снова отступил в тень, оставляя нас вдвоём. Имир проводила его взглядом, потом перевела глаза на меня. Теперь в них было что-то новое — не враждебность, не сарказм, а тихое, почти печальное понимание. — Значит, ты знаешь, кто я, — произнесла она. Это был не вопрос. — Да, — ответила я. — Я знаю. Имир, ты — девушка, которой не дали выбора. Тебя сделали тем, кем ты стала, без твоего согласия. Но сейчас мы тебе этот выбор даём. Мы не просим тебя быть героем. Не просим жертвовать собой. Мы просим тебя остаться с Кристой, защитить её и выжить. Это всё. Имир опустила взгляд на свои руки, исцарапанные и грубые, и долго смотрела на них, будто видела впервые. Когда она заговорила снова, голос был тихим, почти сиплым: — Ты знаешь, что я не заслуживаю её. Она слишком чистая, слишком добрая для такого чудовища, как я. — Ты не чудовище, — возразила я. — Ты — человек, который выжил. Это большая разница. И если ты думаешь, что Криста не видит, кто ты на самом деле, — ты ошибаешься. Она видит. И всё равно тянется к тебе. Имир не ответила. Только коротко, резко кивнула, и этот кивок был дороже любой клятвы. Я поднялась с земли, отряхнула колени и направилась к выходу из конюшни. У самого порога задержалась: — Имир. — Что? — Спасибо. Она не обернулась, но я услышала, как её тихий смешок смешался с тихим ржанием Марты. Ночью штаб накрыла особенная, предрассветная тишина — глубокая и вязкая, когда даже шаги часовых звучат громче обычного. Но мы не спали. Мы собирались. Леви бесшумно выскользнул из комнаты первым, проверил коридор, подал знак. Я следовала за ним, ступая мягко, как училась все эти месяцы. Он двигался впереди — тень в капитанском плаще, скользящая вдоль стены с той кошачьей лёгкостью, которая завораживала меня с первого дня. Я старалась не отставать. С каждым шагом я молилась, чтобы полицейские патрули оказались там, где мы ожидали, — у восточного крыла, у склада, подальше от конюшен. Мы миновали первый пост, притаившись за углом. Двое полицейских, лениво переговариваясь, прошли мимо, даже не взглянув в нашу сторону. Скрип их сапог по каменному полу звучал набатом в моих ушах, но они ушли. Мы двинулись дальше. У второго поста пришлось ждать дольше. Офицер с фонарём вышел на перекур, и Леви, не сбавляя хладнокровия, просто увлёк меня в боковой проход — туда, где воняло старыми тряпками и крысами. Мы стояли там, в полной темноте, прижавшись друг к другу, пока его шаги не стихли. Я чувствовала его дыхание у своего виска, чувствовала, как напряжены мышцы его груди под тканью рубашки, и, несмотря на весь страх, это придавало сил. — Спокойно, — прошептал он, хотя я не произнесла ни звука. — Почти пришли. Конюшня встретила нас запахом сена, лошадиного пота и того особого, терпкого духа, который появляется в помещениях, где много дерева и старой кожи. Внутри уже горел одинокий, приглушённый фонарь, и вокруг него собрались все, кого мы ждали. Микаса стояла, скрестив руки, прямая и безмолвная, как клинок, готовый обрушиться на врага. Жан нервно поправлял ремень УПМ, хотя снаряжение на нём сидело идеально. Конни, бледный и взъерошенный, держал за поводья двух лошадей, тихо что-то нашёптывая им. Саша Браус, в своём неизменном охотничьем азарте, проверяла сумки с провизией, но делала это молча, без обычных возгласов — серьёзная, сосредоточенная. Армин стоял рядом с ней, и в его голубых глазах читалась та же тревога, что и у всех, но, кроме неё, — острый, аналитический расчёт. Ханджи, как всегда, была в движении, но сегодня — на удивление тихо. Она перебирала какие-то склянки в своей бездонной сумке, и только по тому, как Моблит держался рядом, было ясно, что она нервничает не меньше нас. Рядом с ними, чуть в стороне, стояли ещё несколько разведчиков — Кейджи, Томас и пожилой ветеран по имени Грегор, на чьём лице застыло выражение человека, который идёт на смерть и знает это. И Эрен. Он стоял возле своей лошади, глядя перед собой тем самым отсутствующим взглядом, который в последние дни стал его вечной маской. Но когда Леви вошёл в круг света, Эрен встрепенулся, и его зелёные глаза сфокусировались на капитане. Леви сразу взял командование — коротко, без лишних слов. Он оглядел нас, пересчитал глазами и заговорил тихим, но таким голосом, что никто не посмел бы перебить. — Все знают свои задачи. Иоанна, Микаса и Жан идут в темницу. Я, Конни, Саша, Кейджи и Грегор — диверсия на площади. Ханджи и Моблит организуют отход. Армин остаётся на координации вместе с Ханджи. А ты, — он перевёл взгляд на Эрена, — остаёшься в штабе. Эрен дёрнулся, как от удара. — Но я могу помочь! — начал он, и в его голосе прорезался тот самый юношеский огонь, который, казалось, угас в нём много дней назад. — Я титан! Я могу… — Ты можешь остаться здесь и делать то, что я скажу, — оборвал его Леви безжалостно. — Твоя задача не менее важна. Ты будешь следить за военной полицией. Если они что-то заподозрят и попытаются взять штаб — ты должен будешь их сдержать. Кроме того, — он понизил голос, — Бертольд и Райнер всё ещё где-то там. Если они вернутся, или если ты заметишь хоть что-то подозрительное с их стороны, ты должен немедленно дать знать. И если дойдёт до драки — используй всё, что у тебя есть. Но из штаба не уходи. Криста должна быть в безопасности. Ты понял? Эрен смотрел на него несколько долгих секунд. Я видела, как в нём борются гнев, обида и понимание собственного долга. Потом он медленно, нехотя кивнул. — Да, капитан. Я понял. Леви не стал добавлять «хорошо» или «молодец». Он просто кивнул в ответ и отвернулся, уже раздавая следующие указания. Но я заметила, как его плечи на мгновение расслабились. Он доверял Эрену — возможно, больше, чем тот сам себе. Мы начали выводить лошадей. Копыта глухо стучали по утоптанному полу, сбруя позвякивала, и каждый звук казался предательски громким в предрассветной тишине. Я проверила подпругу на своей кобыле, похлопала её по шее, успокаивая, и уже собиралась сесть в седло, когда Леви остановил меня лёгким касанием руки. — Я догоню, — сказал он тихо. — Дайте мне минуту. Я кивнула и выехала из конюшни вслед за остальными. Уже отъезжая, я оглянулась — просто чтобы бросить последний взгляд на штаб, на тёмные окна, на силуэты патрульных, которые так ничего и не заметили. И увидела, как Леви подошёл к Эрену, стоявшему у дверей конюшни. Он положил руку ему на плечо — жест, который я видела у него редко, очень редко, — и что-то сказал. Эрен поднял на него глаза и кивнул. Не так, как раньше — угрюмо и неохотно, — а спокойно, даже с какой-то новой, взрослой уверенностью. Потом Леви развернулся и быстрым шагом направился к своей лошади, а Эрен остался стоять, глядя нам вслед. Я не стала спрашивать, о чём они говорили. Это было не моё дело. Но на душе почему-то стало чуть легче. Дорога до Митраса заняла ровно три часа. Мы гнали лошадей почти галопом, не жалея сил — ни своих, ни их. Холодный ночной ветер хлестал в лицо, выбивая слёзы из глаз, но никто не жаловался. Мы растянулись цепочкой по пустынной дороге, оставляя за спиной тёмные поля и спящие деревни. Копыта выбивали дробь, и этот ритм — быстрый, неумолимый — заглушал все мысли, кроме одной: «Успеть. Успеть. Успеть». Я скакала сразу за Леви, стараясь держаться вровень. Рядом, чуть поодаль, Микаса сидела в седле прямо, как статуя, и её лицо не выражало ничего, кроме холодной сосредоточенности. Жан периодически бросал взгляды на звёздное небо, сверяя направление — он взял на себя навигацию. Конни и Саша, как ни странно, молчали. Ханджи что-то бормотала себе под нос, но слов было не разобрать за ветром. Небо на востоке начало сереть, когда мы наконец въехали в предместья столицы. Улицы здесь были узкими, застроенными старыми складами и лачугами. В этот час город ещё спал — даже нищие на паперти не шевелились. Леви поднял руку, приказывая сбавить ход. Мы свернули в неприметный проулок, потом ещё один, и, наконец, остановились перед массивными деревянными воротами заброшенного склада. Он стоял на отшибе, в квартале от штаба военной полиции, и выглядел так, будто в него лет двадцать никто не заходил. Собственно, так и было — Ханджи нашла его через свои старые связи, ещё до того, как полиция начала шерстить штаб. Спешились быстро, тихо. Лошадей завели внутрь — в просторном помещении, пропахшем плесенью и старой мукой, для них уже было приготовлено место. Грегор и Кейджи остались с ними, а остальные собрались в центре, где на перевёрнутом ящике уже лежала карта города. Леви встал над картой, и мы окружили его. Свет единственного фонаря, который держал Моблит, падал на бумагу, выхватывая линии улиц, кружочки постов, крестики — места вероятных столкновений. В этом неровном, дрожащем свете лицо капитана выглядело старше обычного, и тени под его глазами казались глубже. Но голос, когда он заговорил, был всё тем же — резким, отрывистым, командным. — Сейчас пять утра. Казнь назначена на рассвете — это около семи. У нас есть два часа. Иоанна, Микаса, Жан — вы отправляетесь в темницу немедленно. Посты охраны и маршрут вы знаете. Если к половине седьмого вы не подадите сигнал — мы переходим ко второму пункту и берём Эрвина на площади. Он обвёл нас взглядом, задерживаясь на каждом, и в этом взгляде было нечто большее, чем просто проверка. Он прощался. Не навсегда — Леви никогда не верил в «навсегда», — но на случай, если что-то пойдёт не так. — Ханджи, Армин, вы остаётесь здесь, — продолжил он. — Координируете операцию. Следите за сигналами, держите связь с наблюдателями, которых Пиксис расставил вокруг площади. Если услышите, что началась стрельба или крики — значит, мы перешли ко второму пункту. Тогда действуйте по плану «Б». — Понял, — кивнул Армин. Его голос дрогнул, но взгляд оставался твёрдым. — И ещё, — Леви на мгновение заколебался, что для него было несвойственно. — Если всё пойдёт к чёрту и мы не вернёмся… — он осёкся, и я увидела, как Ханджи сжала зубы, — …тогда ты, Армин, берёшь командование на себя. Ты лучший стратег среди нас. Ты знаешь, что делать. Ты понял? Армин побледнел, как полотно. На мгновение мне показалось, что он сейчас расплачется или закричит, но он только сглотнул и ответил: — Да, капитан. Я понял. Леви кивнул и выпрямился. В тишине старого склада его фигура, освещённая дрожащим светом фонаря, выглядела почти монументально — последний бастион перед бездной. Я смотрела на него и понимала, что люблю его сейчас ещё сильнее, чем когда-либо. Потому что он был готов идти до конца. Потому что он не боялся. Или, возможно, боялся, но не позволял этому страху управлять собой. — Всё, — сказал он. — Вы знаете свои задачи. Сделаем это. И мы начали расходиться — каждый к своему делу, каждый к своей части плана, который мог спасти или погубить нас всех. Я задержалась у выхода, поправляя ремень УПМ, и Леви, проходя мимо, на секунду коснулся моего плеча. — Будь осторожна, — произнёс он тихо, так, чтобы никто не слышал. — Ты тоже, — ответила я. И мы разошлись — он к площади, я к темнице, — но что-то между нами осталось, какая-то невидимая нить, натянутая до предела и готовая лопнуть, но всё ещё держащаяся. Держащаяся, пока мы живы. Без четверти шесть мы вышли из тени заброшенного склада. Небо над Митрасом только начинало сереть, но здесь, в лабиринте узких улочек, было ещё совсем темно. Фонари горели редко, и в их дрожащем свете мостовые казались мокрыми, хотя дождя не было. Просто холод. Просто сырость, проникающая под одежду, липнущая к коже. Я шла последней. Не потому что боялась — потому что так требовала роль. Микаса, как самый быстрый и смертоносный боец из нас троих, двигалась первой. Её поступь была бесшумной, несмотря на высокие сапоги, и в этом сером предрассветном сумраке она выглядела призраком — бледное лицо, тёмные волосы, холодный взгляд. Жан держался сразу за ней, на полшага сбоку, чтобы в любой момент прикрыть её или, наоборот, выйти вперёд. На нём был лёгкий доспех, а на поясе, помимо клинков УПМ, висел короткий нож и пара металлических скоб — ими он вскрывал замки. Он нервничал, я чувствовала это по тому, как он то и дело поправлял ремень, но внешне держался молодцом. Я замыкала цепочку. Моя задача была простой: следить за тылом, прикрывать и не дать никому подкрасться сзади. Но я знала, что Леви поставил меня сюда не только ради этого. Я знала планировку темницы — не потому что видела её, а потому что помнила из манги, из описаний, из скупых строчек, которые теперь стали реальностью. Если что-то пойдёт не так, именно я должна была найти альтернативный выход. Штаб военной полиции возвышался над кварталом мрачной серой громадой. Здание было старым, построенным ещё до появления Разведкорпуса, и от него веяло холодом и властью. Мы подошли не с парадного входа — там круглосуточно дежурили часовые, — а с восточной стороны, где располагалась старая пристройка. По данным Ханджи, именно здесь находился вход в подвальные помещения, который использовали для доставки заключённых. Первый пост мы увидели издалека. Двое полицейских стояли у тяжёлой дубовой двери, лениво переговариваясь. Один курил, выпуская дым в серое небо, другой опирался на алебарду и, кажется, клевал носом. Они не ожидали нападения. Они вообще ничего не ожидали в такую рань. Микаса оглянулась на меня, и я кивнула. План был простым, но требовал синхронности. Жан отвлёк бы их шумом с другой стороны, а мы с Микасой ударили бы одновременно. Жан исчез в переулке, и через несколько секунд с противоположной стороны раздался грохот — он опрокинул какую-то деревянную тару. Оба полицейских вздрогнули, тот, что курил, выронил сигарету. — Какого чёрта? — пробормотал он и шагнул в темноту. Микаса ударила первой. Она вылетела из тени как молния — ни звука, ни шороха, только смазанное движение. Её кулак, усиленный весом всего тела, врезался в висок курильщика с глухим, отвратительно знакомым стуком. Глаза мужчины закатились, ноги подкосились, и он начал заваливаться набок, но Микаса уже переключилась на второго — тот едва успел приоткрыть рот для крика, когда второй удар, на этот раз локтем в челюсть, погасил его сознание, как свечу. Всё заняло от силы четыре секунды. Оба тела лежали на земле, обмякшие, но живые. Микаса наклонилась, проверила пульс у каждого, коротко кивнула — чисто. — Оттащи их в тень, — скомандовал Жан, появляясь из переулка. Мы вдвоём быстро сволокли бесчувственные тела за груду старых ящиков, туда, где их не увидят до смены караула. Внутри было темно и пахло сырым камнем. Лестница уходила вниз крутыми, вытертыми тысячами ног ступенями. Мы спускались быстро, но осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Где-то капала вода. Где-то скрипели половицы над головой — наверху просыпался персонал. Следующий пост мы встретили на развилке коридора. Здесь было уже светлее — несколько масляных ламп на стенах разгоняли мрак, но делали тени длинными и обманчивыми. Трое полицейских. Один сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, двое других стояли у двери, ведущей вниз, в подземные камеры. У этих двоих были не алебарды, а короткие мечи на поясе, и вид у них был более боевой. Охрана внутреннего периметра. — Трое, — прошептала Микаса, прячась за углом. — Один за столом, двое у двери. — Я беру сидячего, — сказал Жан, доставая короткую дубинку, обмотанную кожей. — Вы — тех двоих. Без шума. Микаса кивнула и повернулась ко мне. — Готова? Я сжала рукоять клинка. Мы не собирались убивать этих людей — не здесь, не сейчас. Они были просто солдатами, которые выполняли приказ. Но выбора не было. — Готова. Мы вышли из-за угла одновременно. Микаса, как всегда, первой. Она преодолела расстояние до двери в три стремительных шага и, прежде чем кто-то из охранников успел отреагировать, её нога описала короткую, сокрушительную дугу и врезалась в голову первого. Удар был настолько сильным, что его тело, даже не успев закричать, отлетело к стене и сползло вниз, как тряпичная кукла. Я атаковала второго — рукоятью клинка, не лезвием, — целясь в основание черепа. Мужчина дёрнулся, попытался отшатнуться, но я была быстрее. Глухой удар — и он осел на пол, потеряв сознание ещё в падении. Жан тем временем уже стоял над столом. Сидевший — молодой парень с прыщавым лицом, совсем ещё мальчишка — даже не понял, что произошло. Жан просто обхватил его шею сгибом локтя и сжал, пережимая сонную артерию. Парень захрипел, задёргал ногами, но через несколько секунд обмяк и затих. — Спи, — прошептал Жан, опуская его голову на стол. — Ты не виноват. Мы двинулись дальше. Лестница уходила всё глубже, и воздух становился всё тяжелее, пропитываясь запахом гнили, испражнений и того особого, кислого духа, который бывает только в подземельях, где люди живут без света и надежды. Стены здесь были грубо отёсаны, а вместо ламп горели редкие факелы, чадящие и бросающие на камни пляшущие тени. Где-то внизу раздавались голоса — хриплые, надтреснутые, — и время от времени глухой металлический лязг цепей. — Почти пришли, — тихо сказала я, сверяясь с мысленной картой. — За этим поворотом будет вход в тюремный блок. Микаса обернулась на меня. Её лицо было бесстрастным, но в тёмных глазах горел холодный огонь. Она напоминала мне хищника, идущего по следу, — ни страха, ни сомнений, только сосредоточенная, смертоносная готовность. Мы завернули за угол и оказались в длинном, плохо освещённом коридоре, по обеим сторонам которого тянулись решётки. Камеры. В каждой — по несколько человек. Грязные, оборванные, со спутанными волосами, они сидели на гнилой соломе или прямо на каменном полу. Вонь здесь стояла такая, что у меня защипало в носу, а к горлу подкатила тошнота. И всё же это были люди. Живые. Некоторые подняли головы при нашем появлении, некоторые остались лежать без движения — то ли спали, то ли умерли, трудно было понять. В тусклом свете факелов их лица казались измождёнными, почти нечеловеческими. — О, глядите-ка, — раздался хриплый голос из ближайшей камеры. — Свеженькие. Да ещё и бабы. Эй, красотка! — мужик с грязными, слипшимися волосами и щербатым ртом прижался лицом к решётке, разглядывая Микасу. — Что такая хорошенькая делает в этой дыре? Может, зайдёшь, составишь компанию? У меня тут уютно. Микаса даже не замедлила шаг. Её спина оставалась прямой, а взгляд — устремлённым вперёд. — А вторая! — подхватил кто-то из камеры напротив, разглядывая меня. — Смотри, какая фигурка! И волосы — шоколад, настоящий шоколад! Иди сюда, милая, я тебя угощу… Я сжала зубы. Мы пришли сюда не за тем, чтобы реагировать на оскорбления. Но это было нелегко. Каждое слово, каждый сальный смешок липли к коже, как грязь. Жан, шедший между нами, молчал, но я видела, как его челюсти сжимались при каждом новом выкрике. Когда мы проходили мимо камеры, где сидел особенно наглый заключённый — лысый, с татуировками на предплечьях и бешеными глазами, — он вдруг просунул руку сквозь прутья и нагло, с размаху, хлопнул Микасу по ягодице. Звук получился громкий, шлепок эхом разнёсся по коридору. Заключённый загоготал: — Вот это задница! Я бы за неё убил! Микаса замерла. Её плечи напряглись, рука легла на рукоять клинка. Но быстрее оказался Жан. Я даже не увидела, как он среагировал, — просто услышала хруст. Он схватил руку заключённого, ещё не успевшую скрыться за прутьями, и одним точным, безжалостным движением вывернул её под неестественным углом. Хруст ломающейся кости перекрыл смех, и заключённый взвыл — высоко, пронзительно, по-звериному. Его тело обмякло, он рухнул на колени, прижимая сломанную руку к груди и воя от боли. — Ещё раз, — произнёс Жан ледяным голосом, наклоняясь к самой решётке, — и я сломаю тебе вторую. И третью, если понадобится. Ты меня понял? Заключённый захлебнулся собственным криком. Другие камеры притихли. Смешки стихли, и в коридоре воцарилась тишина, нарушаемая только тихим, жалобным скулежом. — Идём, — коротко бросила Микаса, и в её голосе не было ни благодарности, ни одобрения. Но когда она проходила мимо Жана, я заметила, как её пальцы едва заметно, почти невесомо коснулись его запястья. Жан ничего не сказал, но, кажется, покраснел даже в этом полумраке. Самая дальняя камера. В конце коридора, отделённая от остальных тяжёлой решёткой с дополнительным замком. Здесь не было факелов — только слабый свет, просачивающийся из коридора. И в этом сумраке, прикованный цепями к стене, сидел Эрвин. Я замерла на мгновение, увидев его. Точнее, того, кто от него остался. Его светлые волосы, всегда аккуратно зачёсанные, теперь свалялись в грязные космы. Лицо, осунувшееся и измождённое, покрывали синяки и ссадины — его явно били, и били жестоко. Одежда, когда-то бывшая формой Разведкорпуса, теперь была разорвана и пропитана кровью и грязью. Он сидел на холодном каменном полу, прислонившись к стене, и его глаза были закрыты. Но он дышал. Тяжело, хрипло, но дышал. — Эрвин, — прошептала я, и это имя сорвалось с губ раньше, чем я успела подумать. Он медленно, с огромным усилием поднял голову. Его голубые глаза, когда-то ясные и пронзительные, теперь смотрели мутно, с трудом фокусируясь. — Ты… — голос был сиплым, едва слышным. — Глупая… зачем ты пришла… Зачем… — За тобой, — ответила я. — Молчи. Жан, замок. Жан уже возился с решёткой, орудуя своими скобами. Замок был старым, ржавым, но сложным — видно, его меняли недавно. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем раздался долгожданный щелчок. — Есть, — выдохнул он, распахивая дверь. Мы вошли в камеру. Внутри воняло кровью и немытым телом, и я стиснула зубы, подавляя рвотный позыв. Микаса уже склонилась над цепями, перерезая их клинком. Лезвие, способное разрубить титанью плоть, легко справилось с металлом. Цепи упали с лязгом, и Эрвин, лишённый опоры, начал заваливаться вперёд. Жан подхватил его, не дав упасть. — Глупая… — повторил Эрвин, и я поняла, что он бредит. Его сознание плавало где-то между явью и забытьём. — Ты не должна была… Зачем… Я недостоин… Я отправлял людей на смерть… Столько людей… Ты не должна рисковать… такой, как ты… за такого, как я… — Заткнись, Эрвин, — произнесла я, но без злобы. — Ты идёшь с нами, и это не обсуждается. Он поднял на меня мутные глаза, и в них на мгновение промелькнуло узнавание. — Иоанна… — прошептал он. — Ты всё-таки пришла… — Пришла, — я взяла его за руку — холодную, грязную, израненную. — А теперь помолчи и дай нам тебя вытащить. Микаса и Жан подняли его на ноги. Он пошатнулся, едва не рухнув снова, но они удержали. Я развернулась к выходу из камеры, уже прикидывая маршрут отхода, и в этот момент услышала звук. Топот. Много ног. И голос — спокойный, почти насмешливый, разнёсшийся эхом по коридору: — Вот ты и попалась, Соколова. Я шагнула вперёд, заслоняя собой проход. Жан и Микаса замерли за моей спиной, всё ещё поддерживая Эрвина. В коридоре, перекрывая путь к выходу, стояли трое. Двое молодых — парни лет двадцати пяти, широкоплечие, в тёмной гражданской одежде, — и один постарше, лет сорока пяти, с сединой на висках и холодными, ничего не выражающими глазами. Он стоял чуть впереди, и на его губах играла та самая, знакомая до тошноты усмешка превосходства. Я узнала их мгновенно. Не по лицам — по ауре. По тому, как они держались. По тому, как воздух вокруг них будто сгущался, становясь тяжелее. Это были не полицейские. Это были свои — из того же места, откуда пришла я. «Восемь». Те, кто называл себя потомками Аккерманов и королевской семьи. Те, кто считал себя вершителями судеб. — Повеселимся, дамы? — произнёс старший, и его голос был сладким, как патока, и острым, как лезвие, спрятанное в рукаве. — А мы как раз заскучали. Воздух в подземелье сгустился до звона в ушах. Трое. Двое молодых и один старый, с сединой на висках и глазами, похожими на замёрзшую грязь. Я не знала их имён, но в том, как они стояли — расслабленно, почти лениво, перекрывая единственный выход из коридора, — чувствовался опыт. Не полицейская муштра. Не солдатская выучка. Это было нечто иное — то, чему учили там, откуда я пришла. Боевые искусства, отточенные десятилетиями практики. Система. Дисциплина. Смерть, упакованная в красивые движения. Старший шагнул вперёд, и я увидела, как его глаза скользнули по мне — оценивающе, почти ласково. Он не смотрел на Микасу. Не смотрел на Жана. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то личное, что-то, от чего холодок пробежал по позвоночнику. — Соколова, — произнёс он, растягивая мою фамилию, как вязкую патоку. — А я всё гадал, когда же мы встретимся. Ты стала настоящей легендой среди наших. Девушка, которая переписала канон. Девушка, которая влюбила в себя капитана и командора. Девушка, которая убила одного из нас в столице. — Он сам напросился, — ответила я, не отводя взгляда. — О, я знаю, — он усмехнулся. — Петер всегда был импульсивным. Но ты, дорогая, — ты совсем другое дело. Ты расчётливая. Опасная. И невероятно красивая. — его голос стал почти интимным. — Знаешь, я бы с удовольствием провёл с тобой вечер. Но, боюсь, у нас плотный график. — Ты много болтаешь, — бросила я, сжимая рукоять клинка. — А ты много дерзишь. Это мне тоже нравится. Он атаковал первым. Без предупреждения, без сигнала — просто сорвался с места, и расстояние между нами схлопнулось в долю секунды. Я едва успела уйти с линии удара, пропуская его кулак в миллиметре от виска. Воздух свистнул. Он был быстр — очень быстр, — и его техника отличалась от всего, что я видела в этом мире. Карате. Дзюдо. Тайский бокс. Всё смешалось в единый, смертоносный поток, и первый же его лоу-кик, врезавшийся в моё бедро, отозвался такой болью, что на мгновение потемнело в глазах. — Нравится? — выдохнул он, переходя в серию прямых ударов. — Это только разминка, детка. Я блокировала. Уклонялась. Контратаковала. Мой кулак достиг его челюсти — хороший, чистый апперкот, — но он принял его так, будто это был дружеский шлепок. Только ухмыльнулся, сплюнул кровь на каменный пол и снова бросился вперёд. Мы двигались по коридору в смертельном танце. Я пропустила ещё один удар — на этот раз в солнечное сплетение, и мир на секунду почернел. Дыхание перехватило, я согнулась пополам, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу. Но он не дал мне передышки. Его локоть обрушился на мой позвоночник, и я рухнула лицом в грязь, ударившись подбородком о камень. Во рту лопнуло что-то солёное. Кровь. — Уже устала? — его голос был полон насмешки, пока он наматывал мои волосы на кулак и рывком поднимал меня на колени. — А ведь это только начало. Я закричала — не от боли, от ярости. И этот крик придал мне сил. Я ударила локтем назад, вслепую, и попала во что-то мягкое — его лицо. Хватка ослабла, и я откатилась, хватая ртом спёртый воздух подземелья. В глазах двоилось, но я заставила себя встать. Нельзя лежать. Нельзя сдаваться. Позади меня, в нескольких метрах, был Эрвин, который едва дышал. Позади меня была Микаса, сражающаяся со своим противником. Позади меня был Жан, который отдавал последние силы, чтобы не упасть. Краем глаза я видела, как Микаса сражается со вторым — тем, что помоложе. Их бой походил на танец двух змей — стремительный, точный, смертельный. Микаса была быстрее, но её противник явно знал, как работать против Аккерманов. Он держал дистанцию, не давая ей использовать скорость, осыпал её градом ударов издалека, а когда она сокращала разрыв, встречал жёсткими блоками и немедленно контратаковал. Я увидела, как он провёл захват за шею, пытаясь бросить Микасу через бедро, но она извернулась в воздухе, как кошка, и приземлилась на ноги, тут же нанеся ответный удар ногой в голову. Её пятка врезалась в его висок с глухим стуком, и он пошатнулся, но устоял — лишь мотнул головой, разбрызгивая кровь с рассечённой брови, и оскалился в дикой усмешке. Его кулак врезался ей в рёбра — раз, другой, третий — каждый удар был, как выстрел, и я слышала, как Микаса сдавленно выдохнула, но не отступила. Её глаза оставались холодными, а движения — точными, даже когда она сплюнула кровь на камень. Она была машиной. Она была ангелом смерти. И я знала, что она не проиграет. А Жан… Жан проигрывал. Я видела это по тому, как он отступал, как его блоки становились всё медленнее, как его дыхание перешло в хрип. Его противник — тот, что помладше, но не менее жестокий, — был крупнее, тяжелее, и он бил, как кувалдой, каждый удар сотрясал тело Жана, заставляя его шататься. Удар в грудь отбросил его на решётку камеры, и ржавые прутья впились ему в спину. Он закричал — сдавленно, сквозь стиснутые зубы, — но тут же оттолкнулся, уходя от следующего удара, который разнёс бы ему череп. Кулак врага врезался в каменную стену, и я услышала хруст — то ли камня, то ли костей, трудно было сказать. — Жан, держись! — крикнула я, но мой собственный противник снова бросился на меня. Он схватил меня за горло. Его пальцы, сильные, как стальные канаты, сомкнулись на моём горле, перекрывая воздух. Я захрипела, вцепилась в его запястья, пытаясь разжать хватку, но бесполезно — он был сильнее. Он прижал меня к стене, и моя спина ударилась о холодный камень так, что искры посыпались из глаз. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. — Тише, тише, — прошептал он, почти нежно. — Не дёргайся. Ты будешь моей. Может, даже не после смерти. Может, я возьму тебя прямо здесь, пока ты ещё тёплая. Как тебе такая перспектива, а, Соколова? — его дыхание, горячее и влажное, коснулось моего уха, и меня передёрнуло от отвращения. — Твоё тело такое красивое, даже в этой грязи. Я буду иметь его. Медленно. Ты будешь умолять о смерти, но я не дам тебе умереть. Я буду наслаждаться каждым твоим криком. Мои лёгкие горели. В висках стучало. Перед глазами плыли тёмные пятна, и где-то на периферии сознания я слышала крики Жана и звон клинков Микасы. Но его голос, этот мерзкий, вкрадчивый шёпот, пробивался сквозь всё, как яд. Мышцы слабели, тело отказывалось подчиняться. Но не разум. Никогда не разум. Я перестала бороться с его хватом. Мои руки, до этого безуспешно пытавшиеся разжать его пальцы, вдруг обмякли. Он почувствовал это и ухмыльнулся — эта ухмылка победителя была последним, что он успел сделать перед тем, как я упёрлась ногами в стену за моей спиной. Он не ожидал этого — не ожидал, что жертва, задыхающаяся в его руках, вдруг начнёт сопротивляться иначе. Я оттолкнулась. Сильно. Всем телом. Наш общий вес перенёсся назад, и мы рухнули на каменный пол. От удара его хватка ослабла ровно настолько, чтобы я могла сделать судорожный вдох — воздух ворвался в лёгкие, обжигая и одновременно спасая. И тогда я ударила. Не в лицо. Не в корпус. В трахею. Ребром ладони, резко и точно. Это был отчаянный, почти самоубийственный удар, нацеленный туда, где горло наиболее уязвимо. Хрящи хрустнули под моей рукой, и этот звук был отвратительным и сладким одновременно. Мой противник захрипел, его глаза расширились от шока, руки разжались, и он отшатнулся, хватаясь за шею. Из его горла вырвался булькающий звук — он пытался вдохнуть, но воздух проходил с трудом. Я отползла. Задыхаясь, кашляя, чувствуя, как по горлу разливается огонь. В висках стучало, перед глазами плавали тёмные пятна, но я ползла. К стене, где лежали сброшенные цепи Эрвина. Мои пальцы нащупали холодный металл — тяжёлые, грубые звенья, покрытые ржавчиной и засохшей кровью. Цепи, которые сковывали командора, теперь станут моим оружием. Старый хрыч уже приходил в себя. Он поднялся, всё ещё держась за горло, и его глаза, налитые кровью, уставились на меня с такой яростью, что, казалось, могли испепелить. Он бросился вперёд, схватил меня за волосы и рванул вверх, заставляя встать на колени. Боль прострелила кожу головы тысячей игл, и я закричала, не в силах сдержаться. Он снова ударил — на этот раз ногой в живот, и меня скрутило, выворачивая наизнанку. Я упала на бок, хватая ртом воздух, и услышала его шаги. — Сука, — просипел он. — Ты сломала мне трахею. Ты заплатишь за это. Я не просто убью тебя. Я разорву тебя на части. Я буду отрезать от тебя по кусочку, пока ты не взмолишься о пощаде. Он наклонился и снова схватил меня за волосы, наматывая их на кулак. Я почувствовала, как пряди трещат, вырываясь с корнем. Он потащил меня вверх, заставляя подняться на ноги. Мои колени дрожали, перед глазами всё плыло, но где-то глубоко внутри горел огонь. Холодный, расчётливый, смертоносный. Я ждала. Ждала момента. И он настал. Когда он потянул меня вверх, я использовала его силу. Моё тело, до этого безвольное, вдруг ожило. Я резко развернулась, выкручивая корпус, и тяжёлая цепь, зажатая в моей руке, описала короткую дугу. Он не ожидал. Цепь обвилась вокруг его шеи, как ручная змея. Я рванула концы в разные стороны, затягивая петлю. Мои колени упёрлись ему в спину, и я тянула, тянула, чувствуя, как мышцы на руках горят, как дрожат пальцы, но не ослабляя хватки. Он захрипел. Его руки вскинулись, ногти царапали металл, но цепь уже впилась в кожу, передавливая горло. Он бил локтями назад, попадая мне по рёбрам, и каждая вспышка боли была как удар молнии, но я не отпускала. Его движения становились всё слабее, всё более хаотичными. Рывки перешли в судороги. Булькающие звуки — в тихое, жалобное сипение. Я чувствовала его агонию каждой клеточкой своего тела. Его ноги задёргались, каблуки застучали по камню, выбивая дробь. Из его горла вырывались влажные, хрипящие звуки — уже не слова, а предсмертные конвульсии. Его тело обмякло, но я продолжала сжимать цепь ещё несколько секунд, не доверяя, не веря. Только когда его руки безвольно упали, а голова свесилась набок, я разжала пальцы. Цепь со звоном упала на камень. Тело рухнуло лицом вниз и больше не двигалось. Я поднялась на ноги, шатаясь. Горло горело, во рту стоял металлический привкус крови, смешанный с чем-то кислым. Взгляд метнулся к Микасе. Она как раз заканчивала свой бой — её противник лежал на полу, и его рука была вывернута под неестественным углом, а изо рта вытекала струйка крови. Микаса стояла над ним, тяжело дыша, с разбитым лицом и кровоточащей раной на плече, но живая. В её руке был зажат окровавленный клинок — она, видимо, всё-таки пустила его в ход. Я увидела, как она вытерла лезвие о штанину и убрала в ножны, прежде чем обернуться ко мне. Её глаза — холодные, тёмные — встретились с моими, и она коротко кивнула: «В порядке». Я знала, что она не скажет больше ни слова. Жан всё ещё держался. Его противник, тот самый здоровяк, теперь действовал более осторожно, видя, что его напарники повержены. Но он по-прежнему теснил Жана к стене, нанося удары, от которых тот уворачивался с трудом. Лицо Жана превратилось в кровавую маску, левый глаз заплыл, из рассечённой брови текла кровь, заливая глаз. Его рубашка была разорвана на груди, и сквозь прорехи виднелись огромные кровоподтёки. Но он всё ещё стоял. Всё ещё поднимал кулаки. Всё ещё пытался блокировать. — Жан! — крикнула Микаса, и в её голосе впервые за всё время прозвучало что-то, кроме холода. Не паника — скорее, приказ. Жан услышал. Он собрал последние силы и провёл приём, который я не ожидала от него увидеть. Когда здоровяк замахнулся для очередного сокрушительного удара, Жан не стал блокировать — он шагнул вперёд, внутрь дистанции, и резко, почти молниеносно, ударил локтем в челюсть. Противник пошатнулся, и этого мгновения хватило. Жан подсел, захватил его ногу и рванул на себя, опрокидывая на спину. Здоровяк рухнул, ударившись затылком о камень, и Жан тут же навалился сверху, добивая. Его кулаки — разбитые, окровавленные — врезались в лицо врага снова и снова, пока тот не затих. Я бросилась к ним. Ноги заплетались, перед глазами плыло, но я заставила себя двигаться. Микаса уже стояла над Жаном, положив руку на его плечо, не давая ему продолжать избиение уже бессознательного тела. — Хватит, — сказала она тихо. — Он готов. Жан замер. Его руки дрожали, грудь тяжело вздымалась. Он посмотрел на Микасу, потом на меня, и его разбитые губы растянулись в подобии улыбки. — Я… сделал это, — прошептал он. — Я не сдался. — Ты молодец, — сказала я, и это было искренне. — А теперь помоги поднять его. Мы уходим. Я обернулась к Эрвину. Он сидел у стены, куда его успел прислонить Жан перед началом схватки. Его лицо было серым, как пепел, но глаза — те самые голубые глаза — смотрели на меня. Смотрели с выражением, которое я не могла разобрать: гордость? Ужас? Любовь? Всё вместе? Он видел бой. Видел, как я убила человека голыми руками и цепью. Видел, как Жан, мальчишка, которого он тренировал, стоял до последнего. Видел, как Микаса расправилась с врагом с холодной, безжалостной точностью. — Ты… — прошептал он, когда я опустилась рядом с ним на колени. — Ты жива… — Жива, — хрипло подтвердила я, беря его за руку. Она была холодной, но в ней ещё теплился пульс — слабый, неровный, но живой. — И ты будешь жить. Мы вытащим тебя. Обещаю. — Глупая… — повторил он, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на слёзы. — Ты рисковала… ради меня… Зачем? — Потому что ты — Эрвин Смит, — ответила я. — И ты ещё нужен этому миру. А теперь заткнись и дай нам тебя вытащить. Он попытался что-то ответить, но сознание покинуло его. Его голова упала на грудь, и только слабое, прерывистое дыхание говорило о том, что он ещё с нами. Жан, шатаясь, подошёл к нам. Его лицо было разбито в кровь, один глаз заплыл, но он улыбался — криво, болезненно, но улыбался. Микаса уже стояла на страже, глядя в сторону лестницы. Оттуда доносились далёкие крики и топот — кажется, убежавший поднял тревогу. — У нас мало времени, — сказала она. — Нужно идти. Сейчас. Я посмотрела на тела врагов, разбросанные по коридору. Двое мертвы. Один без сознания. Я не чувствовала торжества — только усталость. Но где-то в глубине, под слоями боли, горело мрачное удовлетворение. Они пришли за нами. И поплатились. — За мной, — скомандовала я, подхватывая Эрвина под руку. Жан взялся с другой стороны. Микаса двинулась вперёд, расчищая путь. Каждый шаг давался с трудом. Мои рёбра ныли, горло горело, перед глазами всё ещё плыло. Но я шла. Потому что не могла остановиться. Потому что позади было тело врага, а впереди — свобода. Для Эрвина, для нас, для всех. Мы почти добрались до лестницы. Воздух наверху уже пах по-другому — не гнилью и сыростью, а пылью, металлом и холодом приближающегося рассвета. Микаса поднималась первой, проверяя путь. Жан, шатаясь, тащил Эрвина, а я прикрывала тыл. Каждый шаг давался с боем — мои избитые ноги гудели, горло саднило, а грудь сжимало так, будто на неё положили бетонную плиту. Но я шла. Мы все шли. Именно тогда я увидела движение. Один из полицейских, тот, которого Микаса вырубила первым — ударом в висок, точным и безжалостным, — зашевелился. Он лежал у стены, в тени, и я не заметила бы его, если бы не скрежет камня под его ладонью. Он поднимался. Медленно, неестественно, как сломанная кукла, которую кто-то дёргает за ниточки. Его глаза, ещё мутные от боли, смотрели в пустоту. Он явно не понимал, где находится и что произошло. Но его рука уже сжимала пистолет. Маленький, короткоствольный, из тех, что носят офицеры военной полиции для ближнего боя. Я открыла рот, чтобы крикнуть — «Микаса!», «Жан!», что угодно, — но звук застрял в горле. Время замедлилось. Превратилось в густую, вязкую патоку. Я видела, как его палец, дрожащий и неуверенный, ложится на спусковой крючок. Как его рука поднимается, словно сама по себе, и дуло нацеливается на Эрвина. Не на меня. Не на Микасу. На него. Я бросилась вперёд. Ноги оттолкнулись от камня, тело метнулось, пытаясь закрыть Эрвина собой. Но я была слишком медленной. Слишком израненной. Слишком далеко. Выстрел прогремел в замкнутом пространстве, ударив по ушам, отразившись от стен, заметавшись эхом. Звук был таким громким и таким чуждым этому месту, что на мгновение всё замерло. Даже крики наверху стихли. Голова Эрвина дёрнулась. Резко, неестественно, словно от удара невидимой руки. Я видела, как его тело, которое мы с Жаном с таким трудом тащили, вдруг обмякло, стало чужим и тяжёлым. Жан не удержал его — пальцы разжались, и Эрвин начал заваливаться назад. Медленно, словно падающее дерево, его спина ударилась о каменный пол. Глухой стук. И тишина. Я опустилась на колени рядом с ним. Мои руки, дрожащие, грязные, в чужой крови, потянулись к его лицу. Висок. Маленькое, почти аккуратное отверстие, из которого толчками вытекала кровь. Совсем немного — пуля застряла внутри, и рана была почти бескровной. Только тонкая алая струйка стекала к уху, теряясь в светлых волосах. Его глаза были открыты. Голубые, ясные, как небо над стенами в тот день, когда я впервые увидела его в этом мире. Они смотрели в потолок — в серый, покрытый копотью камень, — и в них не было ни боли, ни страха. Только удивление. И пустота. Его зрачки, ещё мгновение назад бывшие живыми, дрогнули. Расширились. Застыли. Я видела, как свет в них угас — не медленно, не постепенно, а сразу. Словно кто-то задул свечу. Он был мёртв. Мгновенно. Ещё до того, как его тело коснулось пола. Я смотрела в его лицо, ожидая, что он моргнёт. Что его губы дрогнут в знакомой, едва заметной усмешке. Что он скажет что-то — «глупая», «зачем ты пришла», «спасибо». Но он молчал. И я знала, что больше никогда не услышу его голоса. Мир вокруг меня сузился до этой картины: Эрвин Смит, командор Разведкорпуса, лежит на грязном каменном полу с дырой в виске, и из-под его головы медленно расползается лужа. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете факелов. Она текла по трещинам между плитами, подбиралась к моим коленям, впитывалась в ткань моих штанов, а я не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Не могла дышать. Время остановилось. Микаса среагировала быстрее, чем я успела осознать происходящее. Она метнулась к стрелявшему — я не видела, что именно она сделала, только услышала короткий, влажный хруст и звук падающего тела. Её клинок — или, может быть, просто руки — сделали своё дело. Полицейский рухнул на пол и больше не двигался. Какая разница. Это ничего не меняло. Жан стоял в двух шагах от меня. Его лицо, и без того разбитое в кровь, сейчас было белым, как полотно. Он сжимал в руках бинты, которые так и не понадобились, и смотрел на тело командора с выражением, которое я никогда не видела у него раньше. Не страх. Не ужас. Опустошение. Словно из него вынули что-то важное, что-то, что держало его на ногах все эти часы, и теперь он просто стоял, не зная, что делать. — Жан, — позвала я хрипло. Мой голос прозвучал чужим, сиплым, как скрежет металла. — Жан, иди сюда. Он подошёл, спотыкаясь, и опустился на колени рядом со мной. Его губы дрожали. Он хотел что-то сказать, но не мог. Только смотрел на Эрвина и молчал. Я протянула руку и закрыла ему глаза. Пальцы дрожали, но я заставила себя сделать это. Медленно, почти нежно. Кожа его век была ещё тёплой. Ресницы — длинные, светлые — щекотали мои пальцы. А потом веки сомкнулись, и его лицо стало другим. Не лицом командора, который вёл нас в бой. Не лицом мужчины, который любил меня и отпустил. Просто лицом спящего человека. Уставшего, измученного, но наконец-то обрётшего покой. — Прощай, командор, — прошептала я. — Прощай, Эрвин. Микаса встала рядом. Её клинок был убран в ножны, руки сжаты в кулаки. Она смотрела на тело, и её глаза, обычно такие холодные, сейчас блестели. Но она не плакала. Только смотрела. И в этом взгляде было больше скорби, чем в любых словах. Я не знаю, сколько мы простояли так. Может быть, минуту. Может быть, час. Время потеряло значение. Где-то наверху гремели взрывы — глухие, далёкие, — и крики становились всё громче. Леви начал второй этап плана. Диверсия на площади. Он ещё не знал. Он сражался там, думая, что мы успели. Что мы вытащили Эрвина. Что всё идёт по плану. А мы сидели в этом проклятом подземелье, над телом человека, который пожертвовал всем, и единственное, что я чувствовала, была пустота. Огромная, бескрайняя, выжженная пустота. Я поднялась на ноги. Мои колени дрожали, в висках стучало, но я заставила себя стоять. Опустила руку Эрвина на его грудь — туда, где больше не билось сердце. Посмотрела в его лицо в последний раз, запоминая каждую чёрточку, каждую морщинку, каждую прядь волос. — Мы закончим то, что ты начал, — произнесла я. — Мы отомстим за тебя. За всё. Обещаю. И, не оборачиваясь, двинулась к лестнице. Микаса и Жан — за мной. Мы шли молча, оставляя позади тело командора, который наконец обрёл покой. Наверху нас ждала битва. Впереди — месть. Леви должен узнать. И Найл Док заплатит. За всё.