Глава 30. Крылья, оставшиеся на земле

Повозка была старой и скрипучей. Её нашли на заднем дворе заброшенного склада — не повозка даже, а так, разваливающаяся телега с полусгнившими бортами и ржавыми осями, которые стонали при каждом обороте колеса. Но выбирать не приходилось. Мы уложили его тело на голые доски, прикрыли плащом — тем самым, что снял с плеч Конни, потому что ни у кого другого плаща уже не осталось, — и двинулись в путь. Я сидела на краю повозки, свесив ноги, и смотрела, как серое утреннее небо медленно затягивается тучами. Дорога вилась между холмами, пустынная и безмолвная, и каждый камень, на котором подскакивали колёса, отдавался у меня в груди. Плащ Эрвина лежал у меня на коленях — я забрала его, когда Конни предложил укрыть тело, и сама не знала зачем. Может, чтобы сохранить хоть что-то. Может, чтобы не отдать его земле вместе с командиром. Плащ пах пылью, кровью и ещё чем-то — старым табаком, кажется. Тем самым табаком, который Эрвин иногда курил по вечерам, стоя у окна своего кабинета и глядя на лес за стеной. Я помнила, как он однажды предложил мне сигарету, а я отказалась, и он усмехнулся: «Правильно. Дурная привычка». Теперь эта усмешка казалась мне самой драгоценной вещью на свете. Леви ехал впереди. Он не оборачивался. Его спина — прямая, как клинок, — маячила передо мной уже несколько часов, и за всё это время он не произнёс ни слова. Не с тех пор, как вышел из того проклятого переулка. Я видела, как он сжимает поводья — пальцы побелели, кожа натянулась на костяшках, — и знала, что он не чувствует ни холода, ни усталости. Он вообще ничего сейчас не чувствовал. Иногда его лошадь сбивалась с шага, и он машинально поправлял её, но взгляд оставался прикованным к дороге. Я хотела подъехать к нему, коснуться его руки, но что-то удерживало меня. Ему нужно было это одиночество. Ему нужно было, чтобы никто не видел, что творится у него внутри. Я понимала. Я сама была такой. Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из хвоста, и доносил запах гари — тот самый, что всё ещё висел над площадью Митраса, хотя мы уже отъехали на много миль. Я закрыла глаза, и передо мной снова встала та сцена: выстрел, дёрнувшаяся голова Эрвина, его падение. Я видела это снова и снова, как заезженную пластинку, и каждый раз внутри что-то обрывалось. Я думала о том, что могла бы сделать иначе. Могла бы проверить того полицейского. Могла бы убить его, а не просто вырубить. Могла бы закрыть Эрвина собой. Но все эти мысли были пустыми. Прошлое не изменить. Я знала это лучше, чем кто-либо. И всё равно не могла перестать думать. Микаса держалась позади. Её лицо было бесстрастным, как всегда, но под опущенными веками застыло что-то, чего я не видела раньше. Она не плакала. Она не умела плакать на людях. Но каждые несколько минут её взгляд падал на повозку, на неподвижное тело под плащом, и тогда её челюсти сжимались чуть сильнее. Красный шарф, повязанный вокруг шеи, трепетал на ветру, и она машинально поправляла его — жест, который она повторяла с самого детства. Я знала, что она думает об Эрене. О том, где он сейчас, что с ним будет, когда он узнает. И о том, что Эрвин был для неё не просто командиром. Он был одним из немногих, кто верил в неё безоговорочно. Жан едва держался в седле. Его лицо превратилось в сплошное кровавое месиво, и левый глаз заплыл так, что он почти ничего им не видел. Но он всё равно ехал — прямо, упрямо, стиснув зубы. Конни несколько раз предлагал ему пересесть в повозку, лечь рядом с телом, но Жан каждый раз мотал головой и бросал короткое: «Нормально». Я не спорила. Я понимала. Ему нужно было чувствовать, что он всё ещё может держаться сам. Что он не сломлен. Что он не подвёл. Его руки, сжимавшие поводья, были разбиты в кровь, костяшки содраны, и капли падали на гриву лошади, но он не замечал этого. Саша молчала. Это было страшнее всего. Саша Браус, которая никогда не закрывала рот, которая могла болтать о еде даже в окружении титанов, сейчас ехала с совершенно пустым лицом и смотрела прямо перед собой. Её лук, разряженный, висел за спиной. Она не притронулась к фляге с водой, которую ей протянул Конни, и не отреагировала на его попытку заговорить. Он что-то тихо сказал ей — я не расслышала слов, — но она лишь покачала головой и отвернулась. Конни вздохнул и отъехал, оставив её в покое. Он сам выглядел не лучше: бледный, с тёмными кругами под глазами, с запёкшейся кровью на виске, которую он даже не потрудился вытереть. Грегор умер по дороге. Он держался до последнего — раненый, с перебитой рукой, которая висела плетью, — но где-то на полпути, когда мы огибали старую заброшенную мельницу, он вдруг покачнулся в седле и начал заваливаться набок. Конни, ехавший рядом, успел подхватить его, но было поздно. Мы остановились. Я спрыгнула с повозки и подбежала, но уже по лицу Конни поняла: всё кончено. Грегор лежал на земле, его глаза были открыты и смотрели в небо, а изо рта вытекла тонкая струйка крови. Конни закрыл ему глаза — медленно, почти нежно, — и поднял голову. «Он отмучился», — сказал он тихо, и в его голосе было столько усталости, что у меня защемило сердце. Леви спешился. Он подошёл, посмотрел на тело, потом молча взял лопату, найденную в той же повозке, и начал копать. Я хотела помочь, но он даже не взглянул на меня. Просто рыл — методично, размеренно, не проронив ни звука. Его движения были точными, как всегда, но в них чувствовалась какая-то механическая, бездушная сила, словно он вымещал на земле то, что не мог выместить на врагах. Мы стояли вокруг — молча, опустив головы, — и слушали, как лопата вгрызается в сухую почву. Ветер шумел в кронах старого дуба, под которым мы остановились, и где-то вдалеке кричала птица. Когда могила была готова, Леви опустил тело в землю, забросал его и воткнул лопату в холмик. Он постоял несколько секунд, глядя на свежую могилу, потом развернулся и пошёл обратно к лошади. Никто не произнёс молитвы. Никто не сказал прощальных слов. Мы просто двинулись дальше. Штаб встретил нас тишиной. Той самой, кладбищенской тишиной, которая наступает, когда люди знают, что случилось что-то страшное, но ещё не знают деталей. Часовые у ворот вытянулись по стойке смирно, когда увидели повозку, и один из них — молодой парень с веснушками, тот самый Томас, — открыл рот, чтобы спросить, но осёкся. Достаточно было одного взгляда на наши лица: на разбитого Жана, на молчаливую Сашу, на посеревшего Конни, на Леви, который смотрел сквозь всех. Томас побледнел, вытянулся ещё больше и отдал честь — неуклюже, поспешно, — и мы проехали. Внутренний двор был заполнен людьми. Солдаты выходили из казарм, из столовой, из лазарета — весть о нашем возвращении разнеслась мгновенно. Они выстраивались вдоль стен, и их лица были одинаково бледными. Кто-то всхлипнул, увидев плащ на повозке. Кто-то выругался сквозь зубы. Я заметила Кейджи, который стоял у конюшни, сжимая в руках шлем, и его глаза были красными. Рядом с ним — молоденькая медсестра из лазарета, которая прижимала ладонь ко рту. Ханджи выбежала первой — растрёпанная, с безумными глазами, — и замерла на полпути. Она смотрела на повозку, на плащ, на неподвижное тело, и её губы дрогнули. Она не задала ни одного вопроса. Просто подошла, откинула край плаща, посмотрела на лицо Эрвина — и закрыла глаза. Её пальцы, испачканные чернилами и химикатами, коснулись его лба, и она прошептала что-то — я не расслышала, что именно. Моблит, стоявший позади, опустил голову. Я видела, как его плечи вздрагивают, но он не издал ни звука. Петра стояла у дверей лазарета, прижимая к груди стопку бинтов, которую, видимо, собиралась нести раненым. Когда она увидела повозку, бинты выпали из её рук и рассыпались по земле. Она не стала их поднимать. Просто стояла и смотрела, и по её щекам текли слёзы — беззвучно, без всхлипов, как вода по стеклу. Рядом с ней, появившись неизвестно откуда, застыла Имир. Её лицо было непроницаемым, но я видела, как она сжала кулаки, как побелели костяшки, как напряглись мышцы на скулах. Криста подошла к повозке и положила ладонь на борт, рядом с телом. Она не плакала — она вообще редко плакала, — но в её глазах стояла такая боль, что мне стало трудно дышать. Она простояла так несколько секунд, потом повернулась и ушла в штаб — прямо, быстро, не оглядываясь. Имир проводила её взглядом, и в этом взгляде было что-то, что я не могла разобрать: тоска, решимость, обещание. Эрена я не видела. Он не вышел. Я знала, что он где-то там, в своей комнате или в подвале у Ханджи, и, возможно, уже знает. Возможно, он видел всё своими глазами — через ту самую связь, которую я не могла объяснить. Мне хотелось пойти к нему, сказать что-то, но я не знала, что. Слова утешения казались фальшивыми, а правда — слишком жестокой. Я решила оставить его в покое. Пока. Леви спешился. Он сделал это медленно, почти механически, как человек, который забыл, как двигаться. Передал поводья подбежавшему конюху, обошёл повозку и остановился у борта, глядя на тело. Солдаты расступались перед ним, как вода перед камнем. Их глаза были устремлены на него — на нового командора, на человека, который теперь должен был вести их вперёд. Но он не замечал никого. Его лицо ничего не выражало. Совсем. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Он не плакал. Он не кричал. Он просто стоял и смотрел — и это молчание было страшнее любого крика. — Капитан, — тихо позвала я, спрыгивая с повозки. — Леви. Он не ответил. Он повернулся и пошёл в штаб. Я видела, как его спина исчезает в дверях кабинета Эрвина — того самого кабинета, где он когда-то стоял перед Доком, где он впервые поцеловал меня, где он отпустил меня к Леви. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Я не пошла за ним сразу. Что-то подсказывало мне: сейчас не время. Ему нужно побыть одному. Ему нужно, чтобы никто не видел, что происходит за этой дверью. И я осталась во дворе — помогать с телом. Мы перенесли Эрвина в лазарет. Ханджи сама обмыла его — медленно, почти ритуально. Она смыла кровь с его лица, закрыла рану на виске чистой повязкой, сложила руки на груди. Она работала молча, и только иногда её губы беззвучно шевелились — она что-то говорила ему, что-то, чего никто не слышал. Может быть, прощалась. Может быть, обещала продолжать его дело. Я стояла в углу и смотрела, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. Мне казалось, что если я отведу взгляд, то потеряю что-то важное. Что-то, что ещё связывало меня с ним. Потом пришли остальные. Армин — бледный, с красными глазами, — долго стоял у койки, опустив голову. Его губы шевелились, но слов не было слышно. Жан, которому наконец обработали раны и зашили бровь, сидел на соседней койке и смотрел в стену. Его плечи были опущены, и он выглядел так, будто постарел на десять лет. Конни и Саша держались вместе — она наконец заплакала, уткнувшись в его плечо, и он обнимал её, сам едва сдерживаясь. Его лицо было мокрым, но он молчал, только гладил её по волосам и иногда шмыгал носом. Микаса стояла у двери, как статуя, и не двигалась. Только её пальцы, сжимавшие край красного шарфа, слегка дрожали. Вечером, когда солнце уже село и штаб погрузился в серые сумерки, я пошла к Леви. Я не могла больше ждать. Что-то тянуло меня к нему — не любопытство, не долг, а та самая невидимая нить, которая связала нас с первой встречи. Я подошла к двери кабинета Эрвина и остановилась. Из-под двери не пробивался свет. Я постучала — тихо, чтобы не потревожить, — и, не дожидаясь ответа, вошла. Он сидел за столом Эрвина. В темноте. Свечи не горели, только луна бросала на пол бледные полосы сквозь щели в шторах. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел в стену перед собой. На столе перед ним лежала раскрытая папка с документами — теми самыми, что Эрвин не успел подписать: планы снабжения, списки личного состава, запросы от гарнизона. Я подошла ближе и увидела, что Леви даже не притронулся к ним. Он просто смотрел сквозь них, как сквозь всё остальное. — Леви, — позвала я. Он не пошевелился. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из камня — резкие черты, сжатые челюсти, запавшие глаза. Я обогнула стол и опустилась на корточки рядом с ним. Взяла его за руку. Пальцы были холодными, как лёд, и не отвечали на моё прикосновение. Но я не отпускала. Я держала его руку в своих ладонях и ждала. — Я здесь, — сказала я. — Я рядом. Ты не один. Он молчал. В коридоре за дверью кто-то прошёл — тихие шаги, потом всё стихло. Где-то далеко, на первом этаже, слышался приглушённый голос Ханджи, отдающей распоряжения. Штаб продолжал жить, несмотря ни на что. Леви сидел неподвижно, и только его пальцы после долгой паузы чуть сжались — едва заметно, но я почувствовала. — Он оставил мне это, — произнёс он хрипло. Голос был чужим, надтреснутым, будто он не пользовался им целую вечность. — Весь этот чёртов корпус. Всех этих людей. Он просто… оставил. Сказал: «Ты будешь следующим командором» — и ушёл. А я… Он не закончил. Его челюсти сжались, желваки заходили на скулах. — Ты справишься, — сказала я. — Ты всегда справлялся. — Я не справился, — отрезал он. — Я должен был быть там. В темнице. С ним. А я был на площади, убивал Дока, и думал, что успею. Я слышал выстрел. Я не знал, что это он. Но я слышал. А потом ты вышла из переулка, и я всё понял. Он замолчал, и я видела, как его адамово яблоко дёрнулось, когда он сглотнул. — Это не твоя вина, — повторила я. — Мы все думали, что успеем. План был хорош. Ты не мог предвидеть, что один из вырубленных полицейских очнётся именно в тот момент. — Я спешил. Потому что хотел убить Дока. — И ты убил его. — Это не вернуло Эрвина. Тишина. Я не знала, что на это ответить. Потому что он был прав. Месть не воскрешает мёртвых. Она только оставляет после себя пустоту, которая не заполняется ничем. — Когда погибли Фарлан и Изабель, — вдруг заговорил Леви, и его голос стал ещё тише, — я думал, что это конец. Что я больше никому не позволю стать мне дорогим. А потом появился Эрвин. И он… он показал мне, что можно жить ради чего-то большего. Что можно верить. И теперь его нет. И я снова стою на том же месте. Снова один. — Ты не один, — я сжала его руку сильнее. — У тебя есть я. У тебя есть Микаса, Жан, Конни, Саша. У тебя есть Ханджи. У тебя есть весь этот чёртов корпус, который смотрит на тебя и ждёт, что ты поведёшь их дальше. Ты не один, Леви. И не будешь. Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах, серых и холодных, наконец промелькнуло что-то живое. Не ярость. Не боль. Скорее — бесконечная, выжженная усталость, смешанная с чем-то, похожим на благодарность. Он долго смотрел на меня, потом его пальцы, всё ещё державшие мою руку, сжались крепче. — Ты не представляешь, — прошептал он, — как мне нужно, чтобы ты была рядом. — Я буду, — ответила я. — Всегда. Я поднялась, пододвинула стул и села рядом. Он не отпустил мою руку, и я не убирала её. Мы сидели в темноте, в кабинете мёртвого командора, и молчали. За окном выл ветер, и ветви старого дуба царапали стекло. Где-то в коридоре раздавались тихие шаги — солдаты не спали, не могли уснуть. Штаб замер в трауре, и казалось, что сама земля скорбит вместе с нами. Прошёл час, может, больше. Я не считала. В какой-то момент Леви откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Его дыхание стало ровнее, но я знала, что он не спит. Он никогда не спал в такие ночи. Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Его рука, после долгого молчания, поднялась и легла на мои волосы. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у меня перехватило дыхание. Он провёл пальцами по прядям — тот самый жест, который всегда успокаивал нас обоих. — Я не знаю, как жить дальше, — прошептал он в темноту. — Но я знаю, что ты рядом. И этого… достаточно. — Достаточно, — повторила я. — Мы справимся. Вместе. За окном занимался серый, безрадостный рассвет. Первые лучи пробились сквозь тучи, осветив пыльный стол, стопку неподписанных бумаг и наши лица. Новый день. Первый день без Эрвина Смита. Первый день, в котором нам предстояло научиться жить заново. Я смотрела на Леви — на его усталое, осунувшееся лицо, на закрытые глаза, на пальцы, всё ещё лежащие в моих волосах, — и понимала, что этот день будет тяжёлым. Хоронили Эрвина на рассвете. Я не спала всю ночь. Леви тоже — он так и остался в кабинете, склонившись над бумагами, которые не мог читать, и только под утро, когда небо начало сереть, я уговорила его выйти. Он не спорил. Просто встал, надел чистую форму — ту самую, что висела в шкафу нетронутой с последнего парада, — и вышел в коридор. Я заметила, что он побрился, и от этого его лицо казалось ещё более острым, осунувшимся. Под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже тусклый свет масляных ламп. Он шёл впереди, я — на полшага сзади, и наши шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Я не касалась его, но держалась достаточно близко, чтобы он знал: я здесь. Всегда. Плац был заполнен людьми. Весь Разведкорпус выстроился — солдаты в парадной форме, с нашивками Крыльев Свободы на груди. Многие были ранены: у кого-то рука на перевязи, у кого-то лицо в синяках, но все стояли. Никто не остался в лазарете. Даже те, кто едва мог ходить, пришли — опираясь на плечи товарищей, стиснув зубы, — чтобы проводить командора. Врач, тот самый пожилой мужчина с усталыми глазами, стоял тут же, наготове, но никто не падал. Все держались. Небо было серым, низким, как и в тот день, когда мы хоронили Нанабу. Ветер дул с востока, принося запах сырой земли и старой листвы. Где-то за стеной, в лесу, кричали птицы — пронзительно и одиноко. В центре плаца, у свежевырытой могилы, стоял гроб. Простой, деревянный, без украшений — такой, каким он был бы при жизни. Эрвин не любил пышности. Он вообще мало что любил, кроме своей работы и своих людей. Я помнила, как он стоял в этом самом плацу несколько недель назад и говорил о павших, и тогда его голос звучал твердо. Теперь мы стояли над его гробом. Я заняла место в первом ряду, между Микасой и Жаном. Микаса была в идеально выглаженной форме, с красным шарфом, повязанным, как всегда, вокруг шеи. Её лицо не выражало ничего, но я видела, как она сжимает кулаки — так сильно, что костяшки побелели. Она не проронила ни слезинки, но я знала: внутри у неё всё разрывается. Жан, ещё вчера бывший разбитым и окровавленным, сегодня выглядел почти нормально: синяки запудрены, бровь зашита, но в его глазах застыла та же пустота, что и у всех нас. Он молчал, но я чувствовала его напряжение. Конни и Саша стояли чуть дальше, держась за руки. Саша больше не плакала, но её лицо было бледным, как полотно. Конни смотрел прямо перед собой и молчал. Петра, пристроившаяся рядом, прижимала к груди сложенную нашивку — ту самую, с крыльями, которую носил Эрвин, и её губы беззвучно шевелились. Армин стоял неподалёку, его голубые глаза были красными от слёз, которые он сдерживал с трудом. Рядом с ним, впервые за долгое время, появился Эрен. Он был в форме, но держался особняком, не глядя ни на кого. Его лицо было каменным, но я заметила, как его пальцы подрагивают у бедра. После возвращения он почти не разговаривал, и я не знала, что творится у него внутри. Знала только, что он видел — возможно, больше, чем любой из нас. Ханджи вышла вперёд первой. Она была в форме — непривычно аккуратная, с приглаженными волосами, — и держала в руках список. Тот самый список, который всегда зачитывают на похоронах. Тишина. Ветер подхватил последний слог и унёс его к Стене. Ханджи сложила список, отступила на шаг и повернулась к Леви. Он стоял у края могилы. Прямой, как клинок. Его лицо было бесстрастным, но я знала его достаточно, чтобы заметить, как дрогнули его пальцы, когда он сжал край плаща. Я смотрела на него и видела не капитана, не будущего командора — просто человека, который потерял друга. Он не готовился к этой речи. Он вообще не любил говорить. Но сейчас — сейчас он должен был. Леви шагнул вперёд. Его голос, когда он заговорил, прозвучал глухо, но каждый слог был отчётливым, как удар метронома. — Эрвин Смит был моим командиром. Он вёл нас вперёд, даже когда это казалось безумием. Даже когда никто, кроме него, не верил, что мы выживем. Он отдал свою жизнь не за стены, не за короля, не за абстрактную идею. Он отдал её за нас. За то, чтобы мы стояли здесь сейчас и могли продолжать бой. Он замолчал. Его взгляд скользнул по рядам — по лицам солдат, по опущенным головам, по сжатым кулакам. Я видела, как он сглотнул. Как его челюсти сжались, прежде чем он продолжил. — Я не умею говорить красиво. Эрвин умел, а я — нет. Поэтому скажу просто. Его смерть не будет напрасной. Мы продолжим его дело. Мы дойдём до конца — чего бы это ни стоило. Потому что он бы этого хотел. Потому что он верил в нас. — он снова замолчал, и я увидела, как его плечи чуть опустились. — И потому что я ему обещал. Последние слова он произнёс совсем тихо, но в мёртвой тишине плаца их услышали все. Я видела, как Армин закрыл глаза, как Микаса чуть наклонила голову, как Жан вытер рукавом нос. Леви отступил на шаг, и в ту же секунду строй, без команды, без сигнала, опустился на одно колено. Я опустилась вместе со всеми, чувствуя, как холодная земля касается колена сквозь ткань форменных брюк. Рядом со мной Жан склонил голову, и я увидела, как по его щеке скатилась одинокая слеза. Он быстро смахнул её, но я сделала вид, что не заметила. Микаса стояла на колене, не шевелясь, и её глаза были устремлены на гроб. Она не моргала. Солдаты начали подходить к могиле, чтобы бросить горсть земли. Первым — Пиксис. Он медленно подошёл, его сапоги увязали в рыхлой почве. Он долго стоял, глядя на гроб, потом наклонился, взял горсть земли и разжал пальцы. Комья глухо ударились о дерево. — Я знал его мальчишкой, — произнёс Пиксис негромко, ни к кому не обращаясь. — Упрямый, до жути умный. Всегда смотрел туда, куда другие боялись даже взглянуть. — Он помолчал, потом добавил: — Спи спокойно, Смит. Ты заслужил. За ним подошла Ханджи. Она бросила горсть земли и замерла, глядя в могилу. — Ты был самым невыносимым командиром из всех, кого я знала, — сказала она, и её голос дрогнул. — Но ты был лучшим. Я найду способ завершить то, что ты начал. Даже если на это уйдёт вся моя жизнь. — Она поправила очки и отошла, шмыгнув носом. Армин, Эрен, Микаса — они подошли вместе. Армин бросил землю и прошептал что-то, чего я не расслышала. Эрен просто стоял, глядя на гроб, и его лицо было серым. Он не сказал ни слова, только сжал зубы и отошёл. Микаса задержалась на мгновение, коснулась края могилы и что-то прошептала — возможно, имя. Потом она выпрямилась и последовала за Эреном. Мы с Леви подошли последними. Я бросила горсть земли и прошептала: «Спасибо тебе. За всё». Леви ничего не сказал. Он стоял рядом, смотрел в могилу, и его пальцы побелели на рукояти клинка, который он машинально сжимал. Я мягко коснулась его руки, и он медленно разжал пальцы. После похорон, когда плац опустел и солдаты разошлись по казармам, меня попросили зайти в кабинет командора. Тот самый, где ещё вчера Леви сидел в темноте. Теперь здесь горели свечи, и за столом, за которым когда-то сидел Эрвин, расположились трое: Ханджи, Пиксис и Леви. Я вошла последней и встала у двери, не желая мешать, но Ханджи махнула рукой: «Заходи, это касается и тебя». Пиксис встал из-за стола. Он был уже немолод, и после вчерашней битвы его движения стали ещё более медленными, но в его глазах горел всё тот же острый, цепкий ум. Он откашлялся и заговорил официальным тоном — тем самым, каким командиры объявляют приказы перед строем. — Капитан Леви Аккерман, — произнёс он, и Леви выпрямился, как по стойке смирно. — В связи с гибелью командора Эрвина Смита и согласно его последней воле, изложенной в письменном распоряжении, а также по рекомендации действующего главы научного отдела Ханджи Зое и моей собственной, я, Дот Пиксис, командор гарнизона, настоящим передаю вам полное командование Разведкорпусом. Отныне вы — командор. Леви молчал. Я смотрела на него — на то, как он стоял, прямой и неподвижный, — и видела, как что-то изменилось в его лице. Нет, он не улыбнулся, не выказал гордости. Но в его серых глазах, всё ещё хранящих тень вчерашней пустоты, промелькнуло что-то, похожее на принятие. На тяжёлое, горькое, но неизбежное принятие. Ханджи шагнула вперёд и протянула ему плащ. Не тот, что был на Эрвине, — новый, с эмблемой командора на плече. Крылья Свободы, вышитые серебряной нитью. Леви взял его — медленно, почти нерешительно, — и накинул на плечи. Плащ лёг идеально, будто был сшит специально для него. Может, так и было. Может, Эрвин заказал его заранее, зная, что не вернётся. — Я принимаю командование, — произнёс Леви. Его голос прозвучал ровно, но в нём была та самая сталь, которую я так хорошо знала. — И я доведу дело Эрвина до конца. Чего бы это ни стоило. Пиксис кивнул — коротко, уважительно. Потом он вдруг усмехнулся и добавил, понизив голос: — Знаешь, Леви, я никогда не думал, что доживу до того дня, когда Разведкорпус будет под твоим началом. Но, чёрт возьми, я рад. Эрвин не ошибся. — Он хлопнул Леви по плечу, не обращая внимания на его напряжённый взгляд, и вышел из кабинета. Ханджи задержалась. Она подошла к Леви и взяла его за руку. — Ты справишься, — сказала она тихо. — Ты всегда справлялся. И мы все за тобой пойдём. Я, Моблит, Иоанна, Микаса, Жан — все до единого. Ты не один, Леви. Никогда не был. — Хватит, — буркнул он, но в его голосе не было злости. Скорее смущение. — Ты ещё расплачься. Ханджи фыркнула, вытерла глаза рукавом и, не сказав больше ни слова, вышла, прикрыв за собой дверь. В кабинете стало тихо. Я подошла к Леви и встала рядом. Он стоял у окна, глядя на плац, где ещё виднелся свежий холмик могилы, и молчал. Его пальцы сжимали край командирского плаща — того самого, который он надел всего несколько минут назад. Я видела, как напряжены его плечи, как тяжело он дышит, будто только сейчас позволил себе выдохнуть. — Командор, — произнесла я тихо, пробуя слово на вкус. — Звучит непривычно. — Непривычно, — согласился он. — Я не просил этого. Не хотел. Но Эрвин решил иначе. Ещё тогда, когда увидел ту чёртову книгу. Он сказал мне: «Ты будешь следующим». И я… я не верил. Думал, мы вытащим его. — Мы пытались, — напомнила я. — Ты сделал всё, что мог. Мы все сделали. — Этого оказалось недостаточно. — Он отвернулся от окна и посмотрел на меня. — Но я не могу позволить себе сломаться. Не сейчас. Не когда корпус смотрит на меня и ждёт. — Ты не сломаешься, — ответила я. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Он хмыкнул — коротко, почти беззвучно. — Сила не в том, чтобы не чувствовать боль. Сила в том, чтобы продолжать идти, когда больно. Я взяла его за руку — ту самую, что ещё вчера сжимала клинок над телом Дока, — и переплела свои пальцы с его. Он ответил на пожатие — крепко, почти до боли, — и я знала, что это его способ сказать «спасибо». Или «я люблю тебя». Или и то, и другое. — Иоанна, — произнёс он после долгой паузы. — Я хочу, чтобы ты знала. Если бы не ты, я бы не выдержал. Не сейчас. Не после всего. — Ты бы выдержал, — возразила я. — Ты всегда выдерживаешь. Но я рада, что могу быть рядом. — Ты не просто рядом. Ты — причина, по которой я ещё могу дышать. Я прижалась к нему, уткнувшись лицом в его грудь. Плащ пах новой тканью и чем-то ещё — возможно, надеждой. Его руки обняли меня, и мы стояли так, в кабинете, который отныне принадлежал ему. За окном занимался новый день — первый день под командованием Леви Аккермана. Я смотрела на него — на нового командора, на человека, который прошёл через ад и не сломался, — и чувствовала, как внутри, под слоями горя и усталости, зарождается надежда. Робкая, хрупкая, но живая. — Мы справимся, — прошептала я. — Вместе. — Вместе, — повторил он, и это слово прозвучало как клятва. За окном кричали птицы. Где-то на плацу Армин и Жан о чём-то тихо разговаривали, сидя на скамье. Микаса стояла у могилы, склонив голову. Эрен ушёл, и я не знала, куда. В столовой Саша уже помогала поварам готовить поминальный ужин, а Конни носил дрова. Жизнь продолжалась. Медленно, неуклюже, но продолжалась. И мы были частью этой жизни. Я подняла голову и встретилась с серыми глазами Леви. В них больше не было пустоты. Только усталость и что-то ещё — возможно, решимость. Он наклонился и коснулся губами моего лба. — Пойдём, — сказал он. — Нам нужно многое сделать. Я сидела на подоконнике в нашей комнате, когда Конни принёс эту новость. Он влетел в дверь, запыхавшийся, с вытаращенными глазами, и выпалил: — Ящики принесли! От Эрвина. Из темницы. Их сейчас в кабинет заносят. Я отложила книгу, которую пыталась читать последние полчаса, и спустила ноги на пол. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Я знала, что этот момент настанет. Мы все знали. Со дня похорон прошла почти неделя, и каждый день я видела, как Леви смотрит на пустой угол кабинета, где раньше стоял стул для посетителей, и понимала: он ждёт. Ждёт, когда можно будет наконец закрыть эту дверь. — Где он? — спросила я. — В кабинете, — Конни вытер пот со лба. — Сказал, чтобы никто не заходил. Вообще никто. Даже Ханджи. — Ханджи уже пыталась? — Ага. Он её выставил. Сказал: «Четырёхглазая, не сейчас». Она обиделась, но ушла. Я кивнула и поднялась. Конни посторонился, пропуская меня к двери, и я пошла по коридору. Шла медленно, хотя внутри всё дрожало. Я не знала, что найду в кабинете. Не знала, в каком состоянии будет Леви. Но я знала, что должна быть рядом — даже если он сам об этом не просит. У двери кабинета я остановилась. Из-под неё не пробивался свет. Я постучала — тихо, костяшками, — и услышала его голос: — Я же сказал: не сейчас. — Это я, — ответила я. Пауза. Потом шаги. Дверь приоткрылась. Леви стоял на пороге, заслоняя собой комнату, и в его лице было что-то, чего я не видела раньше. Не холод, не злость, не усталость. Скорее — какая-то отстранённость. Словно он уже был где-то далеко, в прошлом, которое эти ящики вытащили на поверхность. — Я не помешаю, — сказала я. — Просто побуду рядом. Если хочешь. Он помолчал. Потом отступил, пропуская меня. Я вошла и увидела их: два деревянных ящика, покрытых пылью и царапинами, стояли у стены. Крышка одного была уже открыта, и на полу, на расстеленном плаще, лежали вещи. Немного. Эрвин всегда жил скромно. Сменная форма, запасной плащ, несколько книг. Трубка, которую я видела у него лишь однажды, — он курил её в темноте, когда думал, что никто не смотрит. Я помнила, как стояла тогда у окна в коридоре и видела тонкую струйку дыма, поднимающуюся над его силуэтом. Он казался таким одиноким в тот момент. Сейчас эта трубка лежала на плаще, как музейный экспонат. Леви вернулся к ящику и продолжил разбирать вещи. Я села на стул у стены, подальше, чтобы не мешать, и просто смотрела. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он брал каждую вещь, осматривал её, иногда надолго замирал, а потом откладывал в сторону — к книгам, к форме, к трубке. Я не произносила ни слова. Ему не нужны были слова. Потом он открыл второй ящик. Тот, что поменьше. Внутри лежали бумаги — папки с отчётами, которые военная полиция не успела изъять, пара писем от Пиксиса, какие-то заметки, написанные знакомым до боли почерком. И конверт. Простой, без марки, без печати. Леви взял его в руки, и я увидела, как его пальцы дрогнули. На лицевой стороне было выведено его имя. Он не открыл его сразу. Долго смотрел, будто пытался угадать, что внутри. Потом сел за стол, зажёг свечу — хотя в комнате было ещё достаточно светло, — и развернул письмо. Я видела, как его глаза бегают по строчкам. Видела, как он хмурится, как сжимает край листа, как его дыхание становится тяжелее. Он прочитал письмо один раз. Потом второй. Потом третий. А потом аккуратно сложил его, убрал в конверт и спрятал во внутренний карман куртки. — Я выйду, — сказал он. Голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Ненадолго. И вышел, даже не взглянув на меня. Я не пошла за ним. Интуиция подсказывала мне, что сейчас ему нужно побыть одному. Я осталась в кабинете, окружённая вещами мёртвого командора, и пыталась представить, что было в том письме. Эрвин писал Леви. Это могло быть что угодно: последние распоряжения, прощание, признание. Что-то, что заставило Леви — человека, который пережил столько потерь и ни разу не показал своей боли, — выйти из комнаты. Я сидела и ждала. Минуты тянулись бесконечно. За окном начало темнеть, и я зажгла ещё одну свечу. Потом ещё одну. Прибрала вещи Эрвина — аккуратно сложила их обратно в ящик, не зная, что ещё делать. Трубку положила сверху. Она всё ещё пахла табаком, и этот запах напомнил мне о том вечере в столице, когда он стоял рядом со мной в алом платье и говорил, что впервые за долгие годы почувствовал себя живым. Леви не возвращался. Я вышла в коридор, прошлась по этажу. Встретила Ханджи — она сидела на ступеньках лестницы, подперев голову рукой. — Ты его видела? — спросила я. — Он ушёл в старую башню, — ответила она. — Я хотела пойти за ним, но… не стала. Ему нужно время. И тебе, наверное, тоже стоит подождать. — Я подожду, — сказала я. — У двери. Она кивнула и ничего не добавила. Я вернулась к кабинету, опустилась на пол у двери, привалилась спиной к холодному камню и стала ждать. Смысла идти в башню не было — если он ушёл туда, значит, хотел быть один. Но я могла ждать здесь. Прошёл час, а может, и больше. В коридорах стихли шаги, штаб погрузился в ночную тишину. Я уже начала клевать носом, когда услышала шаги. Тяжёлые, медленные. Он вернулся. Леви появился из темноты коридора — без плаща, в одной рубашке. Его лицо было бледным, а глаза — красными. Не от слёз, нет. От ветра, от усталости, от долгого взгляда в темноту. Он остановился надо мной, и наши взгляды встретились. — Ты всё ещё здесь, — произнёс он. Не спросил — констатировал. — Я же сказала, что буду рядом, — ответила я, поднимаясь. — Ты как? Он не ответил. Вместо этого шагнул в кабинет, и я вошла следом. Свечи, которые я зажгла, почти догорели. Он подошёл к столу, опёрся на него руками и опустил голову. Плечи его дрожали — едва заметно, но я видела. Я подошла и встала рядом, не касаясь его. Просто была. — Он написал, что гордился мной, — произнёс Леви. Голос звучал глухо, слова падали, как камни в колодец. — Что я был лучшим. Что он не жалеет ни о чём. Ни о Мари, ни о Разведкорпусе, ни о том, что встретил тебя. Я молчала. Он перевёл дыхание и продолжил: — Он написал, что рад, что мы вместе. Что я заслужил тебя. Что я должен беречь тебя и корпус. Что это — самое важное. Не титаны. Не стены. Ты и корпус. — Это правда, — тихо сказала я. — Я не чувствую, что заслужил, — он резко выпрямился и повернулся ко мне. В его серых глазах что-то горело — не ярость, а скорее боль, смешанная с недоумением. — Как он мог написать, что гордится мной? Я подвёл его. Я должен был успеть. Должен был быть в той темнице, а не на площади. Должен был… — Ты не мог быть везде, — прервала я его. — Ты сделал всё, что было в твоих силах. Ты убил Дока. Ты вывел корпус. Ты сохранил нас. И Эрвин знал это. Знал, когда писал письмо. Он не винил тебя. Он благодарил тебя. — Но я виню себя. — Я знаю. Но вина — это не то, что он хотел тебе оставить. Он хотел, чтобы ты жил. Чтобы ты был счастлив. Чтобы ты знал, что тебя любят. Он долго смотрел на меня. Потом его плечи опустились, и он вдруг показался мне не командиром, не капитаном, а просто человеком — смертельно уставшим, измученным, но всё ещё стоящим на ногах. — Я не хочу снова потерять кого-то, — прошептал он. — Не хочу, чтобы ты исчезла, как они все. Фарлан. Изабель. Мой отряд. Эрвин. Я не выдержу. Не сейчас. — Я не исчезну, — ответила я, беря его за руку. — Я здесь. И я останусь. Что бы ни случилось. Он притянул меня к себе — резко, почти грубо, — и обнял. Его лицо зарылось в мои волосы, и я почувствовала, как дрожат его плечи. Он не плакал. Он не умел плакать. Но в этом объятии было столько слёз, сколько не вместила бы целая жизнь. — Пойдём, — сказала я наконец, когда его дыхание стало ровнее. — Ты не спал несколько дней. Тебе нужно отдохнуть. — Я не хочу быть один. — Ты не будешь. Я останусь. Старый диван у стены — тот самый, на котором когда-то сидели посетители, пришедшие к Эрвину, — был жёстким и неудобным. Но сейчас он казался единственным безопасным местом в мире. Я легла первой, подвинувшись к спинке. Леви лёг рядом, положив голову мне на плечо, и я запустила пальцы в его волосы — те самые, которые он никогда не позволял трогать никому, кроме меня. Он закрыл глаза, и его дыхание постепенно становилось ровнее. За окном выла буря. Где-то далеко за Стеной кричали титаны. Но здесь, в маленьком кабинете, на старом диване, мы были вдвоём. И это было всё, что имело значение.