Глава 10. Гнев льва

В главной зале Клифаграми воздух был пропитан ароматом горького ладана и напряжением. Доран стоял у стола, опираясь на него руками. Его лицо было бледным, как мрамор, а шрам на глазу горел багровым. Каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий: свежие швы на груди тянули кожу, а при каждом глубоком вдохе в лёгких вспыхивало пламя. – Ты не доедешь даже до подножия холма, – Видия стояла напротив, её руки были скрещены на груди в привычном жесте власти. – Ты умрёшь в седле, Доран, и Дикшит получит твою голову без боя. – Я умру, только когда его кровь остынет на моих руках, – Доран резко выпрямился, и глухой стон боли сорвался с его губ. Он медленно натянул рубаху поверх бинтов. – Она там десять дней. Десять дней в руках человека, который боится собственной тени. Ты знаешь, что он делает, когда боится, Видия. Махарани долго смотрела в глаза брата. Она видела в них не просто упрямство, а ту самую нездоровую одержимость, которая делает человека либо богом, либо безумцем. – Иди, – наконец произнесла она, делая знак своим людям. – Я посылаю с тобой десять лучших своих клинков. Не ради тебя. Ради того, чтобы лев Басу не подох по дороге. В это время в тени арок, прижимаясь к холодным стенам, за сборами наблюдали близняшки. Радха судорожно сжимала край своей шали, а Сарасвати, обычно такая дерзкая, кусала губы до крови. – Если он не успеет... – прошептала Сара, и её голос дрогнул. – Рави Дикшит не знает меры в своей подлости. Айла... Она ведь не просто британка. Она стала живой частью нашего дома. – Она слишком искренняя для него, – отозвалась Радха, глядя на то, как Доран с трудом садится в седло во дворе. – Дядя одержим ею, потому что она – его единственный шанс остаться человеком. Если её не станет, он превратится в то чудовище, которым его считала Дюжина. Я молюсь Кали, чтобы Айла продержалась до его прибытия. Дорога к Мёртвой деревне превратилась для Дорана в бесконечный цикл агонии. Джунгли Бенгалии в это время года были безжалостны: влажный зной пропитывал одежду, заставляя рану на груди пульсировать в такт ударам копыт. Каждый толчок лошади отзывался резкой, ослепляющей болью, от которой в глазах темнело. Кровь начала просачиваться сквозь свежие повязки. Доран чувствовал, как липкое тепло распространяется под рубашкой, но он лишь крепче сжимал поводья. Им движила выжигающая ярость – та самая, что позволяла предкам Басу стоять на ногах, даже когда их тела были изрешёчены стрелами. Он представлял Айлу в темноте, связанную, напуганную, и эта мысль была эффективнее любого морфия. – Быстрее, – рычал он своим людям, когда те пытались замедлить темп, видя его состояние. Они достигли окраины деревни, когда солнце начло клониться к горизонту, окрашивая джунгли в зловещие багровые тона. Доран знаком приказал отряду спешиться. Затаившись в густых зарослях, они начали оценивать обстановку. Деревня выглядела вымершей, если бы не дым костров и несколько часовых, лениво переминавшихся с ноги на ногу у разрушенных хижин. Доран сканировал местность, и его взгляд остановился на покосившемся хлеве в глубине двора. – Она там, – прошептал он. Его интуиция хищника никогда не подводила. В этот момент дверь хлева открылась. Двое наёмников Дикшита, обмениваясь сальными шутками и поправляя пояса, вошли внутрь. Доран увидел, как один из них обернулся к Рави, стоявшему в дверях, и что-то сказал. Внутри Дорана что-то оборвалось. Воздух вокруг него словно застыл. Он почувствовал ту самую пульсацию – не своей раны, а её страха. Инстинкт подсказал ему: время тактики вышло. Произошло то, чего он боялся больше всего. Зверь в хлеве уже приготовился к пиршеству. Доран медленно обнажил меч, и звук стали о ножны в тишине леса прозвучал как приговор. Внутри хлева время для Айлы превратилось в липкий, зловонный кошмар. Она чувствовала грубую солому кожей, слышала хриплое дыхание над собой и видела торжествующий оскал Рави Дикшита в дверях. Когда пальцы чужака впились в её бёдра, а холодный воздух коснулся обнажённой кожи, Айла закрыла глаза, мысленно прощаясь с рассудком. В этот миг мир за стенами хлева взорвался. Крики снаружи захлебнулись в один момент, сменившись звуком разрываемой плоти и яростным рыком. Дверь хлева не просто открылась – она вылетела с петель от скорушительного удара. Рави Дикшит не успел даже вскрикнуть. Доран ворвался внутрь, словно само воплощение гнева богини Кали. Его бинты на груди полностью пропитались кровью, но он не чувствовал боли. Его глаза горели потусторонним, выжигающим огнём. Увидев сцену на полу – Айлу, прижатую к навозу, и наёмника, чьи руки всё ещё касались её плоти – Доран издал звук, от котрого у присутствующих затсыла кровь. Это не был человеческий голос. Это был рёв раненого льва, переходящий в ультразвук ярости. Первого наёмника, который держал Айлу, Доран даже не стал убивать мечом. Он схватил его за загривок и с такой силой впечатал в массивную балку, что череп мужчины лопнул, как перезрелый плод. Кровь брызнула во все стороны, окрашивая одежду и лицо Дорана в алые пятна. Второй насильник, всё ещё со спущенными штанами, попытался дотянуться до кинжала, но Доран был быстрее. Одним молниеносным движением он отсёк ему обе руки по локоть. Хлев наполнил нечеловеческий вопль, но Доран не остановился. Он схватил обрубок руки умирающего и вогнал ему же в глотку, обрывая крик. Наёмник задыхался от собственной руки в гортани, издавая тихие, булькающие звуки, прежде чем рухнуть в кучу навоза, содрогаясь в последний раз. Рави Дикшит, парализованный ужасом, забился в угол. Он видел перед собой не человека, а демона, обладающего нечеловеческой мощью, не смотря на проступающую кровь на бинтах. Доран медлено повернулся к нему. Кровь врагов мешалась с его собственной, стекая с подбородка на раненную грудь. – Ты... Ты должен был сдохнуть... – пролепетал Рави, сползая по стене. Доран подошёл к нему, переступая тела убитых. Он не нанёс удар сразу. Он наступил сапогом на повреждённую руку Рави, медленно перенося на неё весь свой вес. – Ты тронул мою собственность, – голос Дорана был пугающе тихим, вибрирующим от запредельной ненависти. – Ты заставил её дрожать. Ты заставил её истекать кровью. Теперь ты будешь молить меня о смерти, Рави. Но я – Палач Басу. И я не умею дарить милосердие тем, кто коснулся моего сердца. Доран нанёс сокрушительный удар рукоятью меча в челюсть, выбивая зубы и лишая сознания, но не убивая. – Взять его, – бросил он подоспевшим людям Видии. – Живым. Он нужен мне для долгого разговора в Клифаграми. Только когда уволокли Рави, Доран бросил меч и упал на колени рядом с Айлой. Она лежала в соломе, полуобнажёная, избитая, со спутанными волосами. Её взгляд был пустым, расфокусированным. – Айла... – его голос дрогнул, в нём прорезалась человеческая боль. Он осторожно, словно она была сделана из тончайшего пепла, приподнял её и прижал к своей окрававленной груди. Айла почувствовала запах стали, пота и знакомый, родной аромат кожи Дорана. Она уткнулась лицом в его плечо, чувствуя щекой бешеный ритм его сердца и влагу его крови. – Ты... Пришёл... – прошептала она. В этот миг всё напряжение десяти дней плена рухнуло. Она почувствовала, как тепло его тела окутывет её, как "оберег" снова занял своё место. Чувство абсолютной безопасности, исходящее от человека, который только что совершил резню, было пугающим, но непреодолимым. Айла закрыла глаза и провалилась в спасительную тьму, теряя сознание на руках своего Палача. Эпилог. Отряд Басу покидал Мёртвую деревню под покровом ночи. Доран ехал в карете, не выпуская Айлу из рук, даже когда врачи пытались обработать его вновь открывшуюся рану. Он сидел, прислонившись к стенке, бледный до синевы, но его пальцы намертво сплелись с пальцами Айлы. Клифаграми ждала их. И на этот раз стены поместья должны были стать не просто клеткой, а крепостью, внутри которой родится нечто новое и ещё более опасное.