Глава 11. Палач на алтаре

Тяжёлая карета рода Басу содрогалась на ухабах лесной дороги, ведущей к родовому поместью. Внутри стоял удушливый запах железа, пота и дешёвого антисептика, которым Айла, очнувшаяся спустя час после отбытия из Мёртвой деревни, пыталась дезинфицировать руки. Фонарь под потолком раскачивался, бросая пляшущие тени на бледное лицо Дорана. Его рубаха была разорвана, обнажая грудь, где швы на свежей ране разошлись, извергая тёмную, густую кровь. Доран был в бреду, его тело горело, а пальцы впивались в обивку сиденья с такой силой, что кожа трещала. – Ты... – прохрипел он, когда очередная кочка подбросила карету. Он распахнул глаза, но в них не было осознанности – только тьма. – Зачем ты вернулась? Я должен был оставить тебя Дикшиту... Вырвать из мыслей, как гнилой зуб. Айла, едва сдерживая остатки разума, стояла на коленях на качающемся полу, прижимая пропитанную спиртом ткань к его ране. Она сама был на пределе: кожа на запястьях стёрта верёвками Дикшита прямо поверх порезов, голова кружилась, перед глазами ещё стояли лица насильников, но медицинский инстинкт, превратившийся в манию, гнал её вперёд. – Замолчите, господин Басу, – выдохнула она. – Если вы не перестанете дёргаться, я проткну вам артерию. – Проткни! – он вдруг резко подался вперёд, хватая её за затылок и притягивая к своему лицу, останавливаясь в паре сантиметров. – Сделай это. Облегчи мне задачу. Я ненавижу твой запах, ненавижу твой дерзкий взгляд и эти нежные губы, с которых срываются все твои слова. Ненавижу то, что ради этого твоего взгляда я превратил ту деревню в скотобойню. Убей меня, и мы оба освободимся от этого плена. С последним словом он рвано выдохнул, сжал пальцы на её затылке и впился в её губы резким поцелуем, который бельше походил на укус, оставляя на её коже вкус собственной крови. Айла не оттолкнула его: сначала из-за шока, а затем в этом безумии вдруг почувствовала пугающую ясность. Она видела его насквозь: этот великий Палач Дюжины сейчас был полностью в её власти. Его жизнь буквально висела на кончике иглы в руках Айлы. Она ответила на поцелуй, который был подобен смертельному вихрю. В нём не было любви или нежности, скорее боль, жажда и безумие. Лишь спустя несколько минут она отстранилась и, глядя ему прямо в глаза, вонзила сталь иглы в край разорванной плоти. Доран вскрикнул, его тело выгнулось дугой, но Айла не дрогнула. – Вы принадлежите мне так же, как я вам, – прошептала она, затягивая первый узел. С каждым стежком она чувствовала, как её дикий страх перед этим человеком сгорает, уступая место холодному торжеству. – Вы надели на меня "Уроборос", господин Басу, но швы на вашей груди накладываю я. И только я решаю, будут они держать вашу жизнь или выпустят её в объятия смерти. Доран бессильно откинулся на сиденье, не сводя хищного взгляда с лица англичанки, а его пальцы сжали то, что осталось от подола её платья, не касаясь нежной кожи девушки. Он смотрел на неё с ненавистью, смешанной с абсолютным обожанием. – Значит мы оба в клетке, – выдохнул он, когда карета въехала в ворота поместья. – И помни, доктор Рид... Из этой клетки сможет выйти только один из нас. Дверь кареты распохнулась, впуская свет факелов внутрь тёмного, узкого пространтсва. Дорана с трудом перенесли в его покои, пока Айла медленно плелась следом. На пороге их уже ждали, но девушка будто не слышала голосов. Видия настойчиво что-то спрашивала своим привычным для Айлы ледяным тоном, а близняшки и Гаури лишь ошарашенно наблюдали за происходящим, но не пытались заговорить с англичанкой, видя её внешнее и внутреннее состояние. Айла пробормомтала что-то невнятное в ответ Видии о том, что присмотрит за Дораном сегодня ночью. Когда тяжёлые двери покоев мужчины захлопнулись, отсекая суету слуг и ледяные приказы Видии, воцарилась тишина, нарушаемая лишь хриплым, рваным дыханием раненого. Дорана уложили на кровать прямо в перепачканных кровью одеждах. Он был слишком слаб, чтобы сохранять свой величественный фасад: его голова бессильно откинулась на подушки, а на губах запеклась сукровица. Айла стояла у изголовья с всё ещё дрожащими руками, но это была не дрожь страха, а скорее побочный эффект от десяти дней в аду Дикшита. Каждый раз, когда она закрывала глаза, то видела грязные стены старого хлева и чувствовала на своей коже чужие, сальные пальцы подонков, которых Доран прикончил за секунду до непоправимого. Десять дней пыток и унижений выжгли в ней прежнюю Айлу – ту, что верила в законы, свои принципы и идеалы и джентельменское слово. Она медленно подошла к столику с уже приготовленными инструментами. Её британская выправка осталась при ней – спина была прямой, как струна, а лицо – непроницаемым. Это был последний бастион её разума. – Вы привезли его сюда, – тихо произнесла Айла, не оборачиваясь. – Дикшит гниёт в подвале. Доран приоткрыл глаза. Его взгляд, затуманенный новой волной лихорадки, сфокусировался на её затылке: – Он...заплатит...за каждый твой волосок, к которому прикоснулись его псы и он сам, – прохрипел он, пытаясь приподняться. – Я подарю тебе его смерть, Айла. Позволю тебе...самой... – Замолчите, – Айла резко развернулась и в её руке блеснул скальпель. – Вы не в том состоянии, чтобы раздавать подарки, Доран Басу. Она подошла и, не дожидаясь разрешения, разрезала остатки его рубахи. Свежие швы, наложенные в карете, натянулись. Доран дёрнулся, его рука по привычке взметнулась, чтобы перехватить её запястье, но Айла просто нажала пальцем на край его раны. Доран захлебнулся собственным криком, его тело выгнулось, а на лбу выступил холодный пот. Он смотрел на неё с дикой смесью ярости и шока. – Теперь я решаю, когда вам будет больно, – её голос был кристально чистым, лишённым прежней тревожности. – Вы спасли меня от Дикшита, чтобы снова запереть в своей клетке, но теперь правила изменились. Вы слишком слабы, чтобы диктовать условия. Она начала промывать рану, её движения были жёсткими, почти грубыми. Когда Доран пытался что-то возразить, она просто игнорировала его, заставляя его пить горькую настойку, от которой сознание начиноло плыть. – Ты хочешь сохранить свою доброту в этом доме, Айла? – прошептал он, теряя силы под действием лекарств. – После того, что они хотели с тобой сделать...ты всё ещё...играешь в врача? Айла замерла, её окрававленные пальцы коснулись золотого браслета на запястье: – Я лечу вас, господин Басу, потому что это единственный способ не стать такой же, как вы или Рави. Моя выправка – это моя броня. А ваше тело – мой единственный шанс на то, что завтра вы проснётесь человеком, а не монстром, который пойдёт в подвал завершать свою резню. Она наклонилась к самому его лицу, останавливаясь в паре сантиметрах, так, что её дыхание смешалось с его. – Дикшит умрёт, но не сегодня. И не потому, что вы так решили, а потому, что я повзолю вам встать с этой кровати. Спите, мой Палач, сегодня ваша жизнь принадлежит мне. Доран закрыл глаза, и на его губах застыла странная, пугающая улыбка. Он чувствовал, как эта новая, ожесточённая Айла Рид медленно, по капле, забирает его власть, и это приносило ему почти физическое удовольствие. Когда Доран провалился в тяжёлое, медикаментозное забытие, Айла приказала слугам оставить их. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая треском свечей и его прирывистым дыханием. Девушка взглянула на свои дрожащие руки: порезы, стёртая верёвкой кожа, контрастирующий с этим "Уроборос". Руки ныли, но она игнорировала боль. Айла принесла таз с тёплой водой и чистую ткань. Её разум аристократки-медика требовал порядка, даже если этот порядок наводился в логове зверя. Она начала обмывать его сильное, мускулистое тело, методично стирая грязь и запёкшуюся кровь с плеч, рук и живота мужчины. Под слоями дорожной пыли обнаружились новые раны – длинные, рваные следы от клинков людей Дикшита. Доран принимал эти удары на себя, когда прорывался к тому самому хлеву, который служил девушке адом, казалось, целую вечность. Айла замерла, проводя влажной тканью по его предплечью: в голове вспыхнули голоса насильников и холодный смех Рави, а затем – громовой голос Дорана, обрушившийся на них как кара божья. Он спас её, превратившись в ещё большее чудовище, чем те, кто пленил её. Вдруг из глубины поместья, сквозь толстые стены подземелий, донёсся приглушённый, полный агонии крик – Рави Дикшит начал приходить в себя. – Слышишь? – раздался хриплый шёпот. Доран открыл глаза, а лихорадочный блеск в них был таким ярким, что казался неестественным. Он не двигался, но его взгляд был прикован к Айле, к её дрожащим губам и белым костяшкам пальцев. – Это он, Айла – тот, кто хотел тебя осквернить. Он гниёт в моём подвале, ожидая, когда я смогу встать и лично вырезать его сердце. Он медленно, превозмогая боль, протянул руку и схватил её за запястье – прямо поверх золотой змеи. – Ты дрожишь... Хочешь, чтобы его привели сюда? Я прикажу привязать его к стулу, и ты будешь смотреть, как я буду вскрывать его слой за слоем, пока ты будешь накладывать новые швы на мои раны. Мы сделаем это вместе. Это будет наше истинное венчание. – Замолчите! – Айла попыталась вырваться, но он дёрнул её на себя, заставляя прижаться грудью к его горячему телу. – Я врач, Доран! Я не стану учавствовать в этих зверствах! – Ты же чувствуешь, – Доран прижал её руку к своей окровавленной повязке. – Ты не смыла мою кровь со своей кожи, она въелась в твои поры. Ты пахнешь как Басу – смертью и сталью. Дикшит сломал в тебе ту хрупкую девчонку, котору я привёз из резиденции Шарма. Теперь ты – моя. И ты хочешь его смерти так же сильно, как и я. Признайся. Айла посмотрела в его глаза – чёрные колодцы, в которых отражалась её собственная тьма. Очередной крик Рави из подвала заставил её сердце пропустить удар, и в этот момент она не почувствовала жалости. Только холодное удовлетворение. – Я не стану смотреть, как вы его пытаете, – прошептала она, и её голос был твёрд, как скала. – Я сделаю так, чтобы вы выжили, господин Басу, чтобы вы стали его последним кошмаром, но не просите меня полюбить монстра, которого вы во мне пробудили. Она с силой надавила на свежий шов, заставляя мужчину захлебнуться стоном боли. – Лежите смирно, я ещё не закончила промывать ваши раны. Вы должны быть чистым, когда пойдёте убивать его. Доран откинул голову на подушки, и на его губах застыла жуткая, торжествующая улыбка. Он победил: не просто спас её тело, а навсегда отравил её душу своим присутствием.