Глава 2.

Хайтани Мива

Я проснулась от того, что его рука больше не лежала на моей талии. Это было первое, что я почувствовала — отсутствие тяжести. Второе — боль: рёбра ныли тупой, пульсирующей болью при каждом вдохе, будто кто-то сжимал их в кулак и медленно разжимал. На бёдрах, я знала, расцветали синяки — фиолетовые, с жёлтым цветом по краям. Между ног саднило так, словно там прошлись наждаком. Я вновь чувствовала себя холстом в руках безумного художника, наслаивающего на меня каждым мазком новые шрамы. В его видении это был шедевр, но любой смотритель повертел бы пальцем у виска и прикрыл полотно плотной тканью так, чтобы никто другой не увидел.    Я лежала на боку, лицом к стене, и слушала, как Ран ходит по спальне. Его шаги были мягкими, скорее ленивыми — он никогда не спешил по утрам, даже когда опаздывал или выслушивал через телефонный разговор поток мата от Санзу, на которого, в свою очередь, давил Сано с какими-то великими делами Бонтена.    Через несколько минут я услышала, как он открыл шкаф, как зашуршала ткань рубашки и наконец звякнула пряжка ремня. Ран одевался в тишине, не включая свет, хотя за окном уже серело ноябрьское утро — серое и мутное.    Я не открывала глаза. Притворялась спящей. За пару лет, как мне казалось, я научилась делать это идеально: дыхание ровное, лицо расслабленное, никаких поджатых губ или нахмуренных бровей. Спящая жена всегда безопасна, она не задаёт вопросов и не смотрит с укором.   Ран остановился у кровати. Я не видела его, но чувствовала — затылком, позвоночником, каждым волоском на коже. Его взгляд был тяжёлым и равнодушным. Как смотрят на аквариумную рыбку: красивая, молчаливая и плавает кругами. Можно постучать по стеклу — испугается, забьётся в угол, а можно не стучать — будет плавать дальше. Ему было всё равно.   — Я ухожу, — произнес он.   Хайтани постоял ещё несколько секунд, потом наклонился. Я почувствовала его дыхание на своём затылке — тёплое, с лёгким запахом жасмина и табака — он уже успел выпить чай, а потом — сухое, почти невесомое прикосновение губ к моим волосам. Не поцелуй, а отметка, как ставят печать на документе: «Проверено. Принадлежит Хайтани Рану».   — Вернусь поздно.   Шаги удалились. Хлопнула входная дверь и щёлкнул замок.   Я резко открыла глаза и села на кровати, поморщившись от боли в рёбрах — острой, прострелившей бок, — и посмотрела на свои руки. На запястьях — следы его пальцев — синие, с желтизной по краям. Вчера этот психопат держал меня крепко, когда я, ударив его, пыталась вырваться.   Зеркало в ванной комнате встретило меня безжалостно. Чужая женщина смотрела в ответ — бледная, с залёгшими под глазами тенями, которые не брал даже плотный консилер. Треснувшая губа, на которой запеклась кровь. Я провела языком по ранке, и ее защипало. На шее, чуть ниже уха, багровел синяк — след от его пальцев, когда он держал меня за горло вчера. Не душил, просто сжимал и контролировал.    Я включила воду, умылась ледяной — до ломоты в скулах, — почистила зубы. На автопилоте прошла на кухню, поставила чайник. Жасминовый чай — его любимый. Или мой? Уже и забыла. Я заваривала его каждое утро, даже когда он не пил — по привычке или же глупости.    Пока чайник закипал, я достала из холодильника тесто для печенья. Хотелось успокоиться. Я размяла тесто руками, чувствуя, как холодная масса поддаётся под пальцами. Единственное, что я контролировала в этой жизни, — чёртово печенье, которое любит муж. Мука рассыпалась по столешнице белой пылью, и я на секунду замерла, глядя на неё. Белая. Как больничные простыни тогда.   Я тряхнула головой, отгоняя воспоминание, и выглянула в окно. Дождь кончился, но небо оставалось серым, низким, давящим. Таким же, как моё настроение. Стены квартиры вдруг показались мне невыносимо тесными. Запах жасмина душил. Каждый угол напоминал о нём — о вчерашнем вечере, о каждом вечере за последнее время. Я не могла больше сидеть здесь. Я должна была выйти — на воздух, на свет, куда угодно, лишь бы не видеть эти стены.   На улице пахло мокрым асфальтом и прелыми листьями — ноябрь в Токио пахнет именно так. Я шла медленно — тело все еще ныло — и без цели, просто дышала, чувствуя, как холодный воздух проникает в лёгкие. Люди обтекали меня: спешили на работу, говорили по телефону, смеялись, хмурились и просто жили. Я наверняка выглядела нелепо среди всей этой массы.    Я не заметила, как ноги привели меня к супермаркету у станции. Тому самому, куда я ходила за продуктами в первый год брака, когда ещё верила, что могу быть хорошей женой или что Ран — хорошим мужем. Я остановилась у входа, разглядывая витрину со свежей выпечкой. Булочки с кремом, круассаны, сэндвичи — всё такое простое, но такое красивое.    — Эй, ты!   Я услышала женский голос, но поняла не сразу, что обращались именно ко мне. Однако чья-то рука схватила меня за плечо и резко развернула. Пальцы впились в лацканы моего пальто с неожиданной, отчаянной силой.   Передо мной стояла женщина. Лет тридцати пяти, может, чуть старше — возраст трудно было угадать, потому что горе старит быстрее времени. У неё было лицо человека, который забыл, когда в последний раз спал больше двух часов подряд. Чёрные круги под глазами — не косметические тени, а настоящие провалы, будто кожа там истончилась до кости. Темная курточка с потёртыми рукавами, на вороте не хватало пуговицы — она, кажется, даже не заметила, что та оторвалась. Волосы неопределённого цвета — крашеные, но давно, корни отросли на пару сантиметров. От неё пахло табаком — дешёвым, крепким — и чем-то кисловатым.    Но страшнее всего были её глаза. Не безумные, а хуже — совершенно осознанные. Наверное, именно этого мне не хватало сейчас. Так смотрят люди, которые уже всё поняли и перешли черту, не собираясь возвращаться. Мне стало страшно, потому что видела, что этой женщине больше нечего терять, а значит — нечего и бояться. — Это ты, — выдохнула она мне в лицо, и я почувствовала запах сигарет — резкий, пропитавший её насквозь. — Жена Хайтани. Твой муж убил моего! — её голос сорвался на крик, и я увидела, как прохожие начали оборачиваться и коситься на меня так, словно я собственными руками убила ее мужа. Женщина с коляской ускорила шаг. Мужчина в деловом костюме замедлился и потянулся к телефону — снимать или вызывать полицию, я не знала. — Он убил его, понимаешь? Просто взял и убил, как будто это ничего не значило! Как будто он был не человеком! Как будто у него не было семьи! Как будто его никто не ждал дома!   Она толкнула меня — не сильно, но я ударилась спиной о кирпичную стену супермаркета. Лопатки вспыхнули болью, и я на секунду прикрыла глаза. Сумка соскользнула с плеча и упала на мокрый асфальт. Я не наклонилась за ней, не могла пошевелиться. Женщина не дала мне опомниться, снова прижав меня к стене — обеими руками, вдавливая лацканы моего пальто в плечи, — и заговорила. В её голосе было столько всего — ярость, боль, отчаяние, — что я не могла отвести взгляд.   — Мой муж мёртв. Мой Акира! — её голос дрогнул на имени, и я увидела, как по щеке скатилась слеза. Женщина быстро сморгнула её, будто рассердилась на себя за эту слабость. — Ему было тридцать два. У него были тёплые руки, представляешь? — она подняла свои руки и показала мне ладони, будто я могла сравнить. — Вот такие. Большие и мозолистые. Он работал на стройке, а по вечерам чинил игрушки нашим детям. У нас двое. Младшей пять, и девочка до сих пор спрашивает, когда ее папа вернётся.   Её голос сорвался на последнем слове, и она замолчала на секунду, прижав дрожащие пальцы к губам. Потом она отдёрнула руку от лица, будто обожглась, и снова вцепилась в моё пальто.   — А он не вернётся, — произнесла женщина уже тише, но от этого тихого голоса у меня мурашки побежали по спине. — Никогда. Потому что твой муж перерезал ему горло как скотине и бросил в какой-то канаве. Я даже похоронить его нормально не смогла — гроб был закрытый, потому что...    Она не договорила. Её губы задрожали, и она закусила нижнюю — сильно, до побеления. Я видела: она сдерживается из последних сил, но эти силы уже на исходе.   — А ты, — женщина подняла на меня глаза, и в них плескалась такая боль, что мне стало трудно дышать, — ты живёшь с ним. Спишь с ним в одной постели. Носишь его фамилию. Ты смотришь на него каждый день — на этого монстра, на эту тварь, которая даже не человек, — и ты... что? Улыбаешься? Готовишь ему завтрак? Говоришь «доброе утро, дорогой»? Пока мой муж гниёт в земле, твой засыпает рядом с тобой. И ты позволяешь этому случиться.   Она задохнулась — не договорила, просто замерла с открытым ртом, хватая воздух. Её пальцы на моём пальто то сжимались, то разжимались — видимо сама не знала, хочет ли она меня ударить или отпустить.   А я стояла и молчала. Наверное, должна была что-то сказать или защититься, оправдаться, оттолкнуть её, закричать в ответ, но слова застряли где-то между сердцем и горлом, как кость, которую не проглотить и не выплюнуть. Я смотрела в её лицо — искажённое болью, залитое слезами, — и чувствовала только пустоту. Потому что она была права. А самое страшное было то, что эта женщина лила слезы из-за смерти своего мужа, в то время как я — из-за того, что мой жив. И от этого было ещё больнее.   — Мой муж мёртв. А своего ты видишь каждый день и живёшь счастливо.   Счастливо.   Это слово ударило меня сильнее, чем любая пощёчина. Я рассмеялась, как будто кто-то сломал внутри меня последний клапан, и наружу вырвался не крик или плач, а этот страшный, неуместный смех. Женщина отшатнулась, разжала пальцы и уставилась на меня так, будто я сошла с ума. Может, так и было.   — Счастливо? — повторила я, и мой голос прозвучал глухо, будто со стороны. — Ты думаешь, я живу счастливо?   Я размотала шарф. Медленно, не сводя с неё глаз. Шерсть скользнула по коже и осталась в руке. Женщина замерла. Её взгляд упёрся в мою шею — в сине-жёлтые разводы, которые не успели сойти, в багровый след от вчерашних пальцев. Я видела, как расширились её зрачки, как она машинально отступила на полшага.   — Это сделал он, — сказала я ровно. — Мой муж. Человек, которого ты хочешь, чтобы я ненавидела. Я и так ненавижу его. Я ненавижу его так, как ты даже представить себе не можешь, потому что ты хотя бы похоронила своего мужа. Ты можешь прийти на кладбище, можешь плакать о нём и вспоминать его тёплые руки. А я сплю с моим мужем, чувствую его тепло каждую ночь и слышу его дыхание, и я ненавижу каждую секунду этого. Потому что он — не память, а живая плоть, которая каждое утро пьёт чай на моей кухне и целует меня в затылок, когда уходит. И от этого поцелуя меня тошнит больше, чем от всего остального.   Женщина молчала. Её лицо изменилось: гнев уступил место чему-то другому. Не сочувствию, нет. Скорее растерянности. Так смотрят, когда целятся в одну мишень, а попадают в другую и не знают, что с этим делать.   — Три года, — сказала я тише, и голос мой всё-таки дрогнул, хотя я держала его изо всех сил. — Почти три года он ломает меня по кусочкам. А я не могу уйти — ты думаешь, я не пробовала?    Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я не дала ей договорить, потому что внутри меня что-то лопнуло. Всё, что я копила месяцами: страх, боль, унижение, ненависть к нему, ненависть к себе, ненависть к этой женщине, которая посмела судить меня, не зная ни черта о моей жизни, — всё это поднялось из глубины и ударило в голову.   Я разозлилась на неё так, как не злилась даже на Рана.   — Ты думаешь, я не пробовала?! — мой голос сорвался на крик, и я увидела, как она вздрогнула. — Ты думаешь, я просто сижу и улыбаюсь, пока он вытирает об меня ноги?!    Я задохнулась — слова застряли в горле. Перед глазами всё плыло. Я видела её лицо — размытое, мокрое — и ненавидела её за то, что она стояла здесь и смотрела на меня со своим горем, со своей праведной злостью.   Моя рука взлетела сама — я даже не поняла, как это вышло. Пальцы сжались в кулак, и я замахнулась. Женщина отшатнулась, вскинула руки к лицу, но я не успела ударить, чья-то ладонь перехватила моё запястье в воздухе.    — Тихо.   Голос Риндо раздался над ухом — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Я дёрнулась, но меня держали. Он стоял между мной и женщиной, перехватив мою руку, и смотрел на меня.  — Отпусти, — прошипела я, вырывая руку.   — Отпущу, когда ты перестанешь размахивать кулаками.   Я тяжело дышала. Сердце колотилось где-то в горле. Женщина стояла в двух шагах от нас, прижав руки к груди, и смотрела на меня с ужасом, как будто только сейчас поняла, с кем говорит.    — Уходи, — сказал ей Риндо, не оборачиваясь. — Быстро.   Она колебалась ровно секунду. Потом развернулась и пошла прочь — почти побежала, скользя по мокрому асфальту, и ни разу не оглянулась.   — Какого чёрта ты здесь делаешь?   Слова вырвались резче, чем я хотела. Я всё ещё тяжело дышала, пальцы были сжаты в кулак, а сердце колотилось где-то в горле, мешая говорить. Младший Хайтани стоял передо мной и невозмутимо пялился на меня.   — Проезжал мимо.   — Не ври.   — Не вру. Увидел тебя у супермаркета. Решил притормозить, и как оказалось вовремя.   Я отвернулась. Меня трясло не от холода, хотя ноябрьский ветер пробирал до костей и забирался под мокрое пальто, а от ярости, которая всё ещё кипела в груди, распирая рёбра, требовала выхода. Я прижала ладонь ко рту, пытаясь унять дрожь в губах.    — Она не заслужила этого, — сказал он наконец. — Того, что с ней случилось. Её муж, её дети, всё это дерьмо. Но и ты не заслужила, чтобы она на тебя орала.   Я опустила руку от лица и посмотрела на него. Он стоял, чуть склонив голову к плечу, и в его тёмных глазах не было ни осуждения, ни жалости. Только усталость.    — Я чуть не ударила её, — прерывистым голосом произнесла я, будто признавалась в чём-то постыдном.   — Но не ударила.   — Ты меня остановил.   — Да, — он пожал плечами. — Ты бы пожалела, а у тебя, как я думаю, и так достаточно вещей, о которых ты жалеешь. Я просто не хотел добавлять ещё одну. Садись в машину, — продолжил он, кивая на припаркованный автомобиль у тротуара. — Я отвезу тебя домой.   — Я не просила.   — Ты вообще редко просишь, поэтому я не спрашиваю. Садись, дождь усиливается.