Глава 3.

Хайтани Мива

Младший Хайтани остановился в гостиной, стряхнул с пальто капли дождя и огляделся. Его взгляд скользнул по кухонному столу — задержался на чашке с жасминовым чаем, которую я заварила для себя, но так и не выпила, — а затем перешёл на меня. Я снова почувствовала себя экспонатом под стеклом, но, стоит признать, в отличие от Рана, в глазах Риндо не было ни ленивого превосходства, ни холодной насмешки. От этого небольшого различия мне было чуточку легче.    — Как рука? — спросил он, кивая на моё запястье.   Я машинально коснулась пальцев, вспоминая хруст своих костей, хотя прошел почти месяц и, наверное, стоило бы уже забыть об этом.    — Заживает, — ответила я привычно. Сдержанность рядом с Риндо была моим таким же отработанным рефлексом, как и рядом с его братом, несмотря на то, что, как по мне, младший из Хайтани был мягче и легче по характеру, если так вообще можно сказать про кого-либо из «Бонтена». Если уж тот, кто когда-то смотрел на меня как на весь мир, теперь относится как к пустому месту, то от Рина я и подавно не ждала ничего хорошего. Мне казалось, что сейчас они одинаковы — жестокие, холодные и неспособные к сочувствию. Так, по крайней мере, я думала и даже не спрашивала у него лично — было незачем.   Он кивнул, но как-то странно — коротко, будто ответ его не удовлетворил. Потом подошёл ближе, и я уловила запах его одеколона — что-то древесное, тяжёлое, с горчинкой, совсем не как у Рана. У того был лёгкий, цитрусовый, почти сладкий — обманчиво мягкий аромат. У Риндо — тёмный, как он сам.   — Ты была в баре пару дней назад.   — Да. Встречалась с Сенджу.   — Я видел.   — Знаю, сидел рядом с моим мужем в окружении каких-то женщин.   Риндо взглянул на меня по-другому, странно, что ли? Как будто удивился тому, что я все еще реагирую на подобные вещи. Мое спокойство сохранялось лишь из-за того, что я прекрасно понимала, для чего Ран это делал: хотел получить мою реакцию — бешеную и нездоровую, чтобы я сметала все на своем пути, и даже этих девиц, что без всякого предложения были готовы липнуть к моему мужу.    — Он ни с кем не спит, — оповестил меня младший Хайтани.   — Я знаю.    Риндо обошёл меня, как обходят препятствие, и встал у окна спиной ко мне. Его плечи — прямые, напряжённые — перекрывали свет, и на полу появилась длинная тень. Молчание затянулось. Я смотрела на его затылок, на руки, сцепленные за спиной в замок, и пыталась понять, зачем он зашел со мной в квартиру. Наверняка в его расписании дня хватало важных дел, но, как только Рин задал всего один вопрос, мне все стало ясно:    — Так о чём вы говорили с Сенджу?   Его голос прозвучал ровно, но я не обманывалась. Будь на моём месте кто-то из провинившихся перед Бонтеном, от меня бы уже ничего не осталось. Как жена одного из руководителей организации, я прекрасно знала: так спрашивают не из любопытства, а когда уже подозревают что-то и хотят услышать, соврёшь ты или нет, чтобы потом сомкнуть пальцы на твоей шее.    — О женском, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легко и естественно. — Одежда, косметика, сплетни. Тебе неинтересно.  Риндо повернулся. Медленно, как хищник, который ещё не решил, жертва перед ним или просто помеха. В отличие от Рана, младший не бросался сразу — он сначала оценивал. Его взгляд прошёлся по моему лицу, на секунду задержался на синяке, который я так и не замазала, и вернулся к глазам. Рин не сочувствовал, а изучал, и от этого было почти так же страшно, как от улыбки его брата.   — Мне плевать, интересно или нет. Я спросил, а ты, будь добра, ответь.   Я встретила его взгляд и не отвела. Не из гордости, а из усталости — мне просто не хватало сил на эти игры в гляделки, в которые братья Хайтани играли с рождения. Он смотрел изучающе, цепко, но без той холодной насмешки, что плескалась в глазах Рана. С ним не всегда было легче, скорее просто по-другому.   — Мы говорили о том, как я устала, Риндо, — вывалила я. — О том, что моя жизнь — полный отстой, что твой брат ломает меня день за днём. И что я больше не знаю, кто я. Этого достаточно?   Он даже не пошевелился. Только желваки на скулах заходили — раз, другой.   — Ты знала, за кого выходила замуж.   Я встала с дивана. Медленно, потому что рёбра всё ещё болели и каждое движение отдавалось тупой болью где-то в боку. Подошла к нему — не вплотную, но достаточно, чтобы он видел синяк на моей шее во всех подробностях: багровый, с жёлтыми разводами по краям, след от пальцев его брата.   — Знала? Я выходила за другого человека.   — Ран всегда был таким, — он продолжал настаивать на своем, но теперь его голос звучал тише. Менее уверенно, будто он сам не до конца верил в то, что говорил.   — Нет, — я покачала головой, чувствуя, как в горле поднимается ком. — Ты помнишь семь лет этих отношенийи первый год брака. Ты видел нас. Он был жестоким с другими, но не со мной. Хайтани Ран, которого я знала и чью фамилию я ношу, буквально носил меня на руках, готов был убить любого всего лишь из-за одной моей слезинки. Этот придурок был другим.   — И что же тогда случилось с твоим прекрасным мужем?   Вопрос ударил меня под дых. За всё это время единственным человеком, кто поинтересовался случившимся, была Акаши. Сенджу спрашивала осторожно, словно боялась спугнуть, а Риндо спросил прямо, без подготовки, и от этого внутри что-то треснуло — та стена, которую я выстраивала почти три года, чтобы не думать, не вспоминать и не чувствовать.   Иногда мне казалось, что Ран прав, что я заслужила всё это: синяки, сломанные пальцы, его холод, потому что я сама привела нас к этому. Я лежала ночами и думала: «Если бы я сказала ему раньше, он бы защитил меня». И я снова замыкалась в себе, и снова наказывала себя за то, что выжила.   А сейчас, глядя на Риндо — на этого младшего Хайтани, который когда-то, в другой жизни, ещё умел сопереживать, — я вдруг почувствовала, что больше не могу держать это в себе. Мои руки дрогнули и сами собой легли на живот — одна поверх другой, как тогда, три года назад. Я не планировала этого жеста.    — Я забеременела, — выдавить из себя эту фразу было тяжело, поэтому голос вышел хриплым и тяжелым. — А потом потеряла ребёнка, и он не простил мне этого.   Риндо перевёл взгляд на мои руки, всё ещё лежащие на животе. В его глазах что-то промелькнуло: не жалость, а скорее шок, который он попытался скрыть за привычной непроницаемостью, но не успел. Я видела, как дрогнули его губы, когда он попытался заговорить, как слова застряли у него в горле — совсем как у меня несколько минут назад.   — Ты была... — начал он и осёкся.   Была.    Договорить последнее слово, по всей видимости, оказалось тяжело. Я его понимала, потому что мне самой было чертовски больно даже сейчас, когда вся моя жизнь и брак превратились в адский котёл. А он узнал только теперь, спустя два с половиной года.   — Да.   Слово упало в тишину, как камень в воду. Я закрыла глаза — всего на секунду — и передо мной вспыхнул тот день. Белые стены больницы, запах антисептика, кровь на бёдрах — горячая, липкая, чужая и моя одновременно. И лицо человека, из-за которого всё случилось.    — На первом году брака, — продолжила я, открывая глаза, но не глядя на Риндо. Мой взгляд упёрся в окно, в серое небо, в дождь, который всё ещё барабанил по стеклу. — Я узнала и не сказала ему. Хотела подождать, подобрать правильный момент и слова. Я боялась, что он не обрадуется и тянула до последнего.   Я перевела дыхание. Руки сильнее вжались в живот — туда, где теперь не было ничего, кроме пустоты.   — А потом, — голос всё-таки треснул, и я ненавидела себя за это, но уже не могла остановиться, — я потеряла его. Просто потеряла.   Риндо ждал. Я чувствовала его тяжелый взгляд, а еще понимала: он знал, что я недоговариваю.    — Врачи сказали: «Стресс», — продолжила я, и каждое слово давалось с усилием, будто я выталкивала их через силу. — «Слабое здоровье, такое бывает, никто не виноват. Вы молодая, всё ещё будет».   Я наконец подняла глаза и встретила его взгляд. Наши лица были совсем близко, я видела, как вновь дрогнули его ресницы, как сузились зрачки. Он явно что-то заподозрил.   — Ран узнал?    — Да, после. Только не от меня, — я отпустила живот и сжала руки в замок, чтобы они не дрожали. — Увидел мою медицинскую карту, которую я забыла убрать в ящик. Думала, успею спрятать, но он пришёл раньше. И когда он вошёл в спальню с этой бумагой в руке, — я сглотнула, — его лицо было таким, каким я его никогда не видела.    — И что он сделал?   — Ничего. Ран сел рядом, положил бумагу на кровать и сказал: «Ты должна была сказать мне. Ты лишила меня шанса защитить нашего ребёнка». И с этого дня, — я коснулась синяка на шее, — началось это.   — Мудак, — выдохнул он.   Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то разжимается. Я не говорила об этом никому почти три года. Даже Сенджу знала только часть — не всю правду, не то, кто именно стоял на пороге нашей квартиры в тот день, а теперь слова выходили наружу, и вместе с ними уходила какая-то тяжесть — не вся, но хоть немного.   — Тот Ран, за которого я выходила, — продолжила я, и голос наконец перестал дрожать, — он бы горевал вместе со мной. Мы бы справились вместе. А этот наказывает меня за то, что я не дала ему быть тем, кто спасёт. Только непонятно от чего. От того, что я носила нашего ребёнка и потеряла его в одиночестве?    — Ты не должна была молчать.   — Знаю, — я кивнула, чувствуя, как защипало в глазах, и заморгала, прогоняя непрошеную влагу. — Я знаю, что совершила ошибку. И поверь, я дорого за неё заплатила.   Риндо отвернулся к окну. Долго смотрел на дождь, и я видела его отражение в стекле — застывшее, напряжённое.    — Он не простил тебя, — сказал он наконец. — И никогда не простит. Не потому, что ты виновата, а потому, что ему нужно, чтобы кто-то был виноват. Иначе он сломается.     — Я не дала ему шанса стать отцом, но почему никто не задумывается о том, что я должна была стать матерью? Но не стала.   Риндо повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с презрением к самому себе за то, что он вообще способен понимать.   — Тот Ран, за которого ты выходила был моим братом. А этому всё равно.    — Поэтому ты здесь? — спросила я тихо.   Младший Хайтани не ответил сразу. Он поджал губы и мотнул головой:    — Неважно.   Риндо направился к двери, и я не пошла за ним — просто стояла посреди гостиной, опустив руки, чувствуя, как на плечи опускается усталость. У двери он остановился.   — Будь осторожна, Мива, — сказал он, и его голос прозвучал иначе. — Что бы ты ни делала и что бы ни решила, помни: он не прощает.