Часть 7

Чарли заехал на дорожку, и Пол, нацепив маску «прилежного соседа», быстро попрощался. Но как только он оказался в своей колымаге и рванул в сторону Ла-Пуш, маску сорвало к чертям. Сэма он нашел у гаража. Пол выскочил из машины, захлопнув дверь с такой силой, что та жалобно знякнула. — Сэм, это просто вынос мозга! — выпалил он, расхаживая взад-вперед. — Я зашел, а она... она в рубашке отца, Сэм! Огромная такая рубашка, а под ней шорты — их вообще не видно! И эти ноги... Бледные, тонкие, одна в гипсе, а всё равно... — он замолчал на секунду, шумно выдохнув через нос. — Я чуть не забыл, как дышать. Стоял там как баран и пялился. Сэм хмыкнул, вытирая руки ветошью. — Вижу, «стратегия» пошла не по плану. — Да какой там план! — Пол дернул плечом. — Мы пошли делать перестановку. Сэм, в её комнате воняло как в морге. Этот кровосос там прописался. Я всё, что нашел, в карман запихал — дома сожгу к чертям. Всё там перевернул, всё своим запахом забил. Теперь там пахнет лесом и мной, а не его тухлятиной. Пол остановился, и на его лице расплылась дикая, почти безумная ухмылка. — А самое крутое — она его опустила. Сказала, лицо у него — как при запорe. И что «кирпича просит». Я ржал так, что чуть стены не развалил! Она его видеть не может, Сэм. А ещё я не Белль назвал с перепугу. Ей зашло! Он снова начал мерить шагами площадку, и по его телу то и дело проходил жар. — Она такая мелкая, костылем на меня машет, ворчит, что я на её «территорию» залез. Пиранья как есть. Но, Сэм... — он понизил голос до рычания. — Труп в лесу всё слышал. Я чуял его ярость. Пусть знает: я был внутри, я сидел за её столом, я трогал её вещи. А он пусть дальше кору грызет. Сэм внимательно посмотрел на друга. Он понимал, что Пол теперь не просто запечатлен — он нашел свою цель.

***

После того как Белла очнулась в больнице Феникса мир для Эдварда превратился в застывшую, немую пытку. Каждый его вдох, который он делал по привычке, был отравлен. Еще неделю назад тишина в голове Беллы была для него святилищем, загадкой, которую он мечтал разгадать. Теперь эта тишина стала бетонной стеной, за которой его любовь заживо похоронила всё, что их связывало. Он стоял в тени вековых елей, на самой границе человеческого зрения, и его мраморное лицо исказила судорога, которую Белль так метко и жестоко назвала «запором». Он слышал всё. Его сверхъестественный слух улавливал каждое слово, каждый смешок, доносившийся из дома. — «Кирпича просит»... — прошептал он, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. Его «певица», его нежная, самоотверженная Белла, ради которой он едва не стал убийцей, высасывая яд, теперь называла его «мутным» и «неприятным». Она не просто забыла его. Она вычеркнула его из разряда людей, заменив его образ чем-то отталкивающим. Но настоящая агония началась, когда в дом вошел этот. Эдвард почувствовал запах оборотня еще за милю — тяжелый, приторный жар живого зверя. Он видел, как Пол Лэйхот, этот неотесанный, вечно злой пес, перешагнул порог дома Свонов. Внутри Эдварда всё кричало: «Убей! Защити! Вырви его из её пространства!» Но договор сковывал его по рукам и ногам. Он был вынужден стоять в кустах, как позорный соглядатай, пока в комнате Белль происходило осквернение. Он слышал грохот передвигаемой мебели. Слышал, как Пол хозяйничает там, где Эдвард раньше проводил ночи, охраняя её сон. Он чувствовал, как его собственный, едва уловимый аромат холода и лаванды безжалостно вытесняется вульгарной, удушающей вонью оборотня. — Она смеется... — Эдвард впился пальцами в кору сосны, и дерево жалобно треснуло под его силой. — С ним она смеется, а от меня кричит в ужасе. Самым страшным ударом стало новое имя. Белль. Пол назвал её так, и она приняла это. Она позволила псу дать ей имя, которое Эдвард, со всем своим столетним красноречием, не осмелился произнести. Он видел в окно, как Пол по-хозяйски опирается на её стол, как он касается её локтя. Каждое такое движение было для Эдварда ударом каленого железа. Его вечность, которая раньше казалась даром, теперь выглядела как бесконечный коридор, в конце которого дверь в её жизнь захлопнулась навсегда. В лесу воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тихим рыком Пола, доносящимся из спальни Белль. Эдвард понял: он теряет ее, не просто девушку, он теряет свою душу, и теперь эта душа с аппетитом ела яичницу в компании его злейшего врага. Эдвард мог вытерпеть её крики в больнице. Мог вытерпеть холодный взгляд Чарли. Но когда Пол вышел из дома, и его мысли обрушились на Эдварда раскаленным свинцом, вампир едва не потерял сознание от ментального удара. Раньше мысли Пола были простыми и грязными: ярость, голод, раздражение. Теперь же это был неконтролируемый поток триумфа и страсти. «Боже, какая она горячая... эти ноги... рубашка сползает...» — Эдвард зажал уши ладонями, но голос Пола звучал прямо у него в черепе. — «Белль... моя Белль. Как она ржала над этим трупом! "Лицо как при запоре" — гениально. Я вытравил его оттуда. Каждую щель своим запахом забил. Теперь она дышит мной». Эдвард почувствовал, как по его идеальной коже пробежала дрожь отвращения. Пол не просто «помогал с мебелью». Он смаковал каждое мгновение. В его голове крутились образы: как Белла улыбается, как она бесцеремонно трогает его за лоб, как её смех разносится по кухне. «Я сожгу его вещи. Каждое перышко, каждую пуговицу, что этот сталкер там оставил. Очищу её от этой гнили. Завтра снова приду. Она ждет. Пиранья моя...» Для Эдварда это было невыносимо. Он слышал, как Пол присваивает её себе на уровне инстинктов. В мыслях оборотня не было «возвышенной любви», там была первобытная, торжествующая собственность. Хуже всего было то, что Эдвард не мог найти в этих мыслях ни капли лжи. Он понимал: Пол говорит правду. Белла действительно смеялась. Он действительно дал ей имя. Она действительно счастлива, когда рядом нет Эдварда. Вампир рухнул на колени прямо в мох, и его пальцы глубоко ушли в землю. Мысли Пола, полные образов её обнаженных плеч и бледных ног, были для него как ожоги от кислоты. — Она не твоя... — прохрипел Эдвард в пустоту леса, но его собственный голос звучал жалко на фоне ликующего рева в голове оборотня.

***

Эдвард ворвался в кабинет Карлайла, когда тот заполнял медицинские отчеты. Вид у Эдварда был такой, будто он сам только что прошел через пытки: одежда в хвое, глаза черные от жажды и ярости, а движения — рваные, лишенные привычной грации. — Карлайл, это не просто амнезия! — выпалил он, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Она... она ведет себя нелогично. Она отторгает всё, что ей дорого. Ей нужно обследование. Тщательное. Сканирование мозга, консультация лучших неврологов. Ты должен убедить Чарли привезти её к тебе или отправить в Сиэтл. Карлайл тяжело вздохнул, глядя на сына с сочувствием, которое того только раздражало. Он поднял трубку и набрал номер шерифа. В доме Свонов зазвонил телефон. Чарли взял трубку на кухне, а Белль, сидевшая рядом с «Монте-Кристо», прислушалась. — Да, Карлайл... Понимаю. Эдвард беспокоится? — Чарли бросил быстрый взгляд на дочь. — Ну, она действительно... другая. Но стоит ли снова в больницу? Белль мгновенно поняла, откуда дует ветер. Внутри неё вскипело холодное бешенство. Эти бледные манипуляторы не собирались оставлять её в покое, они хотели затащить её на свою территорию, под свои скальпели и гипноз, чтобы «вернуть» ту послушную овечку, которой она никогда не была. — Пап! — крикнула она так громко, что Чарли вздрогнул. — Скажи им, пусть нахер идут! Слышишь? Прямо так и передай. Чарли испуганно прикрыл трубку ладонью. — Белль, тише, это же доктор Каллен... — Мне плевать, кто это! — она перехватила костыли и встала, её глаза метали молнии. — Хватит с меня больниц, капельниц и их «заботы». Если я чего-то не вспомнила — значит, не судьба. Пусть оставят меня в покое, иначе я напишу заявление о домогательстве со стороны их сына. Я не шучу, пап! Никаких проверок! Чарли, ошарашенный таким напором, медленно вернул трубку к уху. На том конце провода Эдвард слышал каждое слово — её голос бил по его барабанным перепонкам, как кузнечный молот. — Карлайл... — неловко начал Чарли. — Похоже, она категорически против. И, честно говоря, я её поддерживаю. Ей нужен покой, а не новые врачи. Передай Эдварду, чтобы он... ну, дал ей время. Много времени. В кабинете Карлайла повисла мертвая тишина. Эдвард смотрел на телефонную трубку так, будто она только что его убила. Эдвард медленно опустился в кресло, и его тело застыло, превратившись в безжизненное изваяние из холодного мрамора. Он больше не метался по комнате и не требовал справедливости. Его взгляд остекленел, уставившись в одну точку на стене, за которой для него больше не было будущего. Слова «пусть нахер идут», произнесенные её голосом — тем самым, что раньше шептал его имя с придыханием — выжгли в нем всё живое. Это не была потеря памяти. Это было фундаментальное отторжение его сущности. Она не просто забыла его — он стал ей противен на уровне инстинктов. Карлайл осторожно положил руку ему на плечо, но Эдвард даже не вздрогнул. — Она назвала мою заботу домогательством, — прошелестел он, и этот звук был едва слышен. — Она боится меня больше, чем смерти. Для неё я — пустое место, раздражающий шум. В его голове всё еще крутились мысли Пола: жаркие, живые, полные её смеха. Контраст был невыносим. Там, с оборотнем, она была настоящей, кусачей, живой. С ним — она была лишь напуганной жертвой, мечтающей, чтобы он исчез.

***

Эдвард впал в настоящий депрессивный ступор. Он не шевелился часами, игнорируя обеспокоенные взгляды Элис и попытки Розали съязвить. Его идеальный мир, выстроенный вокруг «певицы», рухнул, оставив его на пепелище. Он понял, что никакое обследование не поможет, потому что она не хочет вспоминать. — Она не хочет вспоминать, — повторил он, и в его глазах, черных от жажды и горя, отразилось полное крушение. — И я не могу её заставить. — Так бывает, сын... если человек помнит агонию, — тихо произнес Карлайл, убирая руку с его плеча. — Ты видишь в себе спасителя, который вытянул яд. Но ее тело и ее подсознание запомнили только то, как ты убивал ее, чтобы спасти. Для нее ты — лицо ее смерти. Эдвард не шевельнулся. Эти слова упали в него, как камни в бездонный колодец. Он вспомнил тот момент в зеркальном зале. Свой собственный рык, вкус ее крови — такой сладкой, что она ослепляла, — и ее крик, обрывающийся в тишину. Он думал, что борется за ее жизнь, но для Беллы в тот миг он был хищником, терзающим ее плоть. — Она помнит не любовь, — прошептал Эдвард, и в его голосе послышался хруст ломающегося льда. — Она помнит только боль. И я — ее источник. Он закрыл глаза, но темнота не принесла облегчения. Перед мысленным взором стояла Белла — в чужой рубашке, на костылях, с этим новым, яростным блеском в глазах. Она была живой. Оглушительно живой. И эта ее новая жизнь была построена на отрицании всего, чем он был. А где-то на периферии сознания всё еще зудела мысль Пола, торжествующая и горячая: «Она со мной смеется...» Эдвард понял, что Карлайл прав. Нельзя заставить человека любить того, кто ассоциируется с концом света. Для нее он был не прекрасным принцем, а кошмаром, от которого она наконец проснулась. И теперь она выстраивала вокруг себя новый мир, где пахло мятой и хвоей, а не холодом и старой кровью. — Я не смогу оставить ее, — его голос был мертвым. — Я не могу перестать дышать ею. Элис ворвалась в комнату с той самой раздражающей энергией, которая сейчас казалась Эдварду кощунством. Она порхала вокруг его застывшей фигуры, не обращая внимания на его мертвый взгляд. — Эдвард, перестань вести себя так, будто мир рухнул! — она всплеснула руками. — Да, сейчас всё плохо. Да, она видит в тебе монстра. Но человеческая психика пластична! Это защитная реакция. Мозг просто заблокировал всё, что связано с травмой. Эдвард даже не моргнул, но Элис это не остановило. — Послушай меня, — она присела перед ним на корточки, заглядывая в его пустые глаза. — К осени всё уляжется. Боль притупится, гипс снимут, она привыкнет к новой жизни в Форксе. Шок пройдет, и ее отношение к «странному бледном парню» станет просто нейтральным. И если она не вспомнит — ну и что? Ты просто познакомишься с ней заново. Эдвард издал звук, похожий на сухой хруст веток. — Заново? Элис, она считает, что у меня лицо как при запоре. Она назвала меня домогателем. — Ну и отлично! — Элис задорно улыбнулась. — Значит, у тебя есть шанс показать ей другое лицо. Стань для нее кем-то другим. Не загадочным страдальцем, а... ну, не знаю, интересным собеседником? Ты же мастер очарования, когда не пытаешься выглядеть как герой викторианской трагедии. Она сделала паузу, и её взгляд на мгновение стал затуманенным — она искала в будущем хоть какую-то зацепку. — Просто дай ей время. Пусть она переболеет этим своим «защитником» из резервации. Оборотни — это гормоны и запах псины, это быстро надоедает. А ты — это вечность. Дай ей остыть до осени. Эдвард медленно перевел взгляд на сестру. В её словах была логика, но он чувствовал, что эта «пластичная психика» Белль сейчас лепит из него кого-то, кому никогда не будет места в её новой жизни. — К осени... — повторил он, и в его голосе впервые за долгое время промелькнула искра призрачной надежды. — Значит, мне нужно просто ждать? И она перестанет думать что мое лицо как при запоре? — Лицо как... что? — донесся снизу приглушенный, вибрирующий шепот Эммета. — Повтори, Роуз, я не ослышался? Она реально сказала «запор»? Эдвард замер, слушая, как внизу в гостиной Эммет пытается не развалить дом от хохота. Тот не просто слышал — он смаковал каждое слово. Послышался глухой удар — видимо, Эммет от избытка чувств хлопнул по столу. — Сто лет пафоса! — продолжал он, и в его мыслях Эдвард видел картинку: Эммет, согнувшийся пополам, хлопает себя по коленям. — Сто лет мучительных взглядов «я-убью-тебя-своей-любовью», а девчонка очнулась и выдала: «Слышь, парень, у тебя лицо такое, будто ты неделю в туалет сходить не можешь». Эдвард прикрыл глаза. Смех брата жалил не меньше, чем ледяное безразличие Белль. — И про кирпич! — Эммет уже не шептал, он захлебывался восторгом. — Роуз, ты понимаешь? Она хочет выписать ему кирпича! Наша тихая, хрупкая Белла превратилась в гопника из трущоб. Я хочу с ней познакомиться заново. Она мне уже нравится больше, чем та, прежняя! — Эммет, заткнись, — холодно отозвалась Розали, но в её мыслях Эдвард поймал отчетливое ехидство. Она была солидарна с Белль: образ «страдающего мученика» всем в этом доме уже порядком поднадоел. Джаспер в углу пытался сдерживать волны унижения, исходящие от Эдварда, но даже он не мог скрыть легкой усмешки. Ситуация была слишком абсурдной. — Лицо-запор... — Эммет зашелся в беззвучном рыдании. — Всё, я теперь его только так и буду называть. Эдвард «Кирпич» Каллен. Эдвард понял, что в этом доме ему больше не найти сочувствия. Его трагедия превратилась в фарс.