Часть 40

— Наглеешь, Пол, — усмехнулась она, но даже не подумала отстраниться. Напротив, Белль удобнее поправила воротник его футболки, чувствуя, как под тканью перекатываются его раскалённые мышцы. Пол довольно оскалился: он получил «добро» от Чарли, он получил «премию» на кухне, и теперь он чувствовал себя абсолютным хозяином положения. — Имею право, Свон, — хрипло отозвался он, ведя её по тропе, которая становилась всё уже и заросшее. — Я слишком долго ходил вокруг твоего дома как побитый пёс. Теперь я намерен пользоваться каждой минутой, пока ты не передумала и не включила свою «бизнес-леди». Они вышли к той самой расселине. Это было место, где огромные валуны образовали подобие естественной ниши, защищённой от ветра и лишних глаз. Пол бросил на землю плед, который прихватил из багажника «на всякий случай». — Садись, — он потянул её на себя, усаживая между своих колен и прижимая спиной к своей груди. — Здесь нас даже стая не услышит, если я не буду специально транслировать. Белль расслабилась, чувствуя, как его огромные ладони ложатся ей на плечи, согревая. Тишина леса обволакивала их, и в этой тишине всё, что произошло сегодня, казалось единственно верным. — Знаешь, — прошептала она, откидывая голову ему на плечо, — из тебя вышел бы неплохой стратег. Выманить меня в лес под предлогом «прогулки», чтобы продолжить то, что мы начали на столе... — Это не стратегия, Белль, — Пол уткнулся носом в её шею, вдыхая её запах. — Это инстинкт самосохранения. Если бы я не вывел тебя из того дома, я бы просто взорвался. Он медленно провел рукой по её руке, переплетая их пальцы. На этот раз он не спешил — у них была целая ночь, тишина скал и полное отсутствие свидетелей. — Ты ведь не боишься меня? — спросил он тихо, почти благоговейно, всматриваясь в её лицо в сумраке скал. — Это не значит, что я готова на свой первый раз в лесу, — Белль спокойно откинулась на его плечо, чувствуя его мощное тело как самую надежную опору. У Пола в голове набатом застучало: «Первый раз». Пол замер, и его дыхание, только что горячее и прерывистое, на мгновение совсем остановилось. Фраза Белль ударила его сильнее, чем любое физическое обращение. Вся его наглость и желание обладать ею здесь и сейчас столкнулись с осознанием колоссальной ответственности. Для него, привыкшего к грубости и скорости, это словосочетание стало священным. Его Белль, его острая на язык «пиранья» с мозгами как у заправского финансового воротилы, на самом деле была чиста. И она доверила ему это знание. — Первый раз... — прошептал он, и его голос дрогнул от нежности, которой он сам от себя не ожидал.— Слышишь? — он уткнулся подбородком в её макушку. — Я никуда не тороплюсь. Мы просто посидим. Я буду твоим персональным костром, пока ты не захочешь домой. Он чувствовал, как Белль расслабилась в его руках. Это доверие было для него самой большой победой за всю его жизнь. Пол не мог и не хотел скрывать своего торжества. В его мире, где всё было обострено до предела, осознание того, что он будет первым и единственным у своей женщины, наполняло его почти первобытной гордостью. Это была не просто мужская спесь — это было чувство завершенности. В наше время такое случается редко, а для запечатленного волка это стало высшей наградой. Он прижал её к себе так бережно, будто она была сделана из самого хрупкого фарфора, но при этом с такой интенсивной властью, что Белль кожей чувствовала его внутренний триумф. — Ты даже не представляешь, что ты сейчас со мной сделала, — прохрипел он, и в его голосе звенело то самое дикое благосостояние мужчины, который нашел сокровище. — Теперь я тебя точно никуда не отпущу. Ты моя, Белль. От первого вздоха и до конца. — Я буду ждать, — добавил он, целуя её в макушку. — Столько, сколько нужно. Теперь я знаю, что это стоит каждой секунды ожидания. Белль чувствовала, как его сердце под её ухом бьется тяжело и уверенно. Для Пола это стало настоящим потрясением, перевернувшим всё его нутро. Он — волк, он бы принял её любой: со шрамами, с прошлым, с какими угодно секретами. Само запечатление не спрашивает разрешения и не проверяет «чистоту» — оно просто бьет под дых и связывает навсегда. Он знал, что она приехала из Феникса — города, где жизнь летит на огромной скорости, а мораль для многих — просто красивое слово в учебнике. Он знал, что она встречалась с этим мертвецом Калленом, и одна мысль об этом обычно вызывала у него желание выкорчевать пару деревьев. Но осознание того, что её так никто, кроме него, не трогал... что она сама никого в своей жизни так не ласкала, как его сегодня на кухне... это что-то с ним делало. Это выжигало в нём остатки агрессии, заменяя её невероятным, почти религиозным благоговением. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной творишь? — выдохнул он в её волосы, и его голос сорвался от избытка чувств. — Феникс, Сиэтл, этот бледный... Плевать на них всех. Ты привезла сюда себя — целую. Его распирало от дикого, первобытного триумфа. В мире, где всё продается и покупается, Белль сохранила себя для него, сама того не зная. То, что её первый настоящий опыт близости — даже такой, через руку и шёпот — случился именно с ним, делало его в собственных глазах королем этого леса. — Я теперь из тебя дышать не смогу спокойно, — признался он, сильнее прижимая её к своему горячему телу. — Я сделаю всё, чтобы твой «первый раз» был таким, о котором ты в своих книжках даже не читала. — Лучше тебе не знать, какие книжки я иногда читаю, — прошептала она, и Пол почувствовал, как его уши снова начинают предательски пылать. — Опять ты за своё, пиранья, — он развернул её в своих объятиях, заставляя посмотреть ему в глаза. В полумраке его взгляд был смесью шока и дикого, азартного любопытства. — Хочешь сказать, что твои «теоретические знания» выходят далеко за пределы школьной биологии? Он быстро сообразил: если она читает «такие» книжки, значит, её воображение работает не хуже его собственного. И это делало их будущую близость в его глазах ещё более интенсивной и манящей. — Значит, ты у нас не только взломщица и лучница, но и специалист по… художественной литературе для взрослых? — Пол нагло ухмыльнулся, прижимаясь своим лбом к её. — Ну, тогда мне придётся очень постараться, чтобы не разочаровать твоего внутреннего критика. Придётся брать не только мощью, но и «сюжетными поворотами». Белль лишь хитро прищурилась. Она знала, что это признание окончательно добьёт его самообладание, но ей нравилось видеть, как он пытается совместить в голове её чистоту и её интеллектуальную испорченность. — Главное — не забудь про финал, Лэйхот, — парировала она. — В хороших книгах он всегда должен быть запоминающимся. Пол замер, и по его телу прошла такая мощная волна жара, что, казалось, даже камни в расселине сейчас начнут трескаться. Он смотрел на неё — наглую, честную, свою — и чувствовал, как внутри него всё встает на свои места. — Трогать-то хоть тебя можно? — хрипло выдохнул он, боясь даже пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент. — Тебе — можно, — просто ответила Белль, глядя ему прямо в глаза с той самой житейской прямотой, которая была дороже любых клятв. Эти два слова стали для Пола официальным признанием его прав. Он медленно, почти благоговейно, положил ладонь ей на щеку, чувствуя её прохладную кожу. Его пальцы, привыкшие к тяжелой работе, сейчас были нежнее шелка. Он провел большим пальцем по её нижней губе, которую она недавно так смело прикусила, и его взгляд стал глубоким и собственническим. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? — прошептал он, сокращая расстояние до миллиметров. — Ты только что отдала мне ключи от своего мира, пиранья. И я теперь из него никуда не уйду. Он начал изучать её заново, но теперь без той лихорадочной спешки, что была на кухне. Его руки скользили по её плечам, спускались к талии, запоминая каждый изгиб. Он прикасался к ней так, будто читал ту самую «интересную книжку», о которой она говорила — страница за страницей, не пропуская ни единой детали. Для него это было высшим благосостоянием: знать, что он — единственный, кому открыт этот доступ. Что он может чувствовать её пульс под своими пальцами и знать, что этот ритм принадлежит только ему. — Я буду очень осторожным, — пообещал он, прижимаясь губами к её лбу. — Но предупреждаю: я собираюсь запомнить тебя кожей, чтобы даже в шкуре, на другом конце леса, чувствовать, что ты — моя. В ту ночь в расселине скал время словно загустело, превратившись в бесконечный поток ощущений. Продолжения, того самого «финального акта», не было — Белль обозначила черту, и Пол, ведомый своим зашкаливающим благоговением, не посмел её переступить. Но он воспользовался своим правом на «тебе — можно» сполна. Он потрогал её везде. Его огромные, мозолистые ладони, всё ещё пахнущие лесом и горячим металлом, медленно и жадно изучали её тело. Он скользил пальцами по её шее, заставляя Белль запрокидывать голову, очерчивал ключицы, спускался к талии, сминая ткань одежды. Пол действовал как слепец, который пытается запомнить черты божества: его руки были везде — на изгибе её бедра, на тонких щиколотках, на животе, где кожа под его касанием начинала мелко вибрировать. Белль не мешала. Она полулежала в его руках, закрыв глаза, и чувствовала, как его интенсивное присутствие заполняет каждую клеточку её существа. Она знала, что для него это не просто ласки — это была маркировка территории, создание той самой «кожной памяти», о которой он говорил. Для Пола это была самая изысканная пытка и одновременно высшее наслаждение. Знать, что под его пальцами — чистота, которую не касался никто другой, чувствовать, как её тело откликается на его ритм... Это выжигало в его мозгу все прежние настройки. Он запоминал её изгибы, её мягкость и ту силу, с которой она прижималась к нему, не боясь его зверя. — Я теперь... — он запнулся, уткнувшись лбом в её плечо и тяжело дыша, — я теперь даже с закрытыми глазами смогу тебя из тысячи узнать. Каждую родинку запомнил. Он действительно не перешёл грань, хотя его зверь внутри выл от желания сорваться. Но та тихая, почти сакральная близость, которая возникла между ними под холодным светом луны, была для него важнее физической разрядки. Он доказал ей — и самому себе, — что может быть её защитником, а не просто хищником. Когда они наконец собрались возвращаться, Пол выглядел совершенно иначе: в его глазах светилось спокойное, торжествующее величие мужчины, который точно знает, что его женщина — единственная, и он — её первый и последний.