Глава 3. Предназначение Агнца

Стояла глубокая ночь. Звезды ледяными искрами усыпали черное небо, а луна заливала призрачным светом поляну, где в высокой траве мирно спали спасенные звери. Лишь Овечка в холодном поту металась под вековым деревом; она задыхалась в тисках очередного кошмара, а ее колокольчик надрывно звенел в такт каждому судорожному движению. Ей снилось, что она снова на коленях. Снова тяжелые цепи, рваная роба и ледяные взгляды четырех Епископов. Они возвышались над ней, скрытые в своих пышных, церемониальных мантиях, расшитых золотыми символами Старой Веры. Шамура, чей окровавленный саван едва скрывал расколотый череп, поднял ее над землей, железной хваткой сдавив горло. — Старая Вера будет сохранена! — грозно прорычал он. Леший, Хекат и Калламар, кутающийся в свои темные шелка, лишь повторили эти слова тяжелым, глухим эхом. А за спиной Овечки кричали малыши, которых сжигали заживо во славу богов. Она чувствовала невыносимый, тошнотворный запах горящей плоти; все нутро выворачивало наизнанку. — Да будут сожжены все еретики до единого! — произнес Епископ, и яркая вспышка их божественных одежд стала последним, что она видела, прежде чем ее швырнули в самое пекло. В огне все внезапно стихло. Рев пламени сменился оглушительной тишиной Небытия. Послышался лязг бесконечных цепей, и черная рогатая фигура с тремя алыми глазами вновь позвала ее из пустоты. — Ты хорошо справился, мой Пророк... — раздался тот самый манящий, паточный голос существа. — А теперь отдай свою жизнь. Настало время вернуть долг. Овечка проснулась с тихим, надрывным вскриком. Сердце бешено колотилось о ребра, точно пойманная птица. Холодная роса на траве казалась ей ледяными пальцами самой смерти. Ее новая жизнь была лишь короткой отсрочкой — скоро придется вернуть Корону и снова встретить ту самую тьму, из которой ее вырвали. — Но почему... почему я должна умирать? — прошептала она в безмолвную пустоту ночи. В этом вопросе больше не было прежней покорности жертвы. В нем рождался ропот — первый признак того, что Сосуд начинает ценить свою жизнь больше, чем волю своего Господина. Ей отчаянно хотелось отыскать иной путь. Путь, на котором она не будет ни вечной добычей Епископов, ни временным Сосудом для запертого в цепях бога. Немного отдышавшись, Овечка поднялась и оглядела поляну. Последователи успели разгрести большую часть обломков и теперь сладко спали, уткнувшись носами в траву. Теперь она была за них в ответе — за эти три невинные души, настрадавшиеся не меньше ее самой. Ей было не по себе от мысли, что в такую прохладную ночь ее новые «братья и сестры» спят на сырой земле. Воодушевившись, она принялась разбирать материалы для первых построек. Алая Корона, словно предугадывая каждое желание хозяйки, мгновенно превращалась в нужные инструменты. — Ты и так можешь? Я думала, ты способна быть только орудием смерти. Очень удобно, — пронеслось в мыслях, когда началась долгая и кропотливая работа. Ей это было не впервой — она частенько мастерила что-то подобное для своих близких в прошлой жизни, до того, как весь ее мир превратился в пепелище. Всю оставшуюся ночь Овечка сооружала палатки. С помощью магии Короны дело шло вдвое быстрее, но даже так к рассвету удалось возвести лишь несколько простых жилищ. — Я сама это построила? — беззвучно продумало про себя крошечное существо. Она подняла ладони к лицу: кожа на них все еще горела и покалывала, словно по венам вместо крови все еще циркулировал раскаленный свинец божественной воли. Это не была усталость плоти — это был след силы, которая только что через нее меняла форму самого мира. Она оглядела результат своего ночного труда. Палатки стояли ровно, хотя в лучах восходящего солнца они казались крошечными и хрупкими на фоне древних руин. Она чувствовала легкую усталость, но пьянящий жар веры, исходящий от проснувшихся зверей, не давал упасть. — Если они будут верить в меня... если я смогу защитить их... может, я и правда справлюсь? — робко подумала она. Последователи были до глубины души тронуты такой заботой Лидера. Они воспевали его милосердие, и каждое слово их благодарности отзывалось в теле Овечки мощным приливом сил. Она физически чувствовала, как внутри разливается пьянящий жар чужой веры. В этот миг пришло окончательное осознание, которое Овечка приняла как единственную истину: у Пророка нет имени, нет пола и нет права на личную жизнь. У него нет желаний — есть только вера последователей и воля Господина. Они не должны видеть слабости своего Лидера, и эта маска станет его истинным лицом. Приняв это, он словно оставил последние крохи своей израненной девичьей души на той самой кровавой плахе. Но стать Пророком не значило стать бессердечным. Испытав слишком много боли за свою короткую жизнь, он всем сердцем хотел оградить от нее других. А старый крыс с восторгом и легким безумием в глазах наблюдал за становлением нового Сосуда. Он видел, как Пророк пьянеет от первой власти, становясь сильнее и — совсем чуть-чуть — безумнее, как и он сам. Крысау понимал: этот Агнец куда величественнее его самого. Это вызывало в нем горькую зависть и острое чувство собственного ничтожества, ведь прошлый Сосуд, которым он являлся, оказался слишком слаб для такой ноши. Старику оставалось лишь наставлять Пророка, надеясь хоть так загладить вину перед Тем-Кто-Внизу. Последователи, ведомые тихим, но непреклонным словом своего Лидера, обустраивали новый дом: на поляне уже выросли очертания первого Храма, а в его сердце, пахнущем свежей древесиной и сырой землей, воздвигли алтарь. Но запасы таяли — паства не могла вечно питаться одной лишь травой и ягодами. Пророку было необходимо вернуться в чащу. К тому же Тот-Кто-Ждет оказался не настолько терпелив, как могло показаться. В одном из кошмаров Господин явился Ягненку лично. Вокруг не было ничего, кроме вязкой тьмы и звона невидимых цепей; фигура Бога возвышалась над ним единственным незыблемым монолитом. — Иди, — пророкотал его голос, заполнив все сознание вибрацией, от которой, казалось, крошились сами кости. — Двигайся дальше, мой маленький Агнец. Мое терпение велико, оно ковалось веками в этих оковах... но моя жажда еще больше. Она иссушает меня изнутри. Ягненок попытался разомкнуть губы, но сознание оставалось скованно божественной волей. — Я... я повинуюсь, — лишь отчаянно пронеслось в его мыслях. Господин медленно склонился, и три его багряных глаза вспыхнули совсем рядом. Он слышал каждый шепот сознания своего Сосуда. — Проливай кровь еретиков, — выдохнул он, и этот шепот обжег Пророка ледяным, но соблазнительным холодом. — Рази их без тени сомнения. Пусть их вопли станут музыкой в моей темнице. Убивай, пока сама земля не захлебнется в их именах, пока каждый уголок не узнает страх перед моим Алым венцом на твоей голове. Это не была просьба — лишь властный приказ. Ягненок чувствовал, как этот чарующий, паточный голос проникает в самую душу, лишая воли. Тьма сомкнулась, выбрасывая Пророка обратно в мир живых. Он очнулся в холодном поту, но в голове все еще стояло это пьянящее эхо, которое манило сильнее, чем сама власть. С трудом поднявшись, Ягненок стал собираться в дорогу. И хотя неокрепший Храм и растущая паства требовали его постоянного присутствия, Господин не любил ждать, а его воля была абсолютным законом. Пророк оставил последние, самые строгие наставления верному Крысау — только этому старому, преданному другу он мог со спокойной душой доверить присмотр за лагерем на время своего отсутствия. Сердце Лидера сжималось от глухой тревоги, но путь в преисподнюю уже ждал его. Ведомый этим мрачным предчувствием, Пророк замер у самого края поляны, где лесная чаща смыкалась над тропой. В этот миг в его сознании, все еще взбудораженном ночным кошмаром, отчетливо всплыл образ Клонека и призрачный, зловещий шелест его карт. — Разве ты не помнишь нашу первую встречу? — теперь этот вопрос звучал не как загадка, а как мрачное предзнаменование. Пророк вдруг осознал: его влечение к Господину, эта жажда крови и готовность строить Храм на костях — все это уже было начертано. Он не просто шел вперед, он исполнял сценарий, написанный столетия назад. — Если все предрешено, значит, у меня нет права на слабость, — подумал Ягненок. Алая Корона на голове отозвалась на эту мысль довольной, почти ласковой вибрацией. Чаща ничуть не изменилась за неделю — она все так же дышала ледяным, парализующим ужасом. Но если тело Пророка полностью восстановилось, а мощь, подпитываемая верой паствы, неуклонно крепла, то разум его оставался глубоко надломленным. Страх теперь мог в считаные мгновения смениться слепой яростью или болезненным, лихорадочным наслаждением. Алая Корона неистово усиливала каждое желание, каждое потаенное стремление маленького существа, превращая их в разрушительную силу. Тело двигалось, словно под управлением невидимого кукловода. Пророк бесшумно скользил сквозь ядовитые заросли и с беспощадной, пугающей легкостью уничтожал любого, кто вставал на его пути. А над лесом, в такт его смертоносным движениям, раздавался нескончаемый, методичный звон колокольчика. Ему были нужны лишь Привратники — единственный ключ, способный отворить врата к Храму Лешего. Но их еще предстояло выследить. На пути встречались лишь мелкие сектанты и мохнатые черви; они были жалкими противниками и разлетались в кровавые клочья от пары взмахов клинка. Пророку это было лишь на руку: он мог спокойно охотиться на мелкую дичь и собирать дары леса для своей растущей общины. Алая Корона беспрекословно подчинялась новому хозяину, становясь то идеальным орудием смерти, то простым инструментом для сбора ягод. Поход приносил свои плоды: Пророку удалось вырвать из лап смерти еще несколько несчастных душ. Каждый спасенный был для него не просто новым последователем, а еще одной искрой жизни, которую он поклялся защитить от тьмы Старой Веры. Он отправлял их в поселение через мерцающий эфир, зная, что Крысау встретит их и сразу приставит к делу, закладывая в их сердца первые семена преданности. Спустя несколько дней похода, когда первые холодные звезды прорезали сумерки, Пророк вышел на открытую поляну. В самом центре, у древнего жертвенного камня, его уже ждали. Епископы давно почуяли присутствие чужака, наделенного запретной мощью. Их обуревала первобытная ненависть и недоумение: как отважился явиться в их мир тот, кто посмел присвоить себе силу Алой Короны? Они были уверены, что род ягнят прерван навсегда, и это существо, скрытое под тяжелым алым руном, казалось им невозможной, пугающей аномалией. Последователь в черной, пропитанной запахом гнили мантии сверлил Ягненка взглядом из-под капюшона. За его спиной, в колышущемся ядовитом мареве, возник исполинский, искаженный гневом лик Лешего с мерцающей Зеленой Короной на голове. — Крошка Ягненок… — яростно пророкотал Епископ Хаоса, и его голос сотряс сами основы леса. В этом рыке слышалось не только бешенство, но и внезапное, жгучее недоумение: он узнал свою жертву. — Твое воскрешение было ошибкой! Я покажу тебе истинную силу! Гляди, на что способны мои слуги. А на что готовы твои? Ягненок не шелохнулся. Страх, возникший перед лицом его палача, резко сменился ледяной жаждой мести. Теперь он смотрел на богов не снизу вверх, а сквозь призму своей ненависти. Последователь Лешего без тени сомнения вонзил ритуальный клинок в собственную грудь. Его тело начало чудовищно деформироваться, покрываясь грубой коричневой коростой; кости лопались с сухим треском, превращая верное существо в Барбатросса — уродливого земляного червя, сочащегося ядом и яростью. — Ха! Кинжала будет маловато. Здесь нужен топор, — пронеслась мысль в голове Пророка. В его взгляде на миг вспыхнуло безумное, лихорадочное предвкушение. Алая Корона мгновенно отяжелела, превращаясь в массивное, хищное лезвие. Барбатросс нырнул под землю и через мгновение вырвался прямо под ногами Лидера. Ягненок успел отскочить, но острый костяной шип все же распорол плоть. Резкая боль и яд мгновенно обожгли ногу, заставляя мир перед глазами качнуться. Червь не давал передышки, изрыгая вокруг себя облака едкого, удушливого секрета. Пророк рванул вперед, почти не касаясь земли. Он бежал прямо сквозь отравленный туман, не замечая, как яд прожигает руно. Уклоняясь от летящих игл, он выждал единственный миг, когда враг открылся, и нанес сокрушительный удар. Лезвие топора с сочным хрустом разрубило хитиновую броню. Среди ошметков ихора и изуродованной плоти на траве осталось лишь крохотное, дрожащее существо, вернувшее себе лишь подобие прежнего облика. Уродливое искаженное существо. — Прошу… не убивай меня… — взмолился поверженный сектант. Ягненок победил. Теперь это ничтожество будет искупать свою вину служением до конца своих дней. Вскинув руку, Пророк призвал мерцающий эфир, и пленник исчез в сиянии портала, отправляясь прямиком в общину под надзор Крысау. Леший, негодуя из-за проигрыша своей игрушки, испарился, яростно шепча, что это еще не конец. Как только Лидер остался один, тишина раздавила его. Он рухнул на колени, впиваясь пальцами в сырую землю. Легкие горели, яд плавил кровь, а рассудок снова затопил первобытный, неконтролируемый ужас. Тело, еще не опытное и не привыкшее к божественному присутствию, не выдержало. Не успев даже перевести дыхание, Ягненок повалился на бок, погружаясь в тяжелое, беспросветное забытье. Пророк открыл глаза. Перед ним снова расстилалась знакомая картина — холодное, величественное сияние Небытия. — Подойди же ближе, мой Сосуд. Твоя миссия еще не окончена, — подозвал чарующий, точно сладкий мед, голос, вибрирующий в самой пустоте. Ягненок подчинился. Весь израненный, пропитанный жгучим ядом, он опустился на колени перед своим Господином. Восхищение, смешанное с первобытным страхом, парализовало волю маленького существа — Пророк не мог вымолвить ни слова, глядя на звенящие цепи и три бездонных рубиновых глаза, смотрящих на него сверху вниз. — Пока твой долг не исполнен, ты можешь не страшиться смерти, — Повелитель склонился над ним, и его три алых глаза сверкнули подобно углям. — Ты сильнее всех, кто был до тебя, но и этого все еще недостаточно. Возвращайся наверх и принеси мне сердца Епископов. Ягненок продолжал склонять голову в знак безмолвной покорности. В то же мгновение пространство исказилось, и он снова оказался на окраине своего поселения. Тело было чудесным образом исцелено, но душа ее все еще ныла от пережитой боли. Последователи, завидев своего Лидера у знамени, разразились восторженными криками. Одним властным взмахом руки Пророк призвал из эфира горы припасов, вызвав новую волну ликования. Паства видела в этом божественную щедрость, не подозревая, какой ценой достается каждый фунт этого мяса. Почувствовав состояние Ягненка, Крысау велел толпе расступиться. Поддерживая Пророка под руку, он повел его к недавно отстроенной обители — просторной палатке, расположенной неподалеку от Храма. — Я снова умерла… — едва слышно прошептал Ягненок, как только они остались наедине. — Смерть — ничто, когда за твоей спиной стоит столь могущественный покровитель, — попытался утешить Крысау. В его голосе не было прежней зависти, лишь тихая печаль. Он даже не обратил внимание, в каком роде Пророк о себе отзывается. — Он не даст погибнуть столь ценному Сосуду. Я был куда слабее тебя. — Думаешь… у меня получится? — малыш посмотрел на свои руки, которые все еще помнили тяжесть топора. — Безусловно, — ответил старый крыс, укрывая Пророка мягким одеялом из сухого мха. Наставник покинул покои, оставив Ягненка в тишине, наедине с его новой, бесконечной и пугающей жизнью. Юному Пророку потребовалось несколько дней, чтобы оправиться после первой смерти во второй жизни. Несмотря на кошмары, когтями терзавшие его каждую ночь, он все же научился находить зыбкое забвение в коротком сне. Когда он наконец покинул свою обитель, увиденное заставило его замереть в изумлении: их новый дом преображался с поразительной скоростью. Последователи неустанно молились у алтаря, не жалея коленей, а в перерывах с фанатичным усердием наводили чистоту, убирая каждую лишнюю ветку или сучок, посмевший прорасти на этой освященной поляне. Сердце Ягненка трепетало. Его «дети» становились самостоятельными, сильными... — Мои дети…? — на мгновение задумался Ягненок, и это слово отозвалось внутри странной, незнакомой теплотой. Для Пророка они были лишь паствой, но для нее — смыслом каждого сделанного вдоха. — Они очень хотели тебя впечатлить, — раздался за спиной знакомый хриплый голос. Пророк обернулся. Крысау стоял чуть поодаль, опираясь на свою верную старую палку. Его нелепая бумажная корона съехала набок, а во взгляде светилась тихая, почти отцовская гордость. — У них это получилось, — с мягкой улыбкой ответил Пророк. В этот миг маска Лидера на мгновение дрогнула, и она снова почувствовала себя той самой Овечкой, которой до боли нужно было чье-то доброе слово. — Они даже обустроили для тебя покои на втором ярусе Храма, — Крысау сделал шаг вперед, и его голос немного дрогнул от волнения. — Чтобы ты мог заниматься делами в тишине и находить покой... Старик по-доброму похлопал преемника по плечу, но затем его лицо посерьезнело. — Знаешь... я ведь уже не молод. Мое время среди живых легенд вышло. Все это становится для меня слишком тяжелой ношей. Ягненок лишь улыбнулся — тепло и искренне. Подойдя ближе, он крепко, по-детски обнял своего наставника. Крысау на мгновение замер от неожиданности, а затем его лапа осторожно легла на голову Ягненка, погладив между ушей. Ягненок был бесконечно благодарен ему. Старый крыс научил его многому: показал, как направлять волю последователей, как вести проповедь и даже раскрыл тайну того, как высвобождать сокрушительные проклятия Алой Короны. Благодаря наставнику Пророк теперь знал, что венец — это не только острый клинок, но и источник темной, первобытной магии, способной испепелять врагов на расстоянии. Но он видела, как тяжело наставнику снова дышать этим воздухом интриг и богов. Убедившись, что Ягненок обрел свою силу, он заслужил право на тишину. Собрав Крысау гостинцы в дорогу, Пророк отпустил его. — Ха-ха... Ну-ну, не стоит так пугать старика нежностями, — Крысау неловко кашлянул, поправляя бумажную корону. — Я вернусь в свою хижину. Мои друзья-затейники уже заждались игры в кости. Он посмотрел Пророку прямо в глаза, и на мгновение в нем снова проснулся тот великий Сосуд, которым он был когда-то — до того, как бремя власти его надломило. — Если тьма станет слишком густой, или Корона начнет нашептывать то, что ты не захочешь слышать... Приходи ко мне. Мы просто поиграем в кости, как обычные смертные. С этими словами он развернулся и, прихрамывая, медленно побрел к выходу из поселения. А Ягненок еще долго стоял у палатки, глядя ему вслед, пока сухой стук его палки не затих в глубине леса. Теперь он остался один на один со своей паствой и своим Богом. Дни в Культе текли однообразно, сплетаясь в бесконечную череду молитв и труда. Пророк вставал раньше всех: ему не требовалось много сна, да и кошмары, полные криков и огня, не давали покоя. На рассвете он первым делом отправлялся к ближайшей речушке. Алая Корона в его руках послушно обращалась в острые ножницы или гребень — Пророк тщательно следил за своей чистотой. Состриженную шерсть он аккуратно складывал в недавно построенный склад: Ягненок знал, что, когда придут холодные ночи, из этих излишков можно будет соткать теплые одеяла для его «детей». Тяжелое алое руно надежно скрывало истинную суть Пророка от мира, но в предрассветной тишине он все же позволял себе эту крохотную слабость — тщательный уход за собой, пока никто не видит. Затем он шел на полевую кухню. Пророк сам готовил сытные завтраки и делал заготовки на вечер, вкладывая в простую еду остатки своего тепла. Обычно последователи ели дважды в день, но в редкие праздники, когда Ягненок объявлял о своем триумфе, столы буквально ломились от яств. Как только солнце поднималось над лесом, над поляной разносился звон Храмового колокола. Юный Пророк созывал всех на проповедь. Он говорил им о любви к себе, к ближним и, превыше всего — к своему спасителю. Он учил их прощению и праву на второй шанс — тому, во что сам когда-то верил всем сердцем. Но в глубине его души тлела ненависть к Епископам, такая черная и густая, что о милосердии для них не могло быть и речи. По крайней мере, сейчас, пока раны еще слишком свежи и кровоточат. После проповеди поселение превращалось в муравейник. Последователи трудились на огородах, обрабатывали камень и дерево, а те, чьи силы были на исходе, весь день проводили в молитвах у алтаря. Они боготворили Ягненка, но знали: под пушистой и доброй мордашкой скрывается холодная сталь. Первый росток ереси пробился внезапно: один из последователей начал распускать лживые слухи о Пророке. Ягненок, пытаясь вразумить его, на несколько дней заточил смутьяна в кандалы, но это не помогло — ярость того лишь крепла. Пророк любил своих «детей», но их ложь была подобна желчи, проедающей любящее сердце. В какой-то момент внутри него что-то окончательно сломалось. Он бросил еретика в яму с кольями, явив остальным страшный пример; и пока крики боли еще оглашали долину, народ уже собирался на проповедь. Отныне любое инакомыслие, воровство или заговор карались беспощадно. Самым мягким наказанием стали кандалы на три дня без еды и воды. В моменты гнева Пророк проявлял необъятную жестокость: он мог избить отступника розгами до кровавого месива или бросить его в яму, наполненную ядовитыми тварями. Хуже всего были дни ритуального каннибализма. Пророк ненавидел этот обряд, но после особенно горьких измен в его сознании что-то надламывалось. В такие минуты его словно подменяли. Он готов был осквернить плоть, но лишение души — истинное жертвоприношение — оставалось строжайшим табу. Для него тело было лишь тленом, в то время как ритуальное убийство навечно отдавало душу в лапы демона. Такую судьбу он не желал даже своим врагам. Он был молчаливым, милым и заботливым пастырем для верных, коварным и беспощадным палачом для предателей и инакомыслящих, и в то же время — робким, влюбленным ребенком перед своим Господином. Пророк не смел и мечтать о чем-то большем — он лишь восхищался Тем-Кто-Ждет, желая заслужить хотя бы слово похвалы. Он не понимал, почему его так непреодолимо тянет к Господину после нескольких коротких встреч, но именно это слепое обожание гнало его вперед. И хотя Ягненок был еще совсем неопытен в бою, часто пропуская удары и совершая ошибки, именно этот жар веры заставлял его подниматься снова и снова. Каждая рана лишь сильнее разжигала в нем готовность жертвовать собой ради того, кто подарил ему второй шанс. Всего за несколько дней Пророк уничтожил всех Привратников Лешего. Его тело, еще не привыкшее к весу стали и резким выпадам, ныло от каждого движения, а новые шрамы под шерстью напоминали о том, как дорого обходится каждый неверный шаг. Но яд в жилах и неумелость воина больше не имели значения. Теперь он стоял на краю поляны, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало верхушки деревьев в цвет запекшейся крови. В руках он сжимал рукоять клинка, чувствуя, как Алая Корона нетерпеливо пульсирует, словно живое сердце, жаждущее новой жатвы. Она направляла его дрожащую руку, восполняя недостаток опыта своей древней, беспощадной силой. Он был готов. Он стал инструментом, жнецом мести, и его истинный Господин уже ждал своего подношения в безмолвии Небытия. Настало время вырвать сердце Епископа Хаоса.