Глава 4. Епископы

Уже несколько дней Агнец блуждал по чаще, пытаясь отыскать след Храма Лешего. Воздух здесь был вязким, пропитанным едким запахом прелой листвы и застоявшейся гнили. Деревья, точно живые, намеренно тянули узловатые ветви, пытаясь запутать, сбить с пути незваного гостя. Но Пророк не сомневался в себе. Он шел вперед с единственной, выжженной в сознании целью — вырвать еще бьющееся сердце из груди Епископа. К вратам Храма его привела случайность. Преследуя очередную жертву, Пророк не заметил выступающий корень. Нога соскользнула, и он кубарем полетел вниз по склону, скрытому за густой, почти непроницаемой завесой папоротников. Остановка вышла жесткой — Ягненок замер прямо у подножия массивных, оплетенных живыми, пульсирующими лозами врат. — Такое себе приглашение… — подумал Ягненок, потирая ушибленный лоб. Под его ладонью Алая Корона вибрировала от возбуждения, предчувствуя близость одного из своих «братьев». Тяжело вздохнув, он поднялся и собрал всю свою решимость в кулак. Двери Храма поддались с утробным, каменным скрипом, открывая взору исполинский зал. Пространство внутри подавляло: высокие своды терялись в вечной тени, а в самом центре возвышалось трехметровое чудовище. За спиной существа отчетливо виднелась одна из колоссальных цепей, что мертвой хваткой удерживали его руку в Небытии. — Вот мы и встретились, крошка Ягненок, — раздался дребезжащий, многоголосый гул, от которого задрожали плиты пола. В этом звуке слышалась не только мощь бога, но и капризная, дикая ярость ребенка, чью игрушку посмели тронуть. — И эта встреча станет для тебя последней! Исполинский зеленый червь с перевязанным глазом, из-под которого медленно сочился мутный ихор, впился своим единственным оком своей Короны в носителя Алой. В этом взгляде не было мудрости — лишь дикая, инстинктивная злоба. Черная мантия Епископа затрепетала, а возникшие из теней последователи без единого сомнения, один за другим, вонзили в себя ритуальные кинжалы. Их плоть и души стали пищей для Господина. Леший взревел — пронзительно, почти по-детски обиженно, — и его напитавшееся силой тело разорвало ткань мантии, обнажая поросшую жестким зеленым мехом чешую. Земля содрогнулась от этой первобытной мощи, сбивая Пророка с ног. Не теряя ни секунды, Леший хлестнул массивным хвостом по полу, и из-под плит веером вырвались острые костяные шипы. Пророк, перекатившись в воздухе, вскинул тяжелую секиру. Сталь Алой Короны пела в его руках, с лязгом перерубая каждое препятствие на пути. Он не просто сражался — он прорубал себе дорогу сквозь живой кошмар, ведомый холодной, расчетливой яростью. Внезапно Леший с оглушительным грохотом нырнул в землю. Наступила мертвая, звенящая тишина, прерываемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Агнца. Пыль и обломки плит еще кружились в воздухе, а земля под ногами Пророка мелко вибрировала, словно лес затаил дыхание перед решающим броском. — Куда бы ты ни делся, я найду тебя, — пронеслась мысль в голове Ягненка, пока он крепче сжимал рукоять секиры. Он медленно поворачивался, пытаясь уловить движение почвы. В этот миг он чувствовал себя не Пророком, а мелкой добычей, на которую охотятся ради забавы. Храм заходил ходуном. Леший вырвался из-под земли внезапно, без предупреждения — точно огромный зверь, играющий с пойманным насекомым. Исполинская пасть, усеянная рядами кривых зубов, выстрелила прямо под ногами Лидера, подбрасывая его в воздух. Одно короткое мгновение — и челюсти захлопнулись с тошнотворным, костедробильным звуком, поглотив Пророка целиком. Леший издал довольный, клокочущий звук, похожий на утробный смех ребенка, поймавшего надоедливую муху. Он еще не знал, что проглотил не жертву, а свою собственную смерть. В зловонной, удушливой темноте чужого нутра Ягненок не поддался панике. Он лишь яростно хрипел, вонзая лезвие секиры в глотку червя и цепляясь за скользкую, горячую плоть. Ядовитая слюна жгла кожу, алое руно дымилось и чернело, но жажда мести была стократ сильнее боли. В этой гробовой тишине лишь колокольчик на его шее зашелся безумным, захлебывающимся звоном, выдавая ту ярость, которую Ягненок не мог выплеснуть криком. Собрав последние силы, он молча рубанул наотмашь, пробивая себе путь наружу сквозь слои мышц и хитина. Он буквально вывалился из разрубленной головы чудовища, покрытый липкой слизью, едким ихором и ошметками гнилой плоти. Леший взвыл в агонии — этот звук больше не был грозным, он напоминал визг смертельно раненного ребенка, который не понимает, за что его наказывают. Но Ягненок уже не был прежним. В его глазах вспыхнул алый огонь, из-под которого густо потекла черная бездна ихора. Разум окончательно сдался безумию Короны, превращая страдание в топливо для ярости. Червь начал изрыгать ядовитый секрет, заливая все вокруг едким туманом, но Ягненок, игнорируя страшные ожоги, рванул в лобовую атаку. Сокрушительный удар секиры пришелся прямо по остаткам шеи бога Хаоса. Обезумевший зверь в предсмертных судорогах ударил по полу головой, сминая хрупкие кости Пророка, но тот лишь хищно оскалился. Применив темное проклятие, он призвал из-под земли черные щупальца бездны, которые прошили Лешего насквозь, пригвождая божество к камням, словно насекомое в коллекции энтомолога. Поднявшись на дрожащих, переломанных ногах, Ягненок занес оружие для финального аккорда. Секира с хрустом рассекла голову Епископа пополам. В наступившей тишине он замер, заметив, как Корона Лешего намертво вросла в кость, пустив глубокие черные корни прямо в мозг. Это открытие заставило его на миг содрогнуться: он увидел в этом зеркальное отражение собственной судьбы. Но Пророк быстро подавил секундную слабость. Он запустил ладонь в распоротую грудь и с рывком вырвал еще теплое, пульсирующее сердце Хаоса. — П-получилось... — вытолкнул Ягненок вымученным, предсмертным шепотом. Силы мгновенно покинули измученное и снова обречение на смерть тело Пророка. Спустя секунду израненный, покрытый чужой кровью и гнилью Сосуд Алой Короны уже стоял на коленях в Небытии, смиренно протягивая своему Господину все еще бьющееся сердце Хаоса. — Вот так-то лучше, — пророкотал черный кот. Он с видимым наслаждением разминал огромную лапу, наконец освобожденную от многовековой тяжести цепи. Господин медленно перевел взгляд на Ягненка. Несмотря на ужасающее состояние Пророка, в его глазах читалась лишь безграничная, фанатичная преданность. В голове малютки пульсировала одна-единственная мысль: «Господин, это для Вас. Пожалуйста, похвалите меня...». Ягненок не смел произнести ни слова вслух, но Бог Смерти видел его душу насквозь. Он чувствовал нарастающее восхищение и любовь своего Сосуда, и это вызывало у него странное, почти хищное любопытство. Огромная когтистая рука нависла над избитым существом. Черный кот едва коснулся головы Ягненка кончиком когтя — этот мимолетный жест стал для Пророка высшей милостью, смывающей всю боль недавней битвы. — Я в тебе не ошибся, — произнес Господин своим вкрадчивым, медовым голосом, и его улыбка обнажила острые клыки. — Но твоя миссия еще не окончена. Жду от тебя большего. Алые глаза Бога Смерти, как и в их самую первую встречу, буквально прожигали Ягненка насквозь. Но теперь это чувство приносило Пророку истинное блаженство. Он расплывался в безумной улыбке, а его лицо, покрытое коркой запекшейся крови, залил лихорадочный румянец. Плененный разум отказывался искать причины этой странной, гибельной тяги. Поклонившись в последний раз, Ягненок провалился в мерцающий эфир. В поселении вокруг портала уже собрались все последователи. Вид Пророка, покрытого ихором и ошметками плоти Епископа, внушал им первобытный ужас, но зажатое в его кулаке сердце Лешего вызвало волну неистового восторга. Он продолжал стоять на коленях, высоко подняв свой трофей над головой, словно застывшее изваяние священной мести. В свете факелов он казался не живым существом, а грозным божеством, пришедшим из самой бездны. Лишь когда толпа немного расступилась, Пророк, шатаясь от слабости, сумел доковылять до своей обители. Он сам разогнал последователей, не позволяя никому коснуться себя — яд Лешего все еще разъедал его плоть, грозя мгновенно отравить любого смертного. Оказавшись в благословенной тишине палатки, Ягненок рухнул на спальное место. Силы, поддерживаемые лишь волей Господина, иссякли. Он закрыла глаза, погружаясь в тяжелое, беспамятное забытье. Пророку потребовалось несколько дней, чтобы окончательно прийти в себя. Старые раны все еще кровоточили, напоминая о каждом ударе Лешего, а некогда белоснежная шерсть хранила бурые следы яда и засохшей крови. Тщательно отмывшись, Ягненок туго перевязал самые глубокие порезы и переломы чистыми тряпицами. — Если хочешь восстановиться быстрее — проведи жертвоприношение, — внезапно раздался холодный, лишенный эмоций голос прямо над головой. Ягненок замер, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод. Он медленно снял Корону и вопросительно уставился на нее, пытаясь убедиться, что это не лихорадочный бред. — Принеси кого-то в жертву, — повторил Артефакт. Единственное око на его поверхности медленно, лениво моргнуло. Глаза Пророка округлились от первобытного ужаса. Нахлынувшие чувства оказались настолько сильны, что он отбросил Корону в сторону. Та с глухим стуком упала на пол, а Ягненок вжался в угол палатки, обхватив себя руками. — Что за… — прошептал пушистый комок, чувствуя, как мелко и противно дрожат пальцы. Но Алая Корона была готова к подобной реакции. Словно ничего не случилось, она плавно взмыла в воздух, и сама вернулась в руки хозяина, мягко пульсируя во тьме багровым светом. — Ты добилась немалых успехов, — продолжил голос, звучащий теперь прямо в мозгу, вибрируя в самых костях. — И теперь я могу говорить с тобой напрямую. Твоя внутренняя сталь открыла мне путь. — Ты… живая? — Ягненок едва шевелил губами, не сводя взгляда с алого глаза. — По вашим меркам я не являюсь ни живой, ни мертвой. Я выше этих понятий. Я — Артефакт, дарующий мощь, и взамен я питаюсь чувствами своего хозяина. — Только чувствами? — недоверчиво спросил Агнец. — Чувствами и кровью. В тебе, в отличие от него, таится не только чистая ненависть. Я ощущаю твои сомнения глубоко в душе, даже когда ты вырывала сердце Лешего. И я чувствую их сейчас. Ты боишься, Сосуд. Пророк был ошеломлен. Не зная, что ответить этой древней силе, он лишь отвел взгляд. Корона не стала настаивать, послушно вернувшись на голову пушистого Лидера. Со временем Ягненок привык к этому соседству. Он все чаще вступал в беседы с Артефактом, обсуждая стратегии и делясь своими страхами. Только он слышал этот вкрадчивый, ядовитый шепот, и со стороны это выглядело пугающе. Последователям порой казалось, что их Лидер медленно лишается рассудка, разговаривая с пустотой, но его неизменная миловидная улыбка и кроткий взгляд мигом разгоняли любые подозрения. Поселение Пророка крепло, на глазах превращаясь из горстки хилых палаток в неприступную цитадель новой веры. Вместе с процветанием культа росла и пугающая мощь его Лидера. За несколько месяцев Ягненок успел вырвать сердце Хекат, Епископа Голода, и уже вплотную подобрался к владениям трусливого Калламара. Прежние угрозы богов Старой Веры теперь казались лишь детским лепетом. Болезни, неурожаи и яростные проклятия разбивались о щит веры его верных последователей. Однако все изменилось, когда на пути война Смерти возник Шамура. Впервые за все время Пророк увидел в глазах врага не слепую ярость или безумие, а проблески холодного, пронзительного разума. Ему противостоял не просто очередной монстр, а стратег, видевший падение тысяч таких «Пророков». Фиолетовая тень, что неотступно следовала за Ягненком еще с ядовитых земель Хекат, внезапно замерла. Чернильный силуэт, почти неразличимый в густых сумерках, вцепился когтистыми руками в кору старого дерева, едва не сдирая ее. С затаенной ненавистью невидимый гость наблюдал за встречей со стороны, затаив дыхание. Для Епископа эта тень оставалась лишь частью лесного мрака, немым свидетелем, чей час еще не пробил. — Готов ли ты выслушать старого Епископа, крошка Ягненок? — спокойно, почти ласково произнес Шамура. Его голос не дрожал от ненависти — в нем слышалась лишь бесконечная усталость. Пророк внутренне напрягся. Алая Корона на его голове предостерегающе, почти болезненно запульсировала, мгновенно отозвавшись на яростную мысль хозяина. Она багряным потоком стекла в его ладонь, плавно перетекая в форму тяжелой, готовой к жатве секиры. Но враг не спешил нападать: не насылал порчу и не призывал полчища врагов из теней. Он предлагал нечто куда более редкое и опасное — разговор. Проявив терпение, юный Пророк, отозвав оружие, медленно опустился на землю прямо под сенью огромного паука-божества. Он был готов слушать старого мудреца, кожей чувствуя: этот диалог может навсегда изменить ход его войны. — Вечность назад здесь жили тысячи богов и их адептов. Что же с ними случилось? — Шамура говорил медленно, и его голос, подобно шороху паутины, эхом разносился под высокими сводами. — Память смертных коротка. Боги были забыты: кто-то уснул, кто-то ушел в иные миры. Но вероятнее всего — они просто поглотили друг друга. Те, кто выжил, пустили корни, сплели паутину и обустроили этот мир под себя. Епископ опустил многоглазый, полный скорби взор на притихшего Агнца. — Нас было пятеро. Четыре брата и сестра. Ягненок, обычно хранивший гробовое молчание, внезапно нарушил тишину. Звук его собственного голоса, хриплый и непривычный, заставил все внутри сжаться от странного предчувствия. — Я знаю их всех, — едва слышно прошептал он, и каждое слово звучало как древний обет. — Леший, Епископ Хаоса. Хекат, Епископ Голода. Калламар, Епископ Мора. И вы, Шамура, Епископ Войны и Знаний. А пятый… — Пятый... — Шамура на мгновение замолк, и по его израненной голове прошла судорога, — Епископ Смерти, Нариндер, — с бесконечной, выжигающей душу тоской произнес старейший из богов. Шамура тяжело опустил голову, словно она стала неподъемной под грузом воспоминаний. — Мой младший, любимый брат. Я обучал его, открывал основы войны и Старой Веры, указывал на ее силу... и на ее изъяны. И именно из-за меня в его разуме зародились идеи все изменить. Из-за моей неосторожности он предал нас. Я буду винить себя вечность за то, что нам пришлось заточить его в Небытие ради спасения мира. Я дал ему знания, но не смог дать ему мудрости, чтобы ими распорядиться. Шамура замолк, и в тяжелой тишине прошелестели горькие слова древнего обета, который они наложили на себя: — Не видь зла, не говори о зле, не слышь зла, не думай о зле… — Шамура произнес это как молитву и как проклятие одновременно. — Я бы все отдал, чтобы наша семья снова была единой. Ягненок смотрел на искалеченного Епископа, и в его душе зашевелились ледяные сомнения. Убивая Лешего и Хекат, он видел, как Короны буквально вросли в их плоть, становясь источником их безумия. — Были ли они прокляты изначально? Обречены нести ужас против своей воли? — подумал Пророк, и страх коснулся его сердца. — И не поглощает ли это безумие сейчас и меня? Внезапно взгляд Шамуры изменился. Тоска исчезла, уступив место хаотичному, пугающему блеску помешательства. Словно чья-то невидимая рука переключила рычаг в его сломанном сознании. — Вот мы и встретились, Ягненок! — выкрикнул он, и голос его теперь напоминал треск ломающихся костей. Казалось, за него говорит сама бездна. — Брат предал нас! А ты… ты уже познал вкус предательства? Нет? Так я подарю тебе ту же боль! Взмах лапы — и из теней вырвался один из верных последователей Ягненка. Огромная рука Епископа накрыла лицо несчастного, вливая в его разум яд инакомыслия. Одурманенный зверь, еще недавно молившийся на своего Лидера, с яростным криком и пеной у рта бросился на Пророка. Шамура наблюдал. С садистским наслаждением он смотрел, как Ягненок колеблется, как дрожат его руки, не желающие причинять вред «своему ребенку». Но Алая Корона была создана для жатвы — она не знала, как исцелять разум. Один вынужденный, сокрушительный удар — и все было кончено. Пророк упал на колени, прижимая к себе обмякшее, еще теплое тело, и жгучие слезы ярости и горя обожгли его лицо. — А теперь задумайся, глупый Пророк, — прошипел Шамура, и голос его таял в воздухе, как ядовитый дым. — Что станет с тобой, когда твоя «миссия» будет завершена? Епископ исчез, оставив после себя лишь запах тлена и горькое, едкое сомнение. Ягненку было больно — его паства была для него единственной семьей, которую он поклялся защищать. Но в этой невыносимой боли родилось новое, пугающее понимание. Если Епископы были лишь заложниками собственных Корон и древнего безумия, то, возможно, смерть для них — не кара, а единственное истинное освобождение? Пророк вытер слезы, и взгляд его снова стал стальным. Он принял решение. Он освободит их всех. Ягненок лишит их божественности, сорвав эти проклятые Короны вместе с плотью, и превратит их в обычных смертных. Смертность станет высшим искуплением за века тирании, а для него самого — единственным способом воссоединить эту разбитую, больную семью. Даже если за это придется заплатить остатками собственного рассудка. Козел больше не мог просто наблюдать. Его ярость стала почти физической, осязаемой — она кипела под кожей, требуя выхода, словно он хотел поглотить, выжечь своим гневом слабость своего напарника. — Хватит, Ягненок! — Голос обладателя Фиолетовой короны прозвучал как удар хлыста, разрезая тяжелую тишину леса. Он рывком отбросил в сторону едва теплый труп, высвобождая Пророка из его скорбных объятий, и мертвой хваткой вцепился в плечи Ягненка. Козел принялся трясти его со всей силы, так что голова Овечки беспомощно мотнулась, а зубы клацнули. — Ты — глупое, мелкое создание! — прорычал он прямо в лицо ошеломленному напарнику, и его Корона вспыхнула холодным пламенем. — Мы уже не раз с тобой говорили об этом! В этом мире нет места для жалости! Ты не должена… не должен сочувствовать этим бездушным тварям! Козел сжал пальцы еще крепче, почти вдавливая их в плоть под алым руном. Он наклонился к самому уху Ягненка, и его голос перешел в ядовитый шепот: — Ты не должен искать для них оправданий или спасения. Твоя единственная цель — вырывать сердца оставшихся Епископов! Особенно его! Он резко оттолкнул Ягненка, и в его взгляде на секунду промелькнула такая бездонная ненависть к Тому-Кто-Ждет, что Алая Корона на голове Пророка безмолвно осуждала его, пульсируя тревожным багрянцем. Но безжалостная тряска подействовала отрезвляюще. Ягненок мгновенно пришел в себя, чувствуя, как морок речей Шамуры осыпается прахом под напором этой грубой, живой ярости. Он вспомнил их первую встречу. Еще на землях Хекат Ягненок остро осознал, что его веры недостаточно, когда плоть сталкивается со сталью. Жабы и воины тех хлюпающих земель были куда свирепее фанатиков Лешего, а их яд прожигал руно до самых костей. Именно тогда, когда кровь Пророка смешалась с черным ихором одного из Привратников, из теней возник он. Тот, в кого Ягненок поверил с самого первого взгляда. Козел был выше Ягненка на целую голову, шире в плечах и во сто крат свирепее. Его массивные, круто закрученные рога и вечно оскаленная морда внушали пастве куда больше первобытного страха, чем все проповеди Лидера. От этого существа веяло не ладаном или полевыми травами, а жженой шерстью, старым порохом и чистой агрессией. Козел никогда не пытался казаться милосердным; он был идеальным цепным псом, спущенным с цепи Небытия. Но при всей своей грубости он не был воплощенным злом — в каждом его ударе, в каждом жестоком слове сквозила суровая, порой извращенная, но непоколебимая верность их общему делу. Ягненок медленно поднялся с колен. Взгляд Пророка, еще минуту назад затуманенный слезами, стал холодным. Не проронив ни слова, он вскинул руку, призывая мерцающий эфир. Секунда — и тело убитого последователя исчезло в сиянии портала, отправляясь в поселение. Он должен быть похоронен с честью, в земле, а не брошен гнить в лесах Епископа. — Я помню все твои уроки, Козел, — голос Ягненка прозвучал ровно, почти безжизненно. — Но не путай жалость с замыслом. — Ну, наконец-то! — уже воодушевился Козел, хищно оскалившись. Его Фиолетовая Корона на миг вспыхнула, словно откликаясь на азарт хозяина. — Может, в тебе осталась хоть капля рассудка, которая поможет перестать думать о всяком бреде? — Это не бред. Это очищение и исправление грехов затуманенной семьи… Ягненок на минуту замолчал, вглядываясь в сизую дымку, наползающую со стороны побережья. Тяжелую тишину резко перебил вопрос Козла: — Твой недохозяин… он уже знает обо мне? — Нет. Ты, словно аномалия для этого мира, — Ягненок медленно перевел взгляд на напарника. Тот стоял непринужденно, со свободными руками, но Агнец знал: по первому желанию Козла его Корона мгновенно обернется смертоносным лезвием. — Они не чувствуют твоего присутствия, пока ты сам не явишься им на глаза. Но меня терзает вопрос: что с тобой будет в случае нашего поражения? Ты же не сможешь попасть в Небытие, ты не воскреснешь, как я. Козел лишь коротко, сухо хохотнул. В этом звуке не было веселья — только холодное принятие. — Все просто, глупый Ягненок. Я вернусь в свой умирающий мир и исчезну вместе с ним. Ягненок замер. Ответ напарника прозвучал слишком буднично, но за этой простотой скрывался приговор, который тот сам себе вынес. Он мог бы остаться здесь, пустить корни в эту землю, если бы только захотел... если бы нашел в себе силы принять этот мир как свой новый дом. — Тогда у нас больше нет права на ошибку, — Пророк снова скрыл лицо под маской Лидера, но в его голосе теперь звучала сталь, смешанная с горькой решимостью. — Вперед за остальными сердцами Епископов, брат. Козел ничего не ответил, лишь первым шагнул в густые, хлюпающие под копытами заросли морского биома. Ягненок последовал за ним, глядя на широкую спину того, кто предпочел бы исчезнуть, чем признать их родство. Небытие. Нариндер стоял посреди ослепительной, бескрайней пустоты — величественный и теперь окончательно свободный. Последняя цепь, веками сдерживавшая его силу, рассыпалась прахом вместе с замершим сердцем Шамуры. Теперь ничто не мешало Богу Смерти явить свою первобытную мощь. Пророк замер прямо перед ним — крохотный, почти невесомый на фоне этого божественного исполина, но его воля была острой и непоколебимой, как лезвие секиры. Ягненок чувствовал, как Алая Корона на его голове пульсирует, точно второе сердце, жаждущее жизни. Она давно перестала быть просто проводником чужой воли. За время кровавых походов Артефакт глубоко «пророс» в своего хозяина: древней силе полюбилась эта тихая, глубокая печаль, внезапные вспышки кровожадности и та болезненная любовь, которую герой питал к Господину и своим «детям». Это было любопытно. Став чем-то большим, чем просто орудием, Корона чутко улавливала каждое биение его пульса. Она была готова принять любое решение: от смиренной гибели на коленях до открытого мятежа против Господина. Но выбор был сделан уже давно — еще тогда, когда первый спасенный волчонок робко потянул Ягненка за край алого руна. И сейчас, когда Пророк вопреки приказу отказался возвращать заемную силу, Корона безмолвно встала на его сторону. Она была готова обернуть все свое могущество против своего истинного хозяина. — Жалкое ничтожество! — голос Того-Кто-Ждет теперь звучал чисто и ясно, без прежнего скрежета металла, и от его вибрации содрогалось само пространство Небытия. — Ты… Ты поплатишься за свое предательство. И даже смерть не станет для тебя спасением! Ягненок перевел взгляд на Баала и Аима, застывших по бокам от своего Господина. Он видел в их глазах не только готовность убивать, но и ту же невидимую, тяжелую цепь, что все еще сковывала их души, несмотря на обретенную свободу их хозяина. Пророк еще не знал, как освободить их всех, как подарить покой этой измученной, разбитой семье, о которой грезил Шамура перед кончиной. Но он чувствовал за своей спиной поддержку Короны. — Простите меня… — беззвучно, одними губами произнес Ягненок, обращаясь ко всем сразу. Лишь надрывный, дрожащий звон колокольчика выдавал его истинные чувства, которые он не смел облечь в слова. Он чувствовал на своих плечах невидимый, но колоссальный груз — ответственность за каждую душу, которую он приютил; за детей, рожденных в тени его власти; за старого наставника и верных друзей, встреченных в кровавых походах. Слишком многое стояло на кону, чтобы дрогнуть сейчас. Он не мог позволить им снова стать «мясом» для божественных игр. Глаза Пророка вспыхнули алым пламенем, и Корона мгновенно отозвалась, обратившись в массивную, тяжелую секиру — любимое оружие Агнца. Первым в бой ринулся Баал — черный кот в белоснежном одеянии, украшенном невинной камелией. Он вскинул руки, стараясь сковать тело Ягненка призрачными цепями, сжать их так, чтобы кости хрустнули. Но страж недооценил противника. Агнец, чей разум уже был закален болью, одним яростным рывком разорвал магические путы и метнул секиру на опережение. Пока Баал отбивал лезвие, Пророк тенью скользнул ему за спину. Одно смертоносное касание проклятия — и тело кота рассыпалось искрами, исчезая в пустоте Небытия. В глазах Аима отразилась буря эмоций, но он не проронил ни слова. Лишь в беззвучном оскале пообещал преподнести Корону вместе с головой предателя своему Господину. Он был свирепее брата, но также неопытен в сравнении с Агнцем, прошедшим сквозь горнило четырех земель. Яростное пламя, призванное котом, накрыло все пространство Небытия, обжигая лицо и опаляя шерсть Ягненка, но тот даже не дрогнул, принимая боль как должное. Когда туча призрачных копий со свистом полетела в цель, Пророк лишь едва заметно повел рукой — мощь Короны послушно остановила их в воздухе и отправила обратно с удвоенной силой. Аим не успел осознать, как собственное оружие насквозь пригвоздило его к незримому полу. Один короткий, безжалостный взмах секиры — и второй воин был повержен, рассыпавшись прахом у ног Агнца. Пророк медленно выдохнул, усмиряя бешено колотящееся сердце, и направил окровавленную сталь в сторону своего Господина. Его голос, ставший холодным и глубоким, словно сама бездна, повторил роковое пророчество Шамуры: — Пять станет четырьмя, четыре — тремя, три — двумя, а два станет одним… И этот один станет ничем. Это сопротивление, эта дерзость Сосуда лишь сильнее разъярили Бога Смерти. Его три глаза округлились, наливаясь жаждой крови и потусторонним пламенем. Того-Кто-Ждет понял: игрушки больше нет. Перед ним стоял равный враг. Исполинский, неумолимый бог сам шагнул навстречу Агнцу, готовый разодрать это хрупкое существо голыми руками и вернуть себе то, что принадлежало ему по праву. Пророк был к этому готов. С молчаливой яростью он бросился на Господина, занося секиру для сокрушительного удара, но встречный поток божественного огня смял его атаку и отбросил в сторону. Пламя нещадно опаляло шерсть, обжигая плоть сквозь алое руно, но эта боль казалась ничем по сравнению с перспективой вечных мучений, ждавших его в случае поражения. Пространство Небытия задрожало, идя трещинами. Из ослепительной пустоты под ногами Ягненка вырвались те самые колоссальные цепи, что веками сдерживали Того-Кто-Ждет. Теперь они пытались раздавить своей тяжестью нового мятежника. Пророк, используя стальные звенья как опору, стремительно взлетел наверх, намереваясь ослепить врага. Но трехглазый кот оказался быстрее: массивная когтистая лапа на лету перехватила Агнца за тонкую ножку. Тот-Кто-Ждет рывком подтянул его к своему лицу, удерживая вниз головой. Красное руно бессильно свисло, обнажая беззащитное, хрупкое тело Пророка перед взором божества. Секира, лишившись воли хозяина, снова сжалась в Алую Корону, безмолвно застывшую на его пушистой голове. — Ты лишь жалкий, развращенный идол, который слишком многое о себе возомнил, — пророкотал Тот-Кто-Ждет, и его дыхание обдало Ягненка могильным холодом. — Пора покончить с этим фарсом. Но Ягненок, даже в таком унизительном положении, не растерялся. Собрав остатки воли в кулак, он призвал древнюю реликвию Хемаха. Ослепительный разряд молнии с треском обрушился на Господина, заставляя того взреветь от неожиданной боли и разжать когти. Бог Смерти яростно рычал — удар был достаточно сильным, чтобы пробить его защиту и задеть само бессмертное нутро. Это стало последней каплей. Тот-Кто-Ждет переступил предел ярости; больше продолжать эту игру он не намерен. Отринув привычный облик, он принял свою истинную форму: колоссальное многоглазое существо с костяными крыльями, чья тень, черная как сама смерть, накрыла все Небытие. Их битва продолжалась, словно вечность, испытывая на прочность не только плоть, но и саму суть мироздания. Пространство Небытия содрогалось и трещало по швам от их столкновений. Тот-Кто-Ждет в своей истинной форме обрушивал на Агнца град из сотен черных копий и призрачных цепей, заставляя того маневрировать на грани невозможного. Ягненок менял оружие на лету: секира в его руках в мгновение ока тяжелела, превращаясь в исполинский молот, который с глухим рокотом дробил костяные наросты врага и крушил все на своем пути. Призванные щупальца скверны впивались в божественную плоть, вырывая из нее куски самой тьмы. Оба были изранены. Оба были покрыты густой, перемешанной смесью алой крови и черного ихора. Пророк чувствовал, как яд и божественная мощь Того-Кто-Ждет плавят его собственные кости, превращая их в пыль, но вера множества сердец, бившихся там, наверху, заставляла его подниматься снова и снова. Один сокрушительный удар решил все. Агнец совершил невозможный, запредельный рывок, проходя сквозь магический заслон точно сквозь дым, и вогнал клинок прямо в центральное око чудовища. Он почувствовал, как сталь погружается в саму суть божества. Изо всех сил потянув рукоять на себя, Ягненок словно вытащил наружу живое нутро кота из его громоздкой, омертвевшей оболочки. В наступившей мертвой тишине раздался единственный, оглушительный звон колокольчика, дошедший до самого сознания Бога Смерти. Этот звук, лишенный прежнего страха, стал финальным приговором: оковы пали, но вместе с ними рухнуло и былое величие Господина. В этот миг, видя перед собой беззащитное, дрожащее существо, Пророк ощутил окрыляющую надежду. Если он смог извлечь искру жизни из этого монстра, значит, он сможет спасти и остальных. Значит, это правда: Леший, Хекат, Калламар и Шамура тоже могут быть избавлены от проклятия Корон. Смертность не была карой — она была единственным способом вернуть им право быть семьей. — И что ты сделаешь теперь? — прохрипел черный кот сквозь мучительную боль. — Поступишь как милостивое ничтожество или как мстительное чудовище? Проклятый Ягненок… эта сила досталась… тебе обманом, ты… Он не успел закончить. Откашливаясь кровью, падший Бог Смерти бессильно рухнул к ногам нового божества. Ягненок наконец почувствовал себя свободным. Последние невидимые цепи пали; его больше ничего не сковывало. Алая Корона на его голове довольно пульсировала — она полностью приняла нового носителя, навсегда утратив связь с прошлым хозяином. Но Пророк не чувствовал торжества. Напротив, в его сердце жило лишь жгучее желание спасти этого падшего бога от его собственной бездны. Глядя на израненного кота, он понимал: танец со смертью закончился, но путь искупления только начинается. Убрав оружие, Пророк осторожно протянул руку коту, но тот в последнем, жалком порыве гордости лишь слабо ударил по ней в ответ. Бывшее божество, возможно, и продолжило бы осыпать Ягненка проклятиями, но сознание покинуло его. Юное Божество бережно взяло на руки своего Господина, прижимая к груди. В тот миг, когда они исчезли в ослепительном сиянии эфира, последние цепи внутри Небытия рассыпались в пыль. Проклятое место перестало существовать, навсегда освободив Того-Кто-Ждет из вечного плена и оставив после себя лишь Нариндера.