Глава 10. Холодная скорбь

Ягненок снова проснулся раньше всех, но сегодня рассвет казался ему особенно тихим. Он открыл глаза и на мгновение замер, боясь пошевелиться. Это была уже третья ночь, когда Пророк спал по-настоящему спокойно, без кошмаров и видений, надежно укрытый чужим теплом. Он все еще был в объятиях своего Господина — Нариндер спал также глубоко, его тяжелая лапа по-хозяйски прижимала его к себе. В этом жесте больше не было угрозы, только безмолвное право обладания, которое Пророк принимал с благоговейным трепетом. Пророк не чувствовал усталости. Напротив, все его существо трепетало от наслаждения своим безумным влечением к хозяину. Потрепанный, покрытый свежими укусами и отметинами под шерстью, он ощущал каждую рану как высший знак признания. Осторожно, миллиметр за миллиметром, он высвободился из хватки кота, стараясь не нарушить его сон, и проскользнул в баню. Горячая вода смывала запахи ночи, но не могла унять лихорадочный жар, разливающийся в груди. Она внутри него все еще дрожала от воспоминаний, пока он методично оттирал кожу от следов грехопадения. Приведя себя в порядок, он облачился в длинное алое руно. Тяжелая ткань надежно скрыла его хрупкое тело, утаивая новые багровые пятна на шее. Теперь, когда колокольчик снова замер на груди, он вновь был Пророком. Вернувшись, Ягненок первым делом заглянул в маленький уютный шатер, стоявший вплотную к его палатке. Там, на мягкой шелковой подушечке рядом с бывшей обителью Лидера, «отдыхала» Алая Корона. Ягненок бережно коснулся ее, и артефакт мгновенно отозвался привычным жаром, возвращаясь на голову своего носителя. Утренняя проповедь снова прошла на небывалом подъеме. Со стороны могло показаться, что Пророк просто доволен успехами общины, и никто из последователей не догадывался о ночах, проведенных без своего символа власти. Лишь Алая Корона на его голове пульсировала чуть быстрее, словно разделяя с хозяином этот сладкий и опасный секрет. Однако, как только последние звуки молитв затихли, эта улыбка сменилась выражением глубокой тревоги. Ягненок направился через все поселение к его окраине. Он миновал спальные районы с их добротными каменными домами и район Епископов, стараясь не привлекать лишнего внимания. Его цель была на самом отшибе — там, где под гнетом собственного прошлого томился в тишине тот, кого он привык называть братом. Дом Козла стоял у самой границы с лесом, подальше от всех. Это была неприступная крепость, где названый брат Пророка заперся на несколько дней после встречи со статуей Ингьи. В глубине души он искренне переживал за него: этот грубый и вспыльчивый соратник был для Ягненка единственной семьей, и его страдание тяжелым камнем лежало у него на сердце. Пророк терпеливо ждал все это время, не желая давить, и вот теперь почувствовал — напарник готов. Ягненок тихо постучал в тяжелую дверь. — Входи, — раздался изнутри сухой, лишенный эмоций хрип. — Я давно чую твой запах... и запах того кота. От тебя разит им даже сквозь закрытую дверь, Пророк. Пророк вошел, плотно прикрыв за собой дверь. Внутри царил полумрак, лишь угли в камине давали тусклый багровый свет. Козел сидел у огня, его Фиолетовая Корона тускло мерцала на голове в такт его тяжелым мыслям. Его массивная фигура в этом свете казалась высеченной из обгорелого камня. Ягненок прошел вглубь комнаты и сел на пол напротив брата, игнорируя его колючее замечание. — Мы действительно стали ближе, чем тебе кажется, Козел, — спокойно ответил он, и в его голосе не было ни стыда, ни оправдания. — Но я пришла сюда не за тем, чтобы обсуждать мои ночи. Я пришла за тобой. В этом «пришла» прозвучала та самая Овечка, которую Козел когда-то учил не бояться крови и боли, и сейчас она была готова разделить его тьму. Ягненок заглянул в его глаза, ища в них того дерзкого воина, которого знал, и пытаясь разглядеть тень того, кто скрывался за этой внезапной холодной скорбью. — Расскажи мне все. Раскрой свою душу, как я раскрываю свою. Почему Ингья так напугала тебя? Что ты носишь в себе? — Ягненок подался вперед, и свет углей выхватил его серьезное, сосредоточенное лицо из тени. Колокольчик на груди Лидера замер, словно боясь нарушить эту хрупкую, болезненную честность. Козел долго молчал. Фиолетовая Корона на его голове внезапно вспыхнула ядовитым светом, отражая бурю, поднявшуюся в его памяти. Затем он заговорил, и его голос был похож на хруст ломающихся костей. — Шамура... он не всегда был тем мудрым стариком, которого ты нянчишь… В моем мире его амбиции не знали границ. Он хотел подчинить себе все сущее, распространить Старую Веру как единственную истину. И самым эффективным инструментом для этого он счел гниль с Горы. Козел сжал кулаки так сильно, что когти впились в ладони. — Моя история — это практически зеркало твоей, Ягненок. Только в моем мире место Нариндера в Небытии занял Шамура. Его заперли собственные братья и сестра, испугавшись масштабов его безумия. И я... я был избран его Сосудом, чтобы вытащить его оттуда. Чтобы стать ключом от его клетки. Он поднял на нее взгляд, полный невыносимой, застарелой горечи. — Но когда Шамура освободился, все пошло прахом. А я остался у его ног, покорно исполняя волю безумца… Я своими руками уничтожил собственного Покровителя, чтобы выпустить этого монстра на волю. Мой разум был так же затуманен непонятным чувством, как и твой, Ягненок. На секунду он замолчал, переводя дыхание. — Он думал, что сможет управлять гнилью, использовать ее как послушное оружие, но гниль нельзя приручить. Она вырвалась из-под контроля и пожрала мой мир до самого горизонта. Я — Сосуд того, кто собственноручно уничтожил все, что любил, не сумев совладать с гордыней. Я был лишь мечом, которым он вскрыл вены целой реальности. Ягненок вздрогнул. Он вспомнил, как Нариндер в его мире тоже грезил о переменах, о разрушении старого порядка. Если бы Пророк не победил его тогда, его поселение тоже могло стать пеплом? Но Пророк еще тогда знал верный ответ. Весь мир бы стал пеплом. В этот миг он почувствовал, как в горле пересохло: его ночная страсть к Богу Смерти теперь казалась игрой с огнем на пороге порохового погреба. — Ты боишься, что наш мир ждет то же самое? — тихо спросил Ягненок. — Я боюсь, что гниль на этой Горе — это то самое эхо. Я видел, как мир захлебнулся в собственной крови, — закончил Козел, и его голос сорвался на шепот, — и теперь, когда я смотрю на твое цветущее поселение, на тебя… я чувствую тот же холод за спиной. Словно гниль просто выжидает момента, когда мы оступимся. Она питается амбициями, Ягненок. А в этом месте их сейчас слишком много. Пророк молчал. Он смотрел на свои ладони, которые все еще хранили фантомное тепло Нариндера, и понимал: брат прав. Их истории — это две тропы, ведущие к одному и тому же обрыву. Но в его сердце, закаленном старой болью и новой, пугающей страстью, не было места для парализующего страха. Он чувствовал в себе силу Бога, а она — упрямство существа, которое уже однажды обмануло смерть. — Мы не дадим истории повториться, — твердо произнес Пророк, поднимаясь на ноги. — Наш Шамура и остальные Епископы очищены, а Нариндер... он больше не тот, кто жаждет конца света. Мы — иная версия этой легенды, Козел. Гнили не совладать с нашим могуществом! Голос Лидера звучал как сталь, но в глубине души он сам пытался поверить в то, что говорит. Козел хотел что-то возразить, привычно съязвить, но внезапно замер, глядя в окно. Его взгляд остекленел, а Фиолетовая Корона на голове тревожно и часто пульсировала, наливаясь мертвенным светом. Пророк проследил за его взором. Снаружи, за порогом этого каменного бастиона, воздух заметно потяжелел. Небо, еще утром сиявшее нежной лазурью, теперь затянуло серой, свинцовой дымкой. И вдруг, медленно и бесшумно, мимо оконного стекла пролетела первая снежинка. За ней вторая, третья... Белые хлопья начали опускаться на зеленую траву, на яркие камелии Лешего и на добротные крыши каменных домов. Это был не обычный снег — в его белизне чудился странный, едва уловимый пепельный оттенок. Земля под этим покровом не засыпала, она словно задыхалась. — Началось... оно проснулось… — прохрипел Козел, и в этих словах было столько холодной скорби, что Ягненок невольно поежился. Алая Корона на его голове мгновенно отозвалась, выбросив в воздух искры тревоги; Артефакт чуял, что этот холод пришел из той самой Бездны, которой Пророк так долго пытался бросить вызов. Когда Ягненок и Козел вышли из дома, поселение было не узнать. Тишина, в которой падали первые снежинки, сменилась восторженным гулом. Последователи, никогда прежде не видевшие зимы, бросали работу и выбегали на улицы. Дети смеялись, пытаясь поймать белые хлопья ртом, а взрослые с изумлением разглядывали, как их мир покрывается тонкой сияющей пеленой. Для них это было лишь новое чудо, подарок их милосердного Божества. Но Пророк чувствовал, как воздух вокруг него начинает сгущаться от чужого присутствия. Из разных концов общины, медленно и неотвратимо, к нему начали сходиться Епископы. Они двигались синхронно, словно ведомые единым, давно забытым инстинктом самосохранения. Сначала из тени Храма выступил Шамура, за ним показался Нариндер, чей взгляд был прикован к серому небу. В трех алых глазах кота больше не было хищного триумфа — только холодное, расчетливое узнавание. С другой стороны, спотыкаясь и яростно шипя на каждого, кто вставал на пути, шел Леший. Высокомерная Хекат двигалась следом, а за ее спиной, мелко дрожа и озираясь, прятался Калламар. Они окружили Ягненка и Козла молчаливым полукольцом, отделяя его от веселящейся толпы. Пророк переводил взгляд с одного обеспокоенного лица на другое, и его колокольчик замер, словно боясь нарушить эту звенящую пустоту. Он чувствовал, как маска Лидера становится непосильно тяжелой под их пристальными взорами. Наконец, Шамура поймал снежинку на ладонь и первым нарушил молчание. Пепельный кристалл не растаял от тепла его плоти, а лишь тускло блеснул, подтверждая самые страшные опасения. — Они радуются... — прошелестел Шамура. — Но этот снег не предвещает счастливого будущего. — Что это за дрянь?! — взревел Леший, его слепая голова металась из стороны в сторону. — Я чую смерть! Холодную, вонючую смерть, которая падает с неба! Что за шутки, Агнец?! — …заткнись… Леший… — Хекат с трудом, сквозь свистящий хрип в изуродованном горле, выдавила слова: — …это… не… шутки… это расплата… Она сильнее сжала края своей длинной футболки, словно пытаясь защититься от невидимого ледяного клинка. — Мы не должны были этого делать... — запричитал Калламар, его щупальца судорожно сжались. — Это гниль, она идет за нами! Она помнит все. Нариндер, стоявший чуть поодаль, окинул своих братьев и сестру взглядом, полным ледяного презрения. Его три глаза горели алым пламенем, отражаясь в пепельных хлопьях. — Посмотрите на них, Пророк, — проговорил он, и в его голосе прозвучала горькая издевка. — Пока я томился в цепях Небытия, мои «мудрые» сородичи решили, что могут безнаказанно вырезать корень жизни. Они думали, что, пустив твой род под нож, они спасут свои шкуры от пророчества. Но в своей слепой ярости они убили ту, что оберегала этот мир своим холодом. Нариндер сделал шаг вперед, его когти непроизвольно царапнули ткань руна Пророка. В этом жесте была не только злость, но и пугающее, собственническое желание защитить свою вещь от того хаоса, что породили остальные. — Вы сами призвали этот холод, — бросил он Епископам, — и теперь он пришел, чтобы забрать долги. Шамура, чей взгляд был прикован к снежинке, неестественно медленно тающей на его бледной ладони, поднял голову. Его голос, тихий и надтреснутый, поставил окончательную точку в этом признании: — Убив каждого ягненка, мы уничтожили Покровительницу. Этот снег... это ее слезы по убитым детям. Мы вырезали корень, Ягненок, и теперь все живое обратится в пепел. Теперь только ты воскресший, последний из ягнят, сможешь это исправить. Пророк стоял неподвижно под этим пепельным снегопадом. Его колокольчик молчал. Он — великий Лидер — теперь понимал, что вся его власть была лишь отсрочкой перед казнью целого мира. Зима только начиналась, и она пахла кровью, которую они когда-то пролили вместе. Взгляд Ягненка встретился с глазами Нариндера, и в этой тишине Пророк осознал: искупление за грехи Епископов потребует от него гораздо большего, чем очищение прогнивших ран.