Глава 12. Материнская любовь

Это было самое спокойное, но трепетное утро, несмотря на усилившийся снег. Солнце светило неотразимо ярко, отражая каждый лучик света на пепельной белизне. Лидер поселения приходил в себя, и его дети это чувствовали — воздух в общине больше не вибрировал от его боли. Ягненок чувствовал странное, лихорадочное тепло каждый раз, когда думала о Нариндере. Это не было просто подчинением хозяину. Ее тянуло к нему, потому что в ее самый темный час, когда она уже была готова добровольно утонуть в собственной скорби и вине, именно он — тот, кто должен был ненавидеть ее больше всех на свете — не дал ей упасть. Он вырвал ее из бездны самобичевания, заставив снова расправить плечи. Ягненок еще не понимал, что это чувство и есть начало любви; для нее это была безграничная, спасительная преданность тому, кто подарил ей право снова быть собой. — И как он только захотел меня поцеловать? Я же выгляжу ужасно! — в пустоту возмущалась смущенный Ягненок, пытаясь за девичьим кокетством спрятать ту бурю благодарности, что теперь пульсировала в ее сердце сильнее, чем магия Короны. Она рассматривала себя в крошечном зеркале, подмечая опухшие от слез глаза, темные синяки под ними от бессонных ночей и свалявшуюся, помятую шерсть. В этом отражении было сложно узнать того великого Пророка, которым ее привыкли видеть остальные Но ее голос слышали. Недовольное око наконец открыло свой взор и смотрело на нее сверху вниз. Алая Корона питалась эмоциями, словно паразит, — так было испокон веков. Но несмотря на зависимое сосуществование, одну эмоцию она ненавидела больше всего на свете: ненависть к себе и самоистязание. Для Артефакта он — великий носитель — не имел права на такую унизительную человеческую слабость. — Я расстроила тебя? — попытался начать разговор Ягненок, почувствовав на себе этот холод. Но Корона молчала. Ее единственный глаз был неподвижен, а магическое присутствие ощущалось странно застывшим, словно Артефакт выжидал или обдумывал что-то, недоступное пониманию носителя. Ягненок до сих пор, с самого первого их разговора, продолжал задавать вопросы вслух, смущая всех вокруг. Даже когда Корона напрямую сказала, что можно всего лишь подумать о своем вопросе, то эта глупая девчушка не перестала так делать. Ведь для Ягненка это не просто инструмент, нет — за все это время она прониклась этим голосом, считая его скорее своим наставником. Пророк всегда уважительно относился к Короне, хоть и обращался на безмятежное «ты». Ягненок был безгранично благодарен. Артефакт впервые сталкивался с таким носителем, поэтому это только сильнее вызывало «интерес» и углубляло их связь. Хоть Корона и хотела получить больше выгоды в этих отношениях, чем помогать смертному, но все слова, вся защита хозяина были искренними, хоть и не без издевок, особенно в случае с молельней. Однако сейчас Алая Корона хранила молчание не из симпатии. Она была глубоко, почти физически недовольна последней истерикой этого существа. Каждая слеза, пролитая Ягненком из-за чувства вины, и каждое слово самобичевания отзывались в Артефакте болезненным резонансом. — Что случилось? — аккуратно повторил Ягненок, всматриваясь в око. – Пожалуйста, расскажи мне… Артефакт больше не мог сдерживаться. Око на голове Пророка вспыхнуло резким, колючим светом, и в сознании Ягненка наконец раздался голос — холодный, лишенный сострадания, но полный властного тона. — Глупое создание, — равнодушно отозвался голос Короны в сознании Ягненка. — Только твои действия привели тебя туда, где ты сейчас. Я лишь инструмент. — Нет! — неожиданно по-детски прокричал она. — Ты не инструмент! Что бы ты ни говорила, ты — живой организм. Ты выше этого мира. Хоть иногда ты и пытаешься посеять тьму в моем сердце, я все равно тебе благодарна, – Ягненок упрямо смотрел на свое отражение, словно пытаясь заглянуть в самую суть Артефакта. — Подхалимство тебе не поможет, — сухо отрезал голос. — Я питаюсь твоей сутью, а не твоими речами. — Ты же знаешь, что я говорю это не просто так, — мягко ответил Ягненок. — Знаю, — на мгновение голос затих, и пульсация на голове Пророка стала мерной, почти задумчивой. — Ягненок, ты знаешь, что я ненавижу больше всего в своих носителях? — Что же? — Самокопание и ненависть к себе. На вкус это отвратительно, — Корона словно содрогнулась, и по телу Ягненка прошла неприятная волна холода. — Когда ты топишь себя в вине, твоя кровь становится горькой, а эмоции — ядовитыми. Если ты будешь часто так делать, мой голос больше не дойдет до твоих ушей. Я не желаю захлебываться в твоем никчемном унынии. — Прости, — искренне ответил Пророк, и на его лице проступила смиренная улыбка. — Мне нужно быть более внимательной к тебе. Я не знала, что моя боль причиняет тебе такой дискомфорт. На этой ноте недовольство Короны ушло, и она замолчала, все так же пронзительно наблюдая за своим хозяином. Но уже без прежней злобы — теперь в ее красном оке читалось почти снисходительное ожидание. Недалеко от Храма названые отец и дети еще долго обсуждали все то, что копилось годами. Ягненок никак не мог нарушить их покой, поэтому, словно тень, проскочил в сторону бани. Ей хотелось привести себя в порядок — так, чтобы Господин хоть немного смягчился после нарушения приказа и последнего отказа. Ягненок с наслаждением расплывался в теплой каменной ванне с эфирными маслами. Этот контраст с начинающимися морозами за окном расслаблял лучше всего. А чтобы все-таки задобрить Корону, еще в самом начале строительства Ягненок выделил место для небольшой каменной ванночки, она подготовил воду с эфирными маслами. Оставив Алый Артефакт «расслабляться», она приводила себя в порядок. Взяв ножницы и гребень, чтобы не беспокоить Корону, она привела свою шерсть в надлежащий вид. Мягкая, подстриженная, расчесанный и приятно пахнущий Ягненок чувствовал себя намного лучше. Лихорадочный блеск в глазах сменился ясным, влюбленным светом. Оставалось лишь сбросить алое руно, чтобы окончательно снять маску Пророка, став самой собой. Без этой тяжелой ткани она чувствовала себя пугающе беззащитной, но это была та самая легкость, которой она так долго искала. Ягненок долго выискивал то самое руно среди множества вещей в ателье. Для Пророка был отдельный закуток с заговоренными одеяниями, к которым могли притрагиваться лишь его ученики. Но она боялась менять образ, боялся, что его не примут, будут осуждать. Однако, вспомнив глаза своих детей, что искренне переживали за его страдания в последнее время, Ягненок наконец признал: все его внушения самому себе — полный фарс. Брат неоднократно на это указывал, но пугливое и закрытое создание не хотело это признавать. До того момента, пока тот, кто ненавидел его больше всего на свете, не открыл глаза. Поэтому Ягненок больше не будет прятаться за холодными стенами; он будет нести мир и любовь, о которых неоднократно воспевал почти каждое утро в проповеди своим детям. Наконец, найдя ярко-розовое руно, Ягненок сбросил бывшие оковы. А ее ошейник с золотым бубенцом сменился на новый, с таким же звенящим украшением, но в виде трех золотых сердец. Теперь Пророк чувствовал себя собой: легкой, женственной, заботливой, но властной. В этом новом облике он больше не казался грозным мясником — теперь она была истинной матерью своего дома, чья сила заключалась не в карающем мече, а в непоколебимой любви. Солнце уже возвышалось над поселением, пробуждая всех и каждого своим лучезарным светом. Овечка с приподнятым настроением шела к своему Храму, чтобы созвать всех на очередную проповедь. Она не знала, что трое котов так и не ушли с того места, провожая взглядами ее фигуру от самой двери и до момента, пока она не скрылась в стенах Храма. Нариндер был поражен: он и подумать не мог, что его слова были так нужны этому существу. Но именно благодаря им Овечка сбросила с себя все оковы и маску, став собой. Кот не мог оторвать всех своих трех глаз от ее преображения — от момента, когда притворство уступило место истине. Аим и Баал не могли не заметить этот любящий взгляд своего покровителя. Они и не знали, что Бог Смерти на такое способен. В это утро они увидели в своем господине не только повелителя, но и существо, способное на тихую, глубокую привязанность. Собравшийся народ радостно поприветствовал своего Лидера. Все те души, что жили здесь, несмотря на строгий распорядок и порой чересчур жесткие наказания или насмешки носителя Фиолетовой Короны, все равно были счастливы находиться тут. Это было невозможно сравнить с теми бесчисленными страданиями, что простому народу пришлось пережить под гнетом Старой Веры. Лишь это поселение, перерастающее в деревню, было спокойной гаванью в жестоком мире. Ведь оно была под защитой Пророка. Последователи давно догадывались, что Ягненок является Овечкой — ее любовь была искренней, материнской, распространяясь даже на падших богов. Поэтому никто не усомнился во власти Лидера; все сомнения, что она надумала себе, оказались лишь пустым звуком. Новое воплощение Пророка, представшее перед народом и родным братом, полюбилось всем без раздумий. Особенно Алой Короне, что питалась теперь новыми эмоциями и сладкой, чистой кровью Овечки, лишенной горького привкуса самобичевания. Артефакт довольно пульсировал, признавая, что этот вкус открытой любви и власти куда благороднее прежней скорби и гнева, что по нарастающей копалась все это время. В конце проповеди Пророк наконец объявил, что после трех дней подготовки они вместе с бывшим Богом Смерти отправятся в поход на Гору. Решение взять с собой именно кота было противоречивым. Но последователи не могли сказать что-то против. Лишь Епископы и ученики высказывали сомнение по этому вопросу. — Мои дети, — нежно начала она, — я долго обдумывала свое решение, поэтому доверьтесь мне. А в мое отсутствие мой дорогой брат позаботится о вас. Никто не мог спорить с юным Божеством. Козел лишь одобрительно кивнул, находясь все это время подле Пророка. Он никогда не мешал проповеди, лишь поддерживающе стоял рядом. Козел раньше и не замечал, насколько хрупка его сестра. Особенно по сравнению с ним или тем бесящим котом, что были выше практически на голову. Ягненок всегда был ростом с обычных последователей, но и те частенько обгоняли его в росте. Козел бы и не обратил на это внимания, не надень он свое нежное розовое руно, подчеркивающее хрупкость и женственность. Но он был рад, что ей стало лучше. Под этой мягкой тканью она больше не казалась воином, но в ее осанке было величие, которое не под силу было сломить даже гнили. Когда все уходили, Овечка подозвала двоих своих учеников, отдавая им в руки по письму. Как только вокруг Пророка не осталось ни души, к ней приблизился Нариндер. Кот двигался бесшумно, его белая мантия выделялась на фоне старых стен Храма, а взгляд был прикован к розовому шелку, сменившему привычное алое полотно. Нариндер замер в шаге от нее, и в воздухе мгновенно вспыхнуло то самое послевкусие, которое теперь стало их общей тайной. — И что же такое важное случилось, что нашему недопророку понадобилось аж целых три дня? — его голос был так же груб и холоден. Но в нем больше не было той ненависти, что кипела изначально. Лишь очередная колкая фраза, ставшая их привычным языком. Овечка спустилась с порожка, где она стояла, закрывая Книгу Заповедей, чтобы сровняться со своим Господином. Ее взгляд был чист и спокоен. — Нам нужно сходить в несколько мест. — Нам? — Да. Мы должны сделать для вас оружие. Я уже попросила передать письмо своему старому знакомому, — Овечка слегка улыбнулась, вспомнив Кыдая. Но на секунду воздух стал тяжелым. — Также у нас осталось незаконченное дело. Кот не стал отвечать. Он и так все понимал. Но снова расставаться с котятами было тяжело — вчерашняя ночь с сыновьями слишком глубоко пронзила его тысячелетнее, черствое сердце. — Они заслужили свой покой, — взяв за руки кота, прошептала Овечка своим нежным голосом. В этом прикосновении она дарила ему ту самую поддержку, которую он не смел просить. Кот не ожидал такой нежности, поэтому румянец накрыл его с головой. Не выдержав этого, он выхватил свои руки, убирая их в широкие рукава мантии, и недовольно ворчал на Овечку. Но он быстро остыл, увидев резкий виноватый взгляд этого существа. Нариндер почувствовал, что под розовым руном Овечка все так же трепещет перед ним, и это осознание вернуло ему привычную, собственническую уверенность. — Вы… Вы больше ко мне… не прикоснетесь? Я же нарушила приказ… — она едва произнесла эту фразу, что с самого утра терзала ее сердце, после того, как ее руки были отброшены. Виноватый взгляд покорного существа был направлен на своего Господина. Лишь Корона недовольно смотрела на кота, словно порицая его за излишнюю жестокость к столь ценному носителю. — Я тебя предупреждал об этом, — резко отрезал раздраженный кот. В его голосе промелькнула тень той былой беспощадности, которая когда-то заставляла содрогаться миры. — Я… могу ли я… — Нет! — резко перебил Нариндер, вспомнив вчерашнюю обиду. Его глаза горели безумием, в котором смешались уязвленная гордость и хищное нетерпение. — Ты уже отказала мне… – кот на мгновение задумался, – но, если ты докажешь свою преданность, покажешь свое искреннее раскаяние, может быть, я подумаю над этим, мелкое ничтожество. На этой ноте он покинул Пророка, оставив его в пустом Храме наедине с его виной и ледяным воздухом. Несмотря на наступившие холода, жизнь в поселении ничуть не изменилась. Лишь прибавилось работы: было необходимо охотиться на мелкую дичь для пропитания и заготавливать больше древесины для обогрева, разгребать снег. Волки, хоть и выли каждую ночь, но до поселения больше не доходили — даже звери чувствовали, что этот мороз несет в себе нечто более древнее и опасное, чем голод. Холод был неестественно сильным. Даже Епископы, жившие столетиями, не припомнили таких температур. Сама Ингья пыталась заморозить все живое, в последствии поглотив гнилью. Но Овечка не могла этого позволить. Время еще было. Она знала: пока в ее груди бьется живое сердце, а в поселении горят костры, у этого мира есть шанс выстоять против плачущей Богини. Этот вечер был последним спокойным рубежом перед началом активной подготовки к новому походу Пророка. Поэтому Овечке нужно было загладить вину перед Господином. Легкий ветер, все сильнее набирая обороты, колыхал кулон, издавая все тот же знакомый звук. Она сидела около своей бывшей палатки, медитируя, не имея возможности войти. Он не дал приказа, поэтому оставалось ждать на морозе столько, сколько потребуется. Тонкое розовое руно не спасало от пронизывающего ветра, и ее тело мелко дрожало, но взгляд оставался непоколебимым. Нариндер слышал этот звон. Он знал, что Овечка покорно сидит под дверью его дома. Несмотря на то, что ему было тяжело спать без мохнатого ничтожества, что он до безумия хотел войти в ее плоть, заставляя снова кричать под собой, он не мог. Он должен был показать свою власть. Его приказ был наглым образом нарушен. Поэтому он безнадежно обдумывал, как поступить с этой наглой овцой. Лишь одна мысль была в его голове: «Не дать ей то, что она так сильно желает». Но ему и самому нужно иметь стойкую выдержку для исполнения этого наказания. Несмотря на это кот упивался ее преданностью, зная, что каждая минута, проведенная ею на холоде, лишь сильнее разжигает в ней жажду его тепла. Нариндер подошел к самому входу, слушая ее прерывистое дыхание по ту сторону ткани. Он чувствовал, как Корона на ее голове безмолвно протестует против такого обращения с носителем, но сейчас здесь правил не Артефакт, а его собственная воля. Когда луна была уже высоко, из палатки прорезался грубый мужской голос. Лишь одно его слово — «Входи», — вызвало бешеный трепет сердца, а глаза ее наполнились безумием. В этот раз Корона осталась на месте, наблюдая за сумасшествием своего носителя. Он впустил ее, но не потому, что за стенами было холодно, а для того, чтобы наконец поиздеваться. Приказав не двигаться до самого утра, он связал ее руки и ноги, закрыл рот жесткой повязкой и отбросил на кровать. Овечка дрожала от желания. Но Господин и не планировал прикасаться. Он медленно, нарочно маячил перед ее глазами; его руки скользили в воздухе совсем рядом, почти обжигая кожу своим теплом, но он так и не коснулся ее ни единым пальцем. Овечка лишь больше начала ерзать, задыхаясь от невыносимого, зудящего ожидания под розовым руном. Для нее это было хуже любой пытки: чувствовать запах Нариндера, видеть его тень на стене и знать, что за всю ночь он не подарит ей даже самого мимолетного, самого грубого прикосновения. Но она даже не пыталась встать или освободиться. Пророк покорно принимал это безмолвное отвержение как заслуженную кару, упиваясь своей беспомощностью перед волей Господина, который был так близко, но оставался бесконечно далеко. Сначала коту самому нужно было успокоиться. Его возбуждала эта покорность. Он сел на край кровати и, отвернувшись, принялся читать один из старых дневников. Через время, уже три недовольных глаза сверлили бок кота, но ему было все равно. Она смела ему отказать, а значит, он сделает все, чтобы Овечка осознала глубину его недовольства. Когда мычание жертвы прекратилось и ее возбуждение полностью спало, оставив лишь горькое неудовлетворение, кот закрыл дневник и приступил к решающей экзекуции. Он встал рядом. Сняв свою мантию, кот навис сверху над своей жертвой, по-прежнему не касаясь ее. Его горячее тело, его запах, его дыхание были слишком близко, но Овечка не могла коснуться Господина — точно так же, как когда-то в Небытии, когда их разделяли цепи и гордость. Возбуждение накрыло пушистое существо с новой силой. Нариндер упивался этим, шепча унизительные оскорбления прямо в чувствительное ушко Овечки. Она не слышала смысла слов; для нее они были лишь горячим, вибрирующим воздухом, от которого все внутри плавилось. Она лишь молила взглядом о единственном прикосновении, но Господин оставался непробиваемым. Кот лишь сильнее дразнил свою жертву, едва ощутимо, почти невесомо пронося ладони над самыми сокровенными местами, но так и не даря желанного контакта. Овечка уже не могла это терпеть, все внутри горело. Хоть юное Божество и без проблем справилось бы с этими веревками, но сейчас перед Господином была лишь его безумная маленькая девочка, которая не имела права даже помыслить об ослушании. В эту ночь Нариндер окончательно доказал: его власть над ней глубже, чем магия любой Короны. Нариндер так и не коснулся ее тела, издеваясь всю оставшуюся ночь. Под утро, когда она едва дышала от перевозбуждения, проваливаясь в собственное небытие, — как и ее Корона, закатившая свой единственный глаз от невыносимого накала эмоций, — он наконец развязал Овечку. Его льстило, что она не ослушалась и не использовала силу Короны, даже когда разум туманился от жажды. Все ее тело будто полыхало от перегрева, полностью затуманивая мысли и оставляя лишь звенящую пустоту после пережитого напряжения. Ее обмякшее тело лежало неподвижно, не в силах даже пошевелить затекшими конечностями, но в этом оцепенении было странное, выстраданное удовлетворение. Кот прилег рядом, наконец прижимая к себе этот комок меха. Его объятия теперь казались Овечки высшим даром, искуплением за все часы ночного холода. Перед тем как выдвинуться вместе с котятами из деревни, они сумели насладиться этим недолгим, но прекрасным сном вместе. В тишине палатки, под мерный шум утихающего снегопада, Пророк и его Господин замерли в хрупком перемирии, набираясь сил перед тем, как столкнуться с истинной тенью Горы. Утром, когда морозный воздух стал прозрачным, небольшая группа покинула поселение. Овечка, облаченная в свое розовое руно, шла посередине, крепко взяв Баала и Аима за руки. Котята были заметно выше и массивнее своей спасительницы, их плечи напряженно вздрагивали, и они наверняка вырвались бы из этой «материнской» хватки, если бы не тяжелый, предостерегающий взгляд Нариндера, шедшего следом. Под этим взором они послушно шли рядом с Овечкой, которая вела их за собой с такой нежной уверенностью, словно они действительно были ее детьми. Лишь звонкий шум колокольчика помогал им отвлечься от ее безмятежного лица. Путь к кузне лежал через заснеженную рощу. Вскоре впереди показался багровый отсвет горна. Кыдай, массивный и пахнущий жженой сталью, уже ждал их. Получив письмо Пророка, он не стал задавать вопросов — старый мастер знал, что, если Овечка просит об оружии для Бога Смерти, значит, мир действительно стоит на краю. — Ты просила нечто, способное рассекать не плоть, но саму суть вещей. Я исполнил твою просьбу, — прогудел кузнец, выкладывая на наковальню длинный сверток из грубой кожи. Овечка отпустила руки котят и подошла к мастеру. Она жестом подозвала Нариндера. Когда тот приблизился, она сама развернула сверток. Внутри лежала массивная коса из обсидиановой стали. Ее лезвие, зазубренное и хищное, казалось, поглощало свет костра, а древко было обвито золотой нитью, повторяющей узоры Алой Короны. — Это для тебя, — прошептала Овечка, глядя на Нариндера с надеждой и легким трепетом. — Чтобы на Горе ты был тем, кем рожден быть. Нариндер медленно протянул руку. Стоило его пальцам коснуться металла, как по залу прошла едва уловимая магическая волна. Кот обхватил древко, и коса в его руках стала казаться невесомой. Он сделал пробный взмах, и воздух отозвался низким, вибрирующим гулом. В этот миг в его облике проступило былое величие — он больше не был наказанным слугой, он снова стал Вестником Смерти. Баал и Аим с гордость наблюдали за своим отцом в стороне. В знак благодарности Овечка достала из эфира небольшой сияющий Артефакт — потерянный молот Кыдая, который она нашла в своих походах еще до того, как зима пришла в эти земли. Она бережно вложила его в мозолистую ладонь кузнеца. — Спасибо вам, старый друг. Это малая часть того, что вы заслужили. Кыдай лишь молча склонил голову, пораженный щедростью и проницательностью Овечки. Нариндер же, не отрывая взгляда от своего нового оружия, подошел к ней сзади. Он не сказал «спасибо», но его свободная рука властно и собственнически легла ей на шею, прижимая к своему плечу. – Ты знала, — пронеслась мысль в его голове, — ты знала, что мне нужно это пламя, чтобы защитить твой свет. Дорога к уединенному жилищу Форнеус была скрыта пепельным снегом, но Овечка шла еще более уверенно, чем раньше, снова не выпуская рук своих спутников. Когда на горизонте показалась знакомая хижина, она почувствовала, как руки котят в ее ладонях дрогнули. Форнеус уже стояла на пороге. Мать замерла, прижимая лапы к груди, боясь даже вздохнуть, чтобы видение не растаяло. Овечка подошела к ней почти вплотную. Она ласково улыбнулась и, сделав последнее усилие, вложила руки братьев-близнецов в дрожащие ладони матери. — Я обещала, что верну их, — прошептал Пророк. Отойдя на несколько шагов назад, Овечка замерла, давая семье пространство. Баал и Аим больше не ворчали. С тихим, надрывным криком они бросились в объятия Форнеус. Мать прижала их к себе так крепко, словно хотела спрятать обратно в свое сердце, подальше от войн, Небытия и Богов. В воздухе разлился плач — это были слезы очищения, которые смывали годы горя. Овечка стояла в стороне и смотрел на них, и слезы счастья непроизвольно катились по щекам, оставляя влажные дорожки. Нариндер, наблюдавший за этой сценой, чувствовал, как внутри него рушатся последние стены. Он наконец понял свой Сосуд. Понял, почему она не отдала ему Корону тогда, в Небытие. Это не было предательством или жаждой власти. Это была любовь — та самая материнская, всепоглощающая любовь к тем, за кого она взяла на себя ответ. Глядя на дрожащие плечи Овечки и на сияющие глаза своих возвращенных сыновей, Бог Смерти впервые ощутил, как в его груди, на месте выжженной пустоты, рождается нечто пугающе новое. Это не было привычное желание подчинить или сломать; это было жгучее, дикое чувство преданности той, кто сумела исцелить его мир, даже когда он сам пытался его уничтожить. Кот медленно положил тяжелую ладонь ей на плечо, и в этом жесте было молчаливое признание: он больше не хозяин, удерживающий рабыню. Он — защитник, обретший свое сердце в этом маленьком, хрупком существе. В это мгновение, под пепельным снегом, Нариндер окончательно полюбил свою Овечку — не за ее силу или Корону, а за ту безграничную душу, что осветила его вечную тьму.