XVIII — Не отрекаются любя

             Рита проснулась от боли в затылке. Первое, что бросилось ей в глаза, едва она их открыла, была картина Крамского. Незнакомка смотрела на нее с таинственным укором во взгляде. Рука потянулась к онемевшей мышце, пальцы нащупали шею и надавили, проведя вдоль нее с лёгким изгибом спины.               Пчёлкин не вернулся. Она уснула на диване, рядом с которым на полу лежала собранная сумка. Укрывшись своим пальто, Рита поджала ноги и теперь спустила их вниз, разминая конечности. Тело болело из-за неудобства одежды, стесняющей движения.               На часах было половина восьмого утра, но за окном уже гудела Москва полная жизнью. Рита подошла к окну, разглядывая мельтешащих на улицах прохожих, и разделась, оставив одежду лежать на полу. Прошлепав босиком до ванной, она приняла душ в немом одиночестве, затем тональным кремом и пудрой скрыла следы от побоев на лице, кривя губы от боли, и вышла на кухню. Желудок урчал, а из холодильника на нее враждебно уставились пустые полки. В выдвижном ящике лежала морковь, Рита бросила ее в миску, очищая ее под напором воды в раковине.               Внутри нее томилась разъедающая изнутри уязвимость. Перед глазами стояла широкая спина с пулевыми ранениями, из которых сочилась алая кровь, расползаясь по белоснежной ткани рваными пятнами. Память отматывала назад, будто напоминая ей, что угроза все это время сновала рядом.               Выстрелы над головой. Ледяной ров и взгляд голубых глаз, наполненных безумным страхом.               Толчки в спину, прижимающие к полу ботинки, горячая рука, оставляющая синяки. Кожаная перчатка, пропитанная кровью.               Подвал. Сбитые колени, жгуты, перетягивающие кожу на запястьях в кровь, железная кочерга.               И самый первый. Выстрел. Пелена.               Рита закрыла кран, руками уткнувшись в столешницу. Ее голова опустилась, напряженные плечи вобрали в себя шею, и она застыла так на пару секунд, приходя в себя. Картина, стоявшая перед ней в кроваво-красном цвете, вдруг стала белой.               Больничные палаты, запах дезинфицирующих средств, лязганье железных колёсиков о холодный кафель. Рита опустилась локтями вниз, пальцы ее запутались в волосах, она спрятала голову и съехала на пол, проглатывая подступающие к горлу судороги.               Ей не хотелось возвращаться в больницу. Ей было страшно. Страшно показаться перед Лидой, будто бы она, предчувствуя все на свете, вдруг очнётся и первым, что появится на ее бледном лице, будет взгляд осуждения. Но ещё хуже, если Лида очнулась, а она сидела здесь, сдерживая себя от рыданий и жалея мыслями о прошедшем.               – Какая же ты наивная дура, – впившись ногтями в кожу головы, прошипела она.               Вспомнив, где стоит кофе, она заварила себе одну чашку. Пока в ковшике варились яйца, она нарезала ломтиками морковь, затем вернулась в комнату и подобрала с пола свою одежду. Вещи, оставленные в сумке, она выпотрошила все до единой, разбросав их по кровати и найдя для себя подходящую одежду на день. Ноги ее озябли, она надела двое носков, прямые брюки и свитер крупной вязки болотного цвета, который так любила Лида.               В одном из носков, сложенные в несколько пачек и перевязанные резинками для волос, лежали деньги. Все сбережения, которые у них с Лидой были на руках, пересчитанные до копейки и отложенные на черный день – из них как раз хватало на перелет и первое время, пока они обоснуются за рубежом. Рита вынула пару тройку купюр, сунула их в передний карман на брюках, остальные сложила таким же образом, как они были спрятаны до этого, используя другой носок, и затолкала поглубже в сумку.               Быстрый утренний перекус сложно было назвать полноценным завтраком, но аппетит утолить удалось, так она сможет протянуть до вечера, а там уже разберётся с едой. Когда она уже стояла у выхода, проверяя наличие всего необходимого, раздался звонок. Замерев перед зеркалом, Рита тихонько на носочках подошла к двери и посмотрела в глазок. Трепет надежды обрушился на нее градом реальности, за которым стоял не Пчёлкин, а кто-то другой, повторивший нажатие на звонок ещё несколько раз. Рита подумала, что вряд ли за ней будут вести охоту ранним утром, да и погон у этого человека в строгом костюме не наблюдалось. Спрятав за спину сжатый кулак со связкой ключей, она выпрямилась и приоткрыла дверь, выглянув в проем.               – Вам кого? – спросила она, смутно припоминая лицо будто бы знакомого человека.              – Доброе утро, – будничным тоном ответил высокий мужчина с бритой головой. – Виктор Павлович попросил меня отвезти вас в больницу.               – Виктор Павлович? – переспросила Рита со скрытым любопытством в голосе. – А где же он сам?               – Возникли обстоятельства, – он держал руки скрещенными внизу, ноги на ширине плеч – фиксированная стойка работника охранного бюро. – Сегодня я побуду вашим шофером.               – Мне не нужен шофер, – вежливо отказала она, стараясь не быть грубой. – Вы свободны, благодарю.               – Не положено, – он сделал движение плечами, сменив ось опоры с одной ноги на другую. – Мне было отдано поручение.               – Я никуда не поеду, – отчеканила она, давая понять, что ему лучше уйти. Пальцы ее сжались вокруг металлического острия, она опустила тяжёлые веки, недовольно вздохнув, и задержала взгляд на непроницаемом выражении лица напротив.               – Виктор Павлович предупредил, что если возникнут проблемы, позвонить ему лично.               – Ну так звоните, – насмешливо ответила она, – и передайте Виктору Павловичу, что мне от него ничего не нужно.               Дверь бойко лязгнула, закрывшись перед носом шофера. Прислушавшись, Рита уловила его шаги, удаляющиеся на лестнице, и подбежала к окну, наблюдая, куда он направится. Через минуту мужчина подошёл к черному BMW, не оглядываясь назад и, не поднимая головы, сел в машину. Однако с места она не сдвинулась за все то время, пока Рита его караулила. Нужно было как-то незаметно прошмыгнуть мимо.               Она, конечно же, блефовала. Ей позарез нужно было в больницу, но очень хотелось, чтобы Пчёлкин побегал за ней, почувствовал, каково это – питать надежды на скорую встречу. Рита понимала, что выставит себя дурочкой перед ним, однако не могла унять внутри себя раскаленной до бела обиды. Страх подпитывал все остальные чувства, окрашивая их яркостью своих красок и затмевая здравый смысл, вот она и металась, как белка в колесе, не зная от чего бежать. Но она подумала, что если он мог отдавать поручения своим людям, значит, с ним все было в порядке.               Со всех уголков квартиры на нее уныло поглядывали фикусы. Она обошла кругом, задевая листья и стебли, на которых осел тонкий слой пыли.  Смахнув с них ветошь времени, она заглянула в шкаф – внутри лежали мужские вещи, сброшенные на пол, и пара костюмов на вешалке с запахом чужого парфюма. Рита поднесла рукав ткани к лицу, но запах ей не понравился. В нем была какая-то приторная горечь, словно в бульон добавили чересчур много специй.               Она собрала себя заново, затянула тугой хвост почти у основания волос, чтобы ни одна прядь не выскочила, обличая ее самость, повязала на голову бордовый платок, поверх свитера надела мешковатую куртку и мужские брюки, затянув их ремнем на поясе. Сверху, обернув кольцом вокруг шеи, прикрыла лицо вязаным шарфом, натянув его повыше, прячась в него кончиком носа. Выглянула из окна – машина стояла на том же месте. Тогда она взяла спортивную сумку, кинула туда несколько запасных вещей, на случай, если возвращаться не придется, аккуратно положила туда туфли Лиды и спустилась на первый этаж.               Там, внизу, было пусто. Рита прислушалась, простояв у закрытых дверей несколько минут, пока на одном из этажей не послышался звук – звон ключей, шарканье ног и неразборчивое бормотание. Со второго этажа спустилась пожилая женщина, чуть сгорбленная, на каждый свой шаг отзываясь громким вздохом, будто ей было тяжело наступать на ноги.               – Добрый день, – Рита встретила ее, сдвинув вниз широкий шарф и обнажив свое юное и наивное лицо, – не подскажите, где здесь ближайшее почтовое отделение?               – Пойдем, милочка, мне как раз в ту сторону.               Она не улыбнулась ей, безмолвно пробормотав что-то своими загнутыми внутрь губами, будто озабоченная своими собственными проблемами. Рита пристроилась к ней, вышла из подъезда, стараясь вторить ее неторопливым шагам и пригнувшись до ее низенького роста. Дойдя до угла, она быстро уточнила, что очень спешит, тогда старушка объяснила ей путь, не останавливая шаг, и двинулась дальше, пока Рита проскользнула мимо знакомой уже машины, скрывшись по направлению ближайшего здания метрополитена. Так ее будет тяжелее выследить, нежели на такси, да и денег она сэкономит.               До больницы она шла, настороженно оглядываясь по сторонам. Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, в отделении она стянула маскирующий лицо шарф и оставила в комнате ожидания сумку с верхней одеждой. Лида по-прежнему лежала неподвижно на своей кушетке. Рука ее была прохладной, Рита легонько сжала пальцы, шепотом рассказывая ей что-то несвязное, рисуя узоры на белоснежной простыне. Она иногда так делала по ночам, когда не могла уснуть, а Лида спокойно сопела рядом, не слыша ее хриплого голоса. От этого становилось немножечко легче.               Страх отступил. Но теперь на его место пришел образ матери. Ее круглое, доброе лицо с опущенными уголками глаз, поставленный голос, тонкие пальцы, прореживающие рыжие волосы маленькой Риты. Ее не было рядом, когда она умерла. На похоронах отец не обмолвился с ней ни единым словом, хотя они стояли рядом друг с другом. Она ещё никогда не видела на лице его такой пустой взгляд, будто жизнь покинула его навсегда, будто его жена забрала ее вместе с собой. Рита чувствовала вину перед ней, она горевала о том, что не смогла поговорить с ней напоследок. И теперь, когда Лида не реагировала на ее слова ни взглядом, ни жестом, не могла её видеть и слышать, даже чувствовать ее теплые прикосновения, это всколыхнуло в ней воспоминания.               А вместе с образом матери, таким далёким и утраченным, настигло ее одиночество. Бежать было не к кому. Тот, кому она кинула клич о помощи, не ответил. Хотя на словах ответ все же был, но за ними ничего не последовало. Она с отвращением подумала о том, как глупо было бросаться в бегство, понадеявшись на протянутую руку помощи с его стороны. Но несмотря на это, где-то там, на задворках души отзывалось гулкое трепещущее эхо, рикошетом выбивая на стенках сердца его имя.               – Он обманул меня, – произнесла она, прислонившись щекой к прохладной ладони.               Слова эти, произнесенные вслух, удивили ее. Если бы дело было только в возбуждающем в ней отвращении, Рита бы уже давно взбунтовалась и вырвалась. Но дело было в том, что проявленная в ее сторону дерзость пленяла ее, как запретный плод. Испытывая весь этот ужас перед собой и прислушиваясь к ноющей надломленности, кричащей внутри самой души ее о неправильности и опрометчивости этой связи, Рита понимала, к чему все идёт. И как бы она не хотела сбежать от этого, было уже слишком поздно.               Он нравился ей.               – Он невыносим. Такой гадкий, противный, мерзкий. От него вечно несёт этими ужасными сигаретами. Думает, что ему все дозволено. Как же, – она вздохнула. Перевела взгляд на окно, за которым срывался первый снег. – А я дура.               Потому что от всех этих бед, в которые он же ее и втянул, ей хотелось бежать только к нему одному. Утешиться в его объятиях, почувствовать на себе его крепкие руки, услышать бархатный голос над ухом, закрыть глаза и раствориться в нем, как снежинка на теплой коже.               Смесь этих чувств, что терзали ее наравне с теми, которые все ещё вызывали дрожь в коленях от бесчеловечного насилия, никак не укладывались в сознании, с трепетом и болью в сердце мучая ее хрупкое душевное равновесие.                В голову ее закралась мысль, что пора было рвать когти. Из-за частых переездов вещей у нее было немного, половина из них принадлежали Лиде, и она старалась носить их с особой осторожностью, надеясь, что скоро состояние Лиды улучшится и она придет в порядок. Без нее исчезнуть она не могла, но рядом с ней она чувствовала себя прикованной к постели, точно тело ее могло двигаться, а душа находилась на грани коматозного состояния.               К вечеру мелкий снег, который днём россыпью одиноких снежинок ложился на мокрый асфальт, превратился в настоящую пену. Выйдя из больницы, Рита поежилась – тонкая подошва осенних полусапожек не могла уберечь ее от ледяных ступеней каменной лестницы – она торопливо сбежала вниз и остановилась, заметив направлявшегося в ее сторону бритоголового мужчину.               – Добрый вечер, Маргарита Александровна.               – Кто вы такой? – прижав к себе ручку от спортивной сумки, она приготовилась в любую минуту бежать от него.              – Вербицкий Андрей Витальевич, – ровным голосом ответил он. – Прошу прощения, я не успел представиться. Мы с вами виделись утром. Помните?               – Помню, – тогда ей показалось, что он может представлять опасность. Сейчас же она смотрела в его глаза с голубым отливом и видела в них мягкость, словно его нисколько не изводило ее упорство. – Что вам опять нужно? Я же, кажется, все сказала.               – У меня был приказ – сопровождать вас.               – Приказ был сопровождать, а не выслеживать, – отрезала Рита, понятия не имея, как давно Вербицкий вел за ней наблюдение.               Подул сильный ветер, заставив ее сунуть оледеневшие руки в карманы куртки. Хотелось скорее добраться до метро и спрятаться между людьми, которые хоть и с виду казались холодными и отстраненным, но тела их имели свойство источать то тепло, которого ей сейчас так не хватало.  Усталости она не чувствовала, а вот пробирающий до костей мороз ощущала даже под несколькими слоями одежды. Наклонив голову, она заметила уже знакомый ей BMW, карауливший ее утром, и затем перевела взгляд на назойливого шофера.               – Знаете что? А поехали. Где сейчас Виктор Павлович?               – Не могу знать, – отчеканивал он заученными воинскими фразами.               – Так узнайте. Скажите, что мне срочно нужно его видеть, – Рита видела, как у него заиграли желваки на лице, скулы приподнялись, но взгляд остался непроницаемым. Он вынул телефонную трубку, набрал номер и приложил к уху, дожидаясь ответа. Разговор был коротким. Опустив руки, Вербицкий обхватил ладонью запястье и дал понять, что встреча невозможна. – Наплевать. Поехали.               Она обошла его и встала у дверей машины, дернув ручку.               – Но Виктор Пал…              – Вези меня к нему! – воскликнула Рита, обратив на себя внимание. Вербицкий вздохнул, сжал кулаки, но всё-таки повиновался.               Они заехали в офис – двери его были закрыты, в окнах не горел свет. Дома тоже никого не оказалось. Рита позвонила в дверь несколько раз, подождала на лестничной клетке, затем спустилась обратно в машину, где ее ждал шофер, держа руки на руле. Ее красноречивый взгляд дал понять, что она сейчас что-нибудь с ним сделает, если он не найдет решения данной проблемы.               – Виктор Павлович не докладывает о своих передвижениях, поэтому я не могу знать, где он может находиться. Маргарита Александровна, он сказал сам вас найдет. Давайте я отвезу вас обратно домой?               Рита ещё минуту изучала его сосредоточенный на дороге взгляд, затем тяжело вздохнула и сдалась. Она попросила лишь заехать по дороге в магазин, нужно было купить продукты, чтобы не умереть с голоду. Села она на заднее сидение, Вербицкий был немногословен, да и ей не хотелось вести разговоров.              Уже возле дома он предложил ей свою помощь, вызвался поднять сумки на этаж, но она отказалась. Быстрым шагом направилась вверх по лестнице, убедившись, что после нее в подъезд никто не заходил. Не зажигая свет, она пробралась к окну и какое-то время неподвижно следила за его машиной, которая так и осталась стоять внизу. Затем она щёлкнула выключатель и заметила, что одно из парковочных мест у подъезда опустело.               Только тогда она разложила продукты, приняла душ и легла в постель, чувствуя, как сосет под ложечкой. Последний раз ее желудок пробовал пищу в обед – она покупала кофе и батончик в буфете на первом этаже больничного отделения. Но едва не голова коснулась подушки, как усталость после истощенного моральными терзаниями дня дала о себе знать.               Сон не шел, все ходя вокруг да около, лишь подразнивающе касаясь ее ресниц на дрожащих веках. Ей казалось, будто бы где-то там, за стеной, царапает штукатурку мышка. Она прислушалась, звук стал отчетливее и теперь больше походил на скрежет ключей в замочной скважине. Открыв глаза, она поняла, что ей не показалось.               Подорвавшись с постели, она почувствовала, как сердце ее замерло, отстукивая бешеный ритм чуть выше грудной клетки, будто так и норовило выпрыгнуть из груди. Она схватила первый попавшийся предмет – им оказался скоросшиватель с металлическими уголками – и выглянула в коридор.               – Рит… Ритуля. Риточка.               Она обомлела. Голос Пчелкина вкрадчиво звал ее, растягивая гласные. Он показался ей странным, хриплым и слегка высоким. Выйдя из комнаты, оставив в руках на всякий случай предмет офисной канцелярии, Рита прошла в коридор, увидев его, прислонившегося к стене и пытающегося снять свои туфли, поддевая пятку краем ступни. Локоть придерживал его вертикальное положение, но, как бы он не старался, проклятый туфель никак не хотел сползать с ноги. Он наклонился, сматерившись, и повалился на пол, задрав голову.               – О-о, я тебя разбудил? – он был пьян. Глаза его блестели, губы растекались в блаженной улыбке, которая неумело сидела на его лице, точно прикованная, и от того уставшая, что так и норовила сползти, дёргая уголком рта.               – Какого черта ты здесь забыл? – Рита не подходила к нему, держась на безопасном расстоянии, пока он разбирался с обувью, возязь на полу, как годовалый ребенок.               – Дрон звонил. Сказал, ты меня ищешь, – наконец, туфель отлетел в сторону. Вместе с ним и взгляд Риты, которая несколько секунд пыталась сообразить, кто такой Дрон, пока Пчёлкин не уточнил, брезгливо поморщившись. – Андрей Витальевич.               – В гробу я видала твоего Андрея Витальевича.               – Он мне так и передал, – закивал он, теперь предпринимая попытки подняться, скользя плечом по стенке. – А чё ты взъелась-то, я не пойму? Подумаешь, попросил его покатать тебя денек-другой. Сам был на встрече с серьезными людьми, не мог ответить.               – Вижу, – Рита прижала скоросшиватель к груди, сильно стиснув руки. Когда он поднялся, она машинально отшатнулась, сделав несколько коротких шагов назад. – Приехал зачем?               – Как зачем? Ты меня искала.               – Уже нет, – он подался вперёд, сначала всем корпусом, чтобы сдвинуть себя с места, затем шлёпнул босыми ногами по полу, заплетаясь в них, словно их стягивала невидимая веревка, стесняющая движения. Рита выставила вперёд руки, останавливая его, и заметила, как взгляд его сфокусировался на красном скоросшивателе в немом удивлении.               – А ты чё, собралась куда-то? Вещицу эту с собой прихватила. На ночь глядя.               – Тебя собиралась огреть, – она кинула лязгнувший металлическими уголками скоросшиватель на нижний ярус обувницы. Он с грохотом приземлился, вызвав на лице        Пчёлкина болезненное выражение своим резким столковением с деревянной поверхностью.               – Т-с, не шуми. За что огреть-то?               – За то, что врываешься по ночам без предупреждений. Да ещё и в таком виде.               – В каком таком? – он окинул себя взглядом, пошатнувшись и прихватив кончиками пальцев воротник пальто. – Между прочим, еле вырвался к тебе.               – Между прочим, мог бы и позвонить, – Рита подошла к нему, развернув на сто восемьдесят и толкнув в сторону двери, понимая, что в том состоянии, в котором он находился, вряд ли мог представлять опасность.               – Солнышко, ты что, обиделась? – столкнувшись плечом с дверью, Пчёлкин развернулся и потянулся к ней обратно. Удивительно, как в мгновение вернулась к нему сила и ловкость, с которыми он взял Риту и прижал ее к стенке. Она отвернулась, почувствовав запах перегара, не выказав бойкого сопротивления. Только и осталась стоять с рассерженным и несколько усталым выражением. – Рит… Ну, Ритуль.               Он странным образом склонился перед ней, уткнувшись макушкой куда-то в область подмышки, по-кошачьи ластясь к ней. Руки ее остановили его, обхватив голову, пальцы зарылись в растрепанные волосы, за которые она осторожно потянула, чтобы приподнять лицо. Пчёлкин взглянул на нее, мягко и ласково, словно не он только что бросался туфлями и распускал руки.               – Прости меня. Я правда не мог приехать.               – Так и не приезжал бы, – ответила она, чувствуя, как внутри неё всё льнет к нему, к его волосам, щекам и телу. Но он снова коснулся ее своим дыханием, и она отошла от него, отмахнувшись от неприятного запаха. – Давай-ка ты протрезвеешь, тогда и поговорим.              – А нам есть о чем? – Рита остановилась, взглянула на него и хохотнула. Затем потерла глаза пальцами одной руки и указала на дверь.               – Нет. Выметайся, – под ее строгим взглядом он пробормотал что-то нечленораздельное себе под нос, затем сгорбился над своими туфлями, собрав их в кучу и теперь искал взглядом ложку. Разозлившись, она схватила его обувь, сунув ее ему в руки и любезно открыла входную дверь, выпроваживая за шкирку, как щенка. – Стой. Ключи верни.               – Какие ещё ключи? – глядя себе под ноги, Пчёлкин поморщился. Широкие каблуки его туфель шлепнулись о бетонный подъездный пол, он расслабил узел галстука и поглядел на протянутую руку.               – От квартиры. Я не хочу, чтобы ты врывался сюда, когда тебе вздумается.               – Имею право, – фыркнул он. – Я ее владелец.               – Ее владелец мертв, – холодно отрезала она, удивившись тому, как легко эти слова слетели с ее губ. Пчёлкин понятливо промычал, пошарил рукой в кармане пальто и высыпал ей на ладонь связку ключей вместе с несколькими смятыми бумажками. Рита собрала купюры в кучу и ткнула их ему в грудь, собираясь закрыть дверь, но Пчёлкин облокотился на нее, кланяясь ей в ноги.               – Рит, ну виноват, прости дурака.               – Пошел вон, – она надавила ладонью ему на грудь и захлопнула дверь. На лестничной клетке послышался шорох, будто кто-то шаркал по полу в сопровождении неразборчивого голоса. Рита тихо шагнула вперед, подушечками пальцев коснулась двери и посмотрела в глазок. Пчёлкин ещё был там, что-то ища в карманах, движениями рук похлопывая себя по груди и бёдрам.               Перед носом ещё крутился его запах, Рита махнула ладонью и прошла в комнату, сев на кровати. Что-то мучительно выло на сердце, а навязчивый голос в мыслях шептал об обратном. Кому было верить – не разобрать. Шагами измерив комнату, затем коридор и кухню, она остановилась у окна и, опершись локтями на подоконник, взглянула вниз. Где-то там наверняка стояла его машина, которую она выискивала своим прищуренным взглядом, одновременно прислушиваясь, тихо ли в подъезде.               Колеблясь, она вновь вернулась к входной двери. Ломая пальцы, выглянула – никого. Тогда она быстро повернула замок и позвала его, надеясь, что он не успел далеко уйти. Не было слышно ни звука лифта, ни шума тяжёлых шагов. Ей померещилось, что кто-то звал ее по имени. Открыв балконную дверь, Рита высунулась из окна и оглядела двор – под соседним подъездом кучковались подростки, где-то вдалеке дымила сигарета и слышался женский смех, будто отголосок чего-то такого праздничного, как проблеск голубого неба среди снежных туч. Она вздохнула. Его нигде не было.               На душе было неспокойно. Она металась среди грузных мыслей, среди которых ещё не остыла горечь о Лиде. И все они, в скопе, представляли собой засасывающий водоворот, воронку, внутри которой она стояла. Чувствуя головокружение, она села на край кровати, фаланги пальцев кольцами сжали покрывало. Все было похоже на дурной сон, в котором она пыталась приложить усилие воли, а выходила тошнота и ватная слабость в икрах. Ее захлестывало, подмывало от поступающего к горлу кому, и она замерла, упала навзничь и почувствовала, как в уголках глаз собрались горячие слезы. Она не плакала, не дрожала в судорогах, но щеки ее были влажными и в груди надрывалось от боли одинокое и непризнанное чувство.               Сердце ее жалобно билось из-за несправедливости вынесенного ей приговора. Она увлеклась этим чувством по неосторожности и некому было ее удержать. Поэтому она гнала его прочь, а сама упивалась горем неразделённой нежности, непонятно откуда томящуюся у нее на душе.