XIX — Любить иных – тяжёлый крест

             На темной ткани пальто заметнее становились липнувшие к нему ворсинки. Отряхивая рукава в свете подъездных лампочек, Пчёлкин, обуреваемый мыслями произошедших в Джазе событий, остановился на третьей ступени, шагнул в сторону, приподнял руку и подушечками пальцев подцепил рыжий лоснящийся волос. Одерни его в этот момент, он бы в жизни не признался, что там такое разглядывает. Непроницаемый его взгляд на секунду вывели из равновесия брови, сдвинутые к переносице, приподнявшись в уголках так, что можно было подумать, будто на душе его затаилось что-то сентиментальное. Он накрутил волос на палец и стал подниматься дальше, поглаживая большим пальцем перекатывающиеся между ними тонкие волоски.               В голове его прочно засели мысли, которым уже не было сил сопротивляться. Ему не хотелось о них думать, но он постоянно чувствовал их присутствие. В минуты, когда он оставался один, они одолевали его разум, надвигаясь грозовыми тучами, надавливая на него своей непосильной тяжестью и разбивали в прах тщетные попытки отвязаться.               Не отвяжешься. Привязался. Это слово болезненным ударом ошпарило его, как столп горячей воды. Он остановился перед дверью квартиры, почувствовав, что потерял ощущение шероховатости между пальцев. Занёс руку для звонка и мельком взглянул, не зацепился ли хитрый завиток за край рукава.               «А ведь она ждёт меня», – пронеслось в его мыслях в попытке получить хлыстом за собственное разгильдяйство. Нет, не сейчас. В любой момент его могут взять под арест. Она не должна быть рядом в этот момент. Он возьмёт всю вину на себя, даже если кто-нибудь посмеет выдвинуть против нее обвинения. От мыслей начиналась изжога, он перекатил язык по стенкам зубов и безжалостно вдавил кнопку дверного звонка, так что она до хруста вошла в клапан, дребезжа вызывая хозяина.               – Чё у тебя с мобилой, я дозвониться не могу, – выпалил он, едва только дверь приоткрылась с высунувшейся физиономией Холмогорова. Его ошалелый взгляд говорил сам за себя вместе с шумом, который доносился за его спиной, принимая очертания музыки и какой-то сумятицы, словно кому-то приспичило начать уборку.               – Пчёл, тебе чё надо? Посреди ночи вылавливаешь, как хорька, – Космос был одет в домашний халат, но на лестничную клетку вышел в туфлях, сбросив тапки у порога. Осторожно притворив дверь, он слегка наклонился к Пчёлкину, как делал это по привычке с людьми ниже его ростом, а таких было немало, от чего у него уже начинал просматриваться сколиоз. – Случилось чего?              – Случилось, Кос, случилось, – он вынул из кармана крепко зажатый в ладони пистолет, ловко найдя его дулом ямочку под подбородком Космоса, и прижал, с лёгким натиском приподняв его голову. – Ты какого хрена ей пистолет дал, придурок?               – Ну попросила девчонка, ты ж не даёшь, – Холмогоров проводил взглядом его жест прежде, чем ответил на поставленный вопрос, но выше запястья угол его зрения уже не дошел, поэтому он бойко вздернул подбородок и выдрал оружие из рук Пчёлкина. Патронник остался лежать в кармане пальто, и Витя уже представил, как сожмет его покрепче да размозжит его череп в кровь, проломив его до маленького гладкого, как у простейшего грызуна, мозга. Собрав все силы в кулак, он сжал пальцы, вспомнив, как несколько минут назад ещё чувствовал тонкий намек её присутствия, и охладел. Вынул патронник, вложил в ладонь и отошёл, жалея, что проходя мимо почтовых ящиков, не выразил на них свой необузданный гнев.                – И чё теперь, направо-налево всем пушки раздавать? Ты головой своей думаешь?               – Ты не ори, люди спят, – быстро сунув пистолет с патронником по карманам, он подошёл к Пчёлкину и развернул его к себе за плечо. – Чё произошло-то у вас?               – Да там херня, – выдохнул Витя, держа кулаки в карманах. Космос как-то до болезненного сжал его бицепс под тканью одежды, так что к нему вернулось осознание того, где он и с кем. Глаза напротив – голубые, пронзительные – внимательно разглядывали его, давая понять, что их владелец его выслушает, только начни. Витя и начал, точнее, продолжил. – В Джаз захожу, а она там – стоит и пушку держит, трясется вся, как банный лист.               – На тебя что ли пушку? – тупо произнес Холмогоров, которому всегда нужно было немного больше времени на обдумывание. Витя цокнул, покачав головой.               – Не, на Лёву.               – Ебаный тузик… А как она его выловила?               – Это он ее выловил, чуть мозги по стенке не размазал, – повисла пауза, Космос выпрямился, отпустив Пчёлкина, который тут же снова, как заведенная игрушка, начал бродить вокруг.               – Так и чё в итоге? – Космос похлопал себя по карманам – пусто, кроме холодного металла не было того, что так просилось бросить вызов крепкому организму – Витя протянул ему свою пачку. Они закурили.               – Завалил я его, – спустя мгновение ответил он, слепив три слова в одно, так что Космос понял не сразу от того, что сигарета во рту искажала форму слов, а кокаин в крови тормозил мыслительную деятельность. Но ещё с секунду помолчав, выпуская в сторону дым, он кивнул, приподняв брови.               – Красава, – его вдруг покоробил тон, с которым Пчёлкин обвинял его в причастности, и он развел руками, так что халат раскрылся, обнажив голую грудь и расстёгнутый ремень на серых брюках. – Так и чё ты тогда мне тут предъявляешь, раз все разрулил?              – Если бы не твоя дурная башка, ничего бы разруливать не пришлось. Сам бы с ним в тихую разобрался. А тут Ритка вся как на иголках после такого. Хорошо хоть этот хер ее не тронул, – Витя подошёл к нему, пригрозив пальцем. – Ты мне девчонку не порть. Игрушки эти не для нее. Ещё раз узнаю, что ты добро дал, землю жрать будешь.              – Братан, чё за гнилой базар пошел, – напрягся Холмогоров. – Я вообще не собирался ей ничего давать. Она сказала, мол, для страховки. Ну я и дал. Кто ж знал, что она валить пойдет этого уебка. Баста. Поздно пить Боржоми.              Витя поджал губы. На Космоса злиться как об стенку горох. Тот вдруг сменился в лице после двух крепких затяжек, и расплылся в улыбке. Привычное дело, от Холмогорова можно было ждать чего угодно, когда он был под гнетом бодрящего порошка, безжалостного к тонким капиллярам его слизистой. Они посмотрели друг на друга в ожидании, что на этот раз выкинет его больная фантазия, но все оказалось до того тривиальным, что Витю это даже немного огорчило.               – Пчёл, ну дай до завтра дожить, охота тебя за уши потягать.               – Заранее не поздравляют, – усмехнулся он, вспомнив, какое завтра число. Не до этого ему совсем было.               – Да у нас тут каждый день как День рождения, – не в плане праздника, а в плане того, что чудом в живых остались. Особенно Пчёлкин, который вечно сам на рожон лезет. Рука Космоса локтем накрыла Витину шею, сдавив и прижав к себе виском. – Давай к нам залетай.               – Чё мы, одну что ли? – с губ его сорвалось брезгливое фырканье. Делиться он не любил.               – Обижаешь, я двоих снял.               Космос был выше Вити, от того и казался чуть шире в плечах, хотя по молодости был тощим в отличие от второго. И это преимущество в росте зачастую брало верх, он с лёгкостью заламывал его, несмотря на плотное телосложение Пчёлкина. Минута его уговоров, красивых слов о долгих годах дружбы, братства и гостеприимстве и Витя уже знакомился с Любовью и Надеждой, отшучиваясь вечным: «Где вы потеряли свою Веру?»              Рюмка, другая – хороший способ забыться после Джазовых хроник. Если завтра за ним явится полиция, он хотя бы успеет отметить грядущий год своей биографии. Он помнил, что дал обещание Рите вернуться за ней. Он много чего ей обещал. Говорил, что все будет хорошо. Хорошо ли?               Хорошо было Любе в ту ночь.               А потом было слишком поздно. Далеко за полночь. Он был пьян, от него пахло другой женщиной, и от чего-то мерзко на душе.               Утром его разбудил трезвонящий мобильный, лежавший на журналах с голыми пышногрудыми красавицами на обложках. Начало новой недели пророчило непочатый месяц ещё одного года его жизни. Об этом событии ему орал в трубку Космос, с которым они простились накануне в третьем часу ночи.               – Родился! Девять, сорок пять. У меня все точно, – каждый год он поздравлял его в одно и то же время, разузнав его у Витиной матери в один из школьных его Дней рождения. – С праздником, брат.               Телефон разрывался весь день, и Витя в праздничных заботах благополучно забылся, украденный друзьями по старой традиции. Отметили в офисе, Люда принесла торт со свечками, Белый, Филатов и Холмогоров нескладно спели праздничный марш, надели на него колпак и гулко открыли шампанское.               Целый день он ощущал неведомое ему наваждение, природу которого не мог распознать в предвкушении праздника, поздравлений и подарков. И только к вечеру, когда все поутихло, он распознал очевидные признаки, тянувшие его к ней. Пчёлкин позвонил Вербицкому, который уже несколько раз сообщил ему, что она рвет и мечет. Пусть, подумал Витя, но хотя бы в целости и сохранности.              – Сильно злая?               – Как мегера. Отвёз домой, как и просили.               – Ладно, спасибо, Дрон. На сегодня свободен. Завтра по тому же адресу. С восьми утра, чтобы как штык был.               – Слушаюсь, Виктор Павлович.               И он поехал к ней. Снова в омут. С головой.               Быть может, именно то, что она не хотела ему нравиться – не пыталась, не старалась, не пробовала – именно эта гордая враждебность и делала ее в его глазах такой неотразимой. Она вышвырнула его, заведённая и пылающая. Пчёлкина так и распирало прижать ее к стенке, раздвинуть ноги, схватить за горло и получить желаемое.               Но он сдался ей. Обмяк. Сам не понял, как оказался на улице. Материл на чем свет стоит, скурил полпачки своих Camel, чуть не угодил под колеса машины, плетясь по пешеходному переходу. Но по итогу оказался дома. И долго ещё лежал, глядя в одну точку, навылет раненный мыслью о ней, и прижимая ко рту горлышко Red Label.               Надвигалась зима. Холода с суровой настойчивостью забирались в Московские кварталы. Пчёлкин сменил пальто. Вместо бежевого облегченного кашемира его плечи обняла темно-болотная драповая ткань. Но внутри все равно осталось тревожащее его напряжение, от которого его обуревала злость, пожирая так слепо, как Сатурн своих детей. И злость эта затмевала собой другое чувство, которому он упрямо противился, поскольку оно уязвляло его, в нем он терялся и становился сам не свой.               Бесполезно было пытаться оградить ее от всего этого безумия, в котором ему приходилось жить. Она уже была частью этого. С ним или без него она все равно могла оказаться на волоске от смерти, в ее списке их имена значились в самом верху. Терять было нечего. Нужно было обговорить все, раз и навсегда решить этот неприкосновенный статус, разобраться в собственных мыслях, чтобы не питать ложных надежд и не укорять себя по чем зря, засыпая в постели с другими.               Узнав от Вербицкого, что Рита пьет кофе недалеко от больницы, Пчёлкин подъехал по указанному адресу. Она сидела в углу за маленьким круглым столиком, выглядывающим из панорамных окон, пальцем покручивая блюдце на котором стояла полупустая чашка и рассматривая коротко стриженные стебли цветов в пузатой вазочке. Рита встретила его молча, не сменив позы, одним только взглядом удостоив его присутствие.               – Если ты так и будешь сидеть возле нее день и ночь, ты угробишь себя, – начал он совсем не с того, с чего собирался.               Она не отреагировала, по прежнему разглядывая его, как нечто совершенно неодушевлённое. Пчёлкин был в курсе всех ее передвижений, о которых докладывал ему Вербицкий, и все они были сосредоточены вокруг Лиды. Дом, больница, больница, дом. Она перестала жить, мертвой хваткой вцепившись в душу человека, находящегося на грани жизни и смерти. И в этом подвешенном состоянии балансировала, точно акробат на натянутом под куполом канате, не глядя вниз и не боясь сорваться с него.               – Она очнется, – как мантру повторяла она. – Я чувствую, со дня на день. Придет в себя, и мы уедем.               – Да что ты опять заладила уедем-уедем, – разозлился он. – Забудь свою идею фикс. Ну уедешь ты, дальше что? Там тебя никто не ждёт. Никому мы там не сдались. Живи сегодня. Сейчас. Хочешь съездить, посмотреть, как там все замечательно и прекрасно? Давай, я устрою.               – Так устрой, чего же ты медлишь? – резко повернувшись, вспыхнула она, точно он зацепил больную рану. – Там никому не сдалась, а здесь что? Кому я нужна такая?               – Ты ей нужна, – сказал он вместо того, чтобы сказать «мне», потому что знал, для нее это было важнее. Это подействовало бы отрезвляюще, и действительно, Рита прикусила губу, сдвинув брови. – Она сейчас не в том состоянии, чтобы куда-то лететь. И кто за ней там будет присматривать? Здесь я хотя бы могу держать все на контроле. Если нет, Саша подхватит. Лида для него не чужой человек. У тебя есть квартира, средства к существованию. А что у тебя есть там? Там, у которого даже нет определенного названия. Ты собираешься лететь в никуда.               – Собиралась, – нарочно исправила она в прошедшем времени. – А теперь уж не знаю. Выпустят ли меня из страны после всего того, что случилось?               – Потише будь, – прочистив горло, Витя заозирался по сторонам. Поправил узел галстука, слегка ослабив его, и облокотился на спинку стула. – Ничего не случилось. Твоей вины здесь нет. Так что спи спокойно.               – Неужели тебе совсем не бывает страшно? – сказала она вдруг, словно не слушала его все это время и озвучила вопрос, который все это время крутился у нее в голове и для которого она  подбирала нужную форму. – Когда вот так целишься в человека.               – Конечно, бывает. Каждый раз, – голос его, пропитанный горечью, стал таким тихим, будто эта уязвимая истина портила его облик бесстрашного головореза. Но затем взгляд его, рассеянный и мягкий, заострился, помрачнел и стал каким-то стеклянным, будто сами пули, выпущенные в него, могли отскочить, как щепки от колотых дров. Он закурил. – Но здесь либо ты, либо тебя. Некогда думать. Это в книжках болтают про честь, благородство, взаимоуважение. А в жизни оно так не работает. Всем плевать на этику. Есть сильные, есть слабые. Будешь много болтать, окажешься в могиле. Так что пока ты рассуждаешь, можешь быть уверена, что кто-то уже держит тебя на мушке. Молись хоть всем богам, но этим людям плевать на тебя, на меня, на всех нас.              – А что касается тебя? – Рита смотрела на него, пока он гипнотизировал ее взглядом, выпуская сизый дым в сторону. На губах тенью проскользнула улыбка, рука легла на сложенные ладони Риты.              – Мне не плевать на тебя. Ты нужна мне. Правда в том, что я не могу обещать тебе безопасность, пока ты со мной, но я обещаю, что сделаю все, лишь бы ты была в порядке, – правда больно кусалась, но нежность в его голосе усыпляла тревогу.               Это была война. Война прежних устоев с новым – пока ещё неизведанными, чуждыми, неясными. Люди получили свободу и не знали, что с ней делать, куда ее применить. Они боролись за то, чего не могли уместить их взрощенные внутри социалистического строя головы. Воспитанные ветеранами, людьми, познавшими всю строгость режима, отнявшего у них власть быть властителями собственных судеб, они решили взрастить это внутри себя – взять то, что по праву принадлежало им. Но будучи детьми, не обученными и недолюбленными или, наоборот, залюбленными до крайности, умели только отбирать, не спрашивая разрешения.              Пчёлкин осознавал всю безнравственность положения той жизни, в которой они были вынуждены не жить – выживать. Страх смерти приходилось побеждать нечеловеческим усилием, жертвуя при этом собственными моральными принципами. Идя на такой риск, не каждый понимал, чем оно в конце концов может обернуться, но обратного пути уже не было. Беспоследственные вздохи, личностная борьба закоренелых устоев человечности ничуть не спасали положение – они лишь изнуряли своей бездеятельностью и фатализмом. Поэтому оставалось вести себя сообразно ситуации, в которую завела их судьба, честно и естественно.               За всей той праздностью, всей той вычурной роскошью стояли десятки сломленных судеб, разрушенных жизней и отсутствие светлого будущего. Пчёлкин наблюдал это своими глазами, как те, кто быстро поднимался, очень громко падали, а затем тихо умирали в одиночестве и отчуждённости, не нужные никому на этом белом свете, от которого осталось одно лишь название. Сам свет, этот мир, давным-давно прогнил. И если осталось в нем что-то светлое, доброе, истинное, пусть и не до конца искреннее, но теплое и трепетное волнующее, этому было название.               Это была любовь.               Пусть он не мог возродить это чувство в других, но сам он так жадно хотел испытать его сам. Так полно оно пронизывало его с ног до головы, купая в своих дьявольских чарах, как в природной купели. И он поддался ему, побежденный, падший, как ангел, живо и храбро, опустив щит и меч, чтобы быть поражённым в самое сердце. Открыто, страстно.               И пусть это будет Сизифов труд, он готов взбираться на эту гору снова и снова, нести этот крест, как награду, лишь бы оно согревало его, лишь бы оно питало его последним, что осталось в нем человечного.               – Почему ты пытаешься мне помочь? – она уже задавала ему этот вопрос некоторое время назад, но немного в другой формулировке. Он улыбнулся, опустив взгляд, но затем придвинулся ближе и посмотрел на нее, как смотрят на разгорающиеся языки пламени, завороженно и пристально.               – Все просто. Ты мне нравишься, – Пчёлкин сказал это с той непосредственностью, с которой несколько минут назад заказал кофе. Но в этом и было все дело. В его интонации не было навязанной крайности, с которой признаются в страсти или преступлении. Это было искреннее, обдуманное и зрелое чувство, от которого не замирало сердце и не слабели икры ног. И именно от этой искренности Рита густо покраснела, хуже, чем если бы он признался ей в чем-то большем, сокровенном. Он заметил это, воспряв надеждой. Значит, была всё-таки прореха во тьме, сквозь которую пробивался лучик света, раз лицо ее застенчиво воссияло. – Я знаю, что во многом мы не сходимся. Но, может, ты согласишься исполнить мою маленькую просьбу.               – Какую? – любопытство коснулось ее карих глаз, которые переливались мерцающим светом под оранжевыми лампами, словно янтарь на морском берегу.               – Составь мне компанию, сходи со мной на ужин.              Лицо ее приняло задумчивый вид, губы очертила неприкрытая горечь, будто кофе оказался слишком крепким. Он поймал ее нечаянный взгляд, которым она украдкой вернула его с особенной серьезностью. Затем она быстро произнесла, опасаясь, чтобы внезапное недоверие, отразившееся в ее чертах, не смутило беседы.               – Это какая-то очередная сделка?               – Нет, – просто покачал он головой, горько улыбнувшись тому, как подорвано ее доверие, – просто ужин. Хороший ресторан, ты, я. Знаешь, я ведь немножко слукавил тебе. Вчера у меня был День рождения. Я понимаю, что поступил, как свинья, нажрался, явился к тебе без объяснений. Виноват.               – И я выставила тебя в твой же День рождения, – чуть усмехнулась она, вторя ему. Он утвердительно кивнул, поджав губы. Рита выглядела удивленной, брови ее озадаченно сдвинулись к переносице, будто вычисляя в уме сложную задачу. – Что ж, один-один, Пчёлкин.               – Я понимаю, что тебе сейчас не до праздника, – потушив сигарету в пепельнице, произнес Витя. – Но знаешь, как говорят, война войной, а обед по расписанию. Сделай подарок, соглашайся. Когда ты в последний раз ела что-нибудь съестное?               Взгляд его опустился на оставшееся на дне ее кофейной чашки темную гущу, которая по своей форме была похожа на тени ее впалых щек и кругов под глазами. Рита пожала плечами и потянулась за сумкой, видимо, чтобы оставить плату, но Витя коснулся ее руки, достав свой бумажник. Она посмотрела прямо на него, не в изумлении даже, покорно расслабив ладонь, глаза ее наполнились светом, и когда бровь ее чуть взлетела вверх в неком игривом жесте, будто собиралась поспорить с ним, он почувствовал трепетавшее притяжение, силой потянувшего его к ней.              – Оставь это, пригодится на будущее, – поднявшись, он подошёл к ней, снял со спинки стула ее тоненькую курточку и накинул на плечи, пожатием ладони на ощупь измерив плотность ткани. – Ну так что, едем?               – Ладно, но торт и свечи от меня не жди, – колкость ее юмора звучала как долгожданное перемирие после холодной войны. Это было согласие, но со своими условиями, с отпечатком неугасших обид, слабым послевкусием оставшимся на языке.               Они ужинали в дорогом ресторане. Только в этот раз Пчёлкин не посягал на позволительную роскошь своего положения. Стол не пестрел от вина и закусок, Рита заказала два блюда, выпила один бокал, чтобы согреться, все выглядело достаточно скромно и сдержано. Говорили мало, он наблюдал за нежной игрой суставов под натянутой кожей, когда тонкие пальцы ее орудовали ножом и вилкой. Редко когда ему приходилось заставать ее в таком настроении. В основном она намеревалась вывести его из себя, но теперь покорно сидела рядом, улыбалась на его шутливые замечания и отпускала реплики насчет окружающих. Так ее удивляла эта спокойная, размеренная жизнь, на которую она смотрела, как на красивый фасад дома, не подозревая, что может скрываться за его стенами. И впервые Вите не хотелось рушить этот сладостный мир ее грез, и он повиновался ее образу мыслей, соглашаясь, лишь бы не спугнуть ту веселость, теплым румянцем прильнувшую к ее лицу.               За то время, пока они сидели в ресторане, пошел крупный снег. Выйдя на улицу, они едва могли разглядеть машину за непроглядной снежной стеной. Прикрываясь от ослепляющих хлопьев, Рита пошла вперёд и внезапно вскрикнула, обернувшись в недоумении.               – Ты чего делаешь? – то Витя уже лепил следующий снежный ком и, занеся руку, целился прямо в нее. – Прекрати, я же буду вся мокрая!               Она побежала, уклоняясь от его бросков и наклоняясь, чтобы слепить собственный небрежный снежок и кинуть его в отместку. Словно дети, резвящиеся от радости первого снега, они добежали до машины, смеясь и толкаясь. Остановились, когда он поймал ее, обняв за талию и развернув к себе, рассматривая порозовевшее лицо ее с мальчишеским озорством, которое так редко за последнее время можно было заметить в нем. С удивительной отзывчивостью она подалась вперёд, роняя улыбку ему на плечо, облокачиваясь и щекотливо касаясь его щеки распушившимися от влаги волосами. Дыхание ее было глубоким и быстрым, сначала от бега, затем, словно утихомирившись, стало осторожным, слетая с полуоткрытых губ вместе с прозрачной дымкой.               Он помнил вкус ее губ. В тот день, когда она пришла к нему под предлогом возврата его собственности, он не смог удержаться, как и теперь, чувствуя, что прижимает ее ближе, и ее тело не оказывает ни малейшего сопротивления. На прямых ресницах собрались капельки растаявших снежинок, она моргнула, оставив их на разгоряченной коже нижних век, но снег продолжал сыпать, словно пытаясь помешать им встретиться, разбивая границы.              Его рука легла на ее затылок, и он пожалел, что не успел снять перчатки, чтобы коснуться ее щеки, забраться пальцами в волосы, погладить, но только для того, чтобы прижаться к ней. Она подалась вперёд, хватая губами воздух до тех пор, пока не встретила его губы, и они уже не позволили ей увернуться. Персиковая мякоть ее нижней губы прильнула к его упругой коже, поцеловала, коснулась, позволила языку проворно встретиться со своим близнецом, испробовать его вкус, жалобно ластясь и ласкаясь, будто замаливая перед ним свое прощение.               Волосы их намокли от влаги, ткань ее куртки насквозь промокла, не предназначенная для таких зимних прогулок, а пальцы покраснели от холода, как нос и щеки, за которые Пчёлкин осторожно ущипнул ее.               – Тебе в таком виде нельзя в мою машину.               – С ума что ли сошел? – рассмеялась она вторая его сатирическому настроению, дрожа от холода. – Извалял меня с головы до ног, а теперь не пускаешь.               – Нет, – утвердительно кивнул он с довольной улыбкой, будто это было частью его коварного плана. Он вжал голову в плечи и обернулся, затем согнул руку и перчаткой отодвинул рукав, поглядев на часы. – Пошли, найдем для тебя что-нибудь более подходящее для погоды.               Ресторан находился на одной улице с торговым центром. Вереницей панорамных окон стояли друг за другом глянцевые, как обложки журналов, магазинчики, привлекая покупателей теплым светом и зазывающим внутрь ассортиментом. Они шли мимо ярких витрин, глаза разбегались, как в оранжерее, где наливными бутонами цвела пестрая одежда разного фасона, цвета и материала. Надменные неподвижные манекены, возвышающиеся в центре высоких залов, предлагали свои лучшие экземпляры. Пчёлкин не позволял ей слишком засматриваться, зная, что от такого непомерного разнообразия можно, не думая, схватить первое попавшееся. Череда стеллажей хлестко промелькнула мимо, пока он вел ее дальше, туда, где ценник становился выше, а внешний вид одежды сдержаннее, но от того не менее привлекательнее.               Когда они добрались до нужного отдела, вся остальная часть зала померкла в его кажущемся бесконечным зеркальном лабиринте. Все эти за день перещупанные брюки и рубашки, воротнички и манжеты, блузки и юбки остались позади. Перед ними выросли тяжёлые меховые шубы, дублёнки, пальто, шляпки, перчатки и прочие аксессуары, собранные под стать цвету обуви лаковые сумки и шелковые платки.               У Пчёлкина был хороший вкус в одежде. Он сам носил строго подобранное или сшитое на заказ, когда понял, что снятое с чужого плеча не так дорого смотрится, как выточенные по его фигуре швы. Ему нравилось, когда женщины на него оборачивались, оценивая прежде всего его внешний вид, и только потом поднимая взгляд выше, где и лицом он мог похвастать с лихвой.               За неимением опыта кажется, что любая одежда, ценник которой считается дорогостоящим, сядет на тебе хорошо. Но в этом смысл, что одежда должна подчёркивать достоинства, а не умалять их или выставлять в не лучшем свете. У Пчёлкина на этот счёт глаз был наметан, он хорошо разбирался в тканях, он видел, как одежда сидит на другом человеке, правильно ли подобран размер, не узка ли она в плечах, не подскакивают ли брюки слишком высоко, не собираются ли на бедрах юбки-карандаши, не стесняют ли движений рубашки и блузки. Рита ничего этого не знала. У нее срабатывало чисто женское чутье, методом проб и ошибок. Рука по привычке тянулась к тому, что казалось доступнее, но он брал ее руку и деликатно перемещал на то, что не слишком сильно отличалось от ее выбора, но смотрелось бы эффектнее.               Словно Пигмалион, вылепивший свою Галатею, всю с иголочки одел он Риту, не глядя на стоимость, и оценив теперь, как она стала казаться ещё более величественной. Не роскошной, нет, это слово было слишком вульгарным для описания ее красоты. Она смотрела на себя в зеркало, и выглядела при этом так, будто источала что-то ангельское, возвышенное, в чем нравилась сама себе и чувствовала себя от того увереннее и смелее. Пчёлкин знал это чувство и понимал, когда вещь не просто подходила под стать человеку, она выделяла его, подчёркивая индивидуальность и утонченность, как например тонкость щиколоток и запястий, медную рыжину волос и глубину карих глаз. Она была соблазнительна, привлекательна и прекрасна. Она была той, ради которой хотелось повернуть реки вспять.               С привкусом пряного мотовства, как рюмка густого ликера, они вышли из магазина. Он купил для нее шубу из натурального меха, кожаные перчатки, высокие сапоги на шерстяной подкладке, кашемировый шарф и песцовую шапку. Улицы уже поблескивали в вечернем свете белоснежным узором, снежные хлопья поредели и мелко сыпали с неба, создавая вдалеке кисейную дымку.               – Вить, я в неоплатном долгу перед тобой, – сказала она, когда они уже сидели в машине.               – Даже не думай, – он положил руку на руль и оглядел ее сверху до низу, теперь уже без толики беспокойства. – Это подарок. Могу я сделать подарок любимой женщине?               Его влекло к ней. Он чувствовал, как она уступает ему, позволяет ему долгие взгляды, ловит их, подавляя смущение. Он завел мотор и выехал в сторону ее дома. Последовала долгая пауза, в течение которой оба смотрели на дорогу – Пчёлкин по необходимости, Рита по надобности, чтобы краем глаза касаться его. Зачем они мыслями так далеко, когда находятся так близко? И тотчас с неким первобытным порывом из него вырвался громкий вздох, такой, от которого любая женщина бы что-то сделала или сказала. Любая. Но не она. Рита сохраняла паритет, не подступая ближе, но и не отдаляясь. Когда машина остановилась, она лишь подняла взгляд на выходящие во двор окна квартиры, затем снова повернула голову, держа ее прямо, будто ей вовсе не нужно было возвращаться.               Он понимал, что она ждала действий с его стороны, а ему до одури хотелось коснуться ее. Стиснув зубы, он вышел, взял пакеты с вещами на заднем сидении, затем приоткрыл для нее двери, пока она, подобрав полы своей длинной новенькой шубки, осторожно перекинула ноги вбок и вышла, держа в одной руке сумку и перчатки.               – Проводишь? – спросила она, подходя к подъезду и обернувшись из-за плеча, кокетливо приподняв его.               Пчёлкин уже не надеялся на ее участие, но она удивительным образом манила его к себе, будто сама гадала, как бы продлить их встречу. Понимая ее состояние, видя то, как изо дня в день она переступает через себя, борясь со скорбью, захлестывающей ее с головой, он не давил на нее. К нему вдруг привилось чувство осторожности, как будто бы он обращается с чем-то хрупким, уязвимым, как крылья бабочки.               Они стояли рядом, отрезанные от всего мира, глядя друг на друга с желанием потянуться навстречу, но в тот момент, когда Витя сделал уверенный шаг вперёд, она опустила взгляд, отошла и открыла дверь подъезда, входя внутрь и не дожидаясь его. Улыбка коснулась его лица, он почти что потерял самообладание, ринувшись за ней следом, но тут же взял себя в руки, сбавил шаг и вдохнул поглубже, не торопясь поднимаясь по высоким ступеням.               Ее задумчивость и немногословность были частью ее немыслимого обаяния. Зачастую он встречал женщин болтливых до глупости, и они хоть и были в этом очень комичны и милы, порой, раздражали и утомляли. Ее осторожность к слову была породистой чертой, и его так и подмывало привить этому стойкому выражению безразличия на ее лице чуточку страсти, будь то злость, застенчивость или пылкий интерес. И когда он становился причиной этих явных изменений, он наслаждался этой игрой чувств.               Они вошли в квартиру. Рука потянулась к выключателю. Сумка упала на пол.               – Хочешь чаю? – она чуть наклонила голову к плечу, убрав с оголившейся шеи волосы. Это был тот самый язык жестов, который означал приглашение. Пчёлкин подошёл к ней, притягивая ее к себе.               – Тебя хочу, – выдохнул он в ее губы, и следом почувствовал ее руки, которыми она обвила его шею, зарылась пальцами в волосы на макушке, прижимаясь всем телом ближе, с шумом выдыхая в него свое согласие.               Небрежными шагами, будто в неловком танце, они добрались до комнаты. Светом служил отблеск луны, холодной тенью ложащийся на постель, будто прокладывая им путь. Быстрым движениям вторила их одежда, оказываясь на полу по ходу того, как стены узнавали твердость их тел, пока они искали подходящую поверхность для того, чтобы сбросить бремя своей гравитации, поскольку им хватало того притяжения, того магнетизма, подталкивающих их друг к другу.               Она поддалась ему, раскрывшись перед ним, как свежая рана. Он подчинил себе ее волю, будто подобрал с земли падшую птицу, и подарил ей пристанище. В этом смысле все казалось гораздо интимнее, каждый его твердый, но осторожный жест, каждый ее взгляд повиновения. То, как она замирала, будто натянутая струна, когда мягкостью своих пальцев он очерчивал ее силуэт, а затем выдыхала, расслабляя каждый член своего тела, и ложилась тонкой вуалью, обмякая в его руках.               Все вокруг потеряло природу своей реальности. Настоящее было только то, к чему можно было прикоснуться – руки, бедра, шея, живот, плечи, губы. Тело ее было теплым и податливым, как воск, из которого можно было вылепить все, что захочется. Она выгибалась ему навстречу, изящная спина наклонялась, разводя лопатки в сторону, и он целовал ее плечи, широкой ладонью надавливая на живот, спускаясь ниже и чувствуя слабую дрожь. Ее отзывчивый стон на каждое его прикосновение, шепот у нее над ухом, от которого вниз по шее разбегались мурашки.               Он развернул ее лицом к себе, и она подползла на коленях, выпрямившись, ослепительная в тусклом лунном свете, толкнула его на постель и принялась губами изучать его, ластясь и подстраиваясь под движения.               – У тебя есть? – спросила она, когда он вновь оказался сверху, скользнув рукой между влажных бедер. С губ его сорвался утвердительный рык, с которым он неохотно отстранился от нее, чтобы нащупать на полу свои брюки.                Пчёлкин любил держать все под контролем. Ему нравилось, как она выжидающе стонет под ним, раздвигая ноги, поторапливает его своим пылающим телом. Но он выжидал, наслаждаясь минутой, растягивая ее с хитрым прищуром, и любовался тем, как в женщине пробуждается первобытная страсть. Она инстинктивно тянулась к нему, возбуждая слух ласковым и вожделенным голосом, и когда он вошёл в нее, медленно, чтобы запомнить каждую венку на шее, пульсирующую от того, как она запрокидывала голову, Рита выдохнула, вскрикнула и обвила его ногами, подавшись вперёд.               Она сбивчиво выдыхала ему в волосы и горячую напряжённую шею свой негромкий шепот, смысл которого был в одном лишь повторении слов, не имеющих никакого значения. С упоительной безопасностью, которую она ощущала к нему, Рита безропотно подставляла ему свои шею, губы, плечи, все, до чего он так жадно тянулся в порыве захлестнувшей его одичалой нежности.               Постель приняла их обратно, когда тела их, влажные от пота и раскрасневшиеся от трения, упали навзничь. Грудь ещё вздымалась, усмиряя дыхание, глаза закрывались от сладостной дрёмы, последующей за оргазмом, и взгляды впервые осознанно нашли друг друга, теперь изучая природную наготу с тем новым любопытством, которое было им недоступно в первые мгновения. Рита лежала, чуть согнув ногу в колене, пушок ее волос легонько вздымался над бархатной кожей, которую лелеяли его пальцы. Затем она повернула голову, глядя на него своим утомленным, слегка тоскующим взглядом, и коснулась губами его плеча, перевернувшись на бок и положив руку на грудь.               Он обнял ее, чувствуя неимоверную теплоту, которая исходила не от нее, а откуда-то изнутри, что-то такое, чего давным-давно не было. Прислушавшись к этому чувству, он хотел было что-то сказать, но заметил, что Рита прикрыла глаза, дыхание ее замедлилось, плечи тихо вздымались от ровного дыхания. Она ещё не спала, но спугнуть ее спокойствие он побоялся, ведь тогда она может от него уйти, эта дымка развеется и все закончится. А пока она лежала, обняв его и слегка запрокинув ногу, выемкой обняв его колено, ему было так хорошо, что он и забыл про душ и желание чего-нибудь выпить, да и свет в коридоре пусть горит, как напоминание об этом вечере.