XXI — От заката до рассвета

             Когда наступила полночь, Рита ещё не спала. Сидя посреди кровати и зарывшись пальцами в спутанные волосы, она перебирала в своей голове мысли, одну за другой. Ночью, пока город спит, не так страшно быть пойманной, да и вряд ли кто-нибудь всматривается в эти уродливые объявления. Взгляд ее зацепился за неровные части разорванного листка, лежавшего на тумбочке в ореоле тусклого света лампы. Изображение было чёрно-белым, но текст рисовал картинку в цвете, насыщая портрет.               Она потянулась за ним, протянув руку, но один из кусочков слетел на пол, исчезнув где-то под кроватью. Нагнувшись, Рита пошарила рукой и вдруг наткнулась на что-то твердое и холодное. В памяти ее не сразу всплыл образ, только тогда, когда она толкнула его, характерный звон стекла, перекатывающийся с одной грани на другую, напомнил о себе. Мысль сразу же привела ее к Пчёлкину. Она спустила ноги и села на пол, взяв в руки стакан и отряхнув его от пыли. Рядом лежал фрагмент розыскного листа, косо поглядывая на нее, будто перекладывая вину за содействие.               Она была виновна. Нечего отрицать. Пускай она не убивала, но приложила к этому руку. Рита поджала колени, поднеся стакан к солнечному сплетению и вся сжалась, сгорбившись над сложенными руками в некотором подобии молитвы. Только вот молиться было не о чем. Слишком весом был грех.               Витя обещал, что вернётся, как только что-нибудь станет известно. Он вытащит ее. Только как? Запрёт на ближайшие пару лет здесь, как в тюрьме? Уж лучше смерть, чем такая жизнь.               Рита прикусила губу. Пару часов назад, когда Витя выпустил ее из своих объятий, ей было не так страшно. Теплые руки его гладили ее по волосам, касаясь уха краем ладони, на которую она опиралась, чуть наклонив голову. Голос его тоже был нежным, почти убаюкивающим, будто принадлежал не Пчёлкину, а совсем другому незнакомому ей мужчине, от которого так знакомо пахло одеколоном и табаком с жевательной резинкой. Странно было представить, что этот голос и эти руки были способны на другие, более страшные вещи.               – Мне нужно увидеться с Лидой, – сказала она второпях перед тем, как дверь успела закрыться.               Он не сказал нельзя, он ответил, что подумает, как это можно сделать. И в то мгновение, когда она развернулась и вошла в спальню, вновь оказавшись одна, Рита поняла, что верит ему. Она хочет ему верить. Было ли это от безысходности или испытующий близости между ними – сложно предположить. Возможно, дело было в связке ключей, которую он оставил на комоде, что также было проявлением доверия с его стороны. Он знал Риту, знал, что она может ослушаться и сорваться с места в любой момент. Было ли это безразличием или принятием наравне с другим полным чувством? Отнюдь, ответы были неизвестны даже им самим.               Ещё через четверть часа в дверь позвонили. Рита обернулась, затаив дыхание, но с места не сдвинулась. Кто бы это мог быть в такой поздний час – промелькнула мысль. Вербицкий – тому не за чем, у Пчёлкина были свои ключи, а соседи и подавно никогда не встречались ей даже на лестничной клетке. Судорожно вздохнув, она сильнее вжалась спиной в прикроватную тумбочку и крепко сжала стакан в своих пальцах, повернув его так, чтобы в случае чего можно было попасть им в цель.               – Никого нет дома, – промолвила она про себя, точно как в детстве, когда мама оставляла ее одну с указанием не открывать дверь незнакомым людям. Но перед этим нужно было сначала спросить: «Кто там?»               Но не успела она озвучить этот вопрос, как дверь, поддавшись ключу, открылась и Витя тихим голосом позвал ее.               – Рит, это я, – шаги его в этот раз были тихими, осторожными, будто он подкрадывался к детской кроватке. Но показавшись на пороге, не сразу заметил ее, оглядевшись вокруг. – Ты чего тут?               – Вот, стакан нашла, – приподняла она руку, почувствовав волну облегчения, мурашками пробежавшую от затылка к вискам. – Поднять хотела.              – Подняла? Давай-ка и сама вместе с ним, – Витя подошёл к ней, сначала опустился рядом на корточки, затем вынул стакан из рук, поставив его на поверхность тумбы, и следом помог Рите подняться, усадив ее на заправленную постель.               – Зачем звонил? – спросила она, не глядя на него, чтобы унять дрожь. В руке его, затерявшись в складках темного пальто, лежала бутылка. Дно ее со звонким стуком опустилось рядом со стаканом. Он кивнул, теребя в руках связку ключей.               – Выпить хочешь? – Рита покачала головой. – Зря. Ключи в другом кармане оказались, я подумал, что здесь их оставил. А ты чего, подумала, что все, явились по твою душу?               На губах его проскользнула насмешливая улыбка, но Рита, подняв на него глаза, не заметила веселья во взгляде. Уголки его век опустились, он опустил голову с тяжёлым вздохом, затем взял бутылку со стаканом и вышел из комнаты. Рукава длинного, растянутого свитера Риты сползли вниз, спрятав пальцы. Она закатала их, скрестив на груди руки, и вышла следом.               – О, лампочка перегорела, – щёлкая выключатель, сказал Витя, упрямо уставившись на потухший источник света. – Вот тебе и новый ремонт.               Он вновь усмехнулся, пошарил на открытой полке в поисках рюмки, пользуясь щедростью коридорного света, затем приготовил все на столе и взглянул на стоявшую в дверях Риту. Прислонившись плечом и виском к стенке, она смотрела точно на него, отслеживая каждое движение, будто считывала по небрежной манере и желанию заполнить паузы ту отсроченную новость, для которой и состоялись все эти приготовления.               На спинку стула опустилось пальто, он успел выпить, прежде чем закурил, и только тогда все не мог прийти к сути, ходя вокруг да около, как поступают обычно тогда, когда ничего хорошего за все этим не последует.               – Я скажу Андрею, он завтра же вкрутит новые лампочки. А я ещё когда поднимался сюда, видел же, что свет не горит. Подумал, что спишь, может.               Рита окинула его взглядом. Утром он уходил от нее в серой рубашке, теперь под алым галстуком сидела черная под цвет брюк. Он потянулся к узлу, ослабил его и расстегнул пуговицу воротника. Ей было не интересно все это, единственное, что ее волновало, это то, как скоро за ней придут и какой срок ей светит.               – Если ты пришел, чтобы болтать глупости, уходи, – выпалила она на одном дыхании. Пчёлкин поймал ее взгляд, закинул стопку, поднес к носу галстук и сделал резкий вдох, чтобы смягчить резкий привкус спиртного.               – Неужели не пригласишь остаться? – подмигнув ей, Витя состроил такую похабную гримасу, что ей стало дурно от того, как он снова себя ведёт. Она не подала виду, выразив отвращение лишь во взгляде, и только пыталась понять, зачем он вдруг сделался по отношению к ней таким омерзительным.               А Пчёлкин все продолжал, одну за другой, в перерывах между затяжками, не сводя с нее взгляда, как с тех женщин, к которым испытывает плотский интерес. В тот миг, когда он опрокинул бутылку, наполняя очередную рюмку, Рита подошла к нему и, схватив ее, плеснула ему куда-то чуть ниже лица, забрызгав шею и грудь.               – Ё-маё, Рит, ну новая же рубашка, – вскинул он руки, оглядывая струящиеся по ткани капли.               – Значит, переодеться ты успел, – укоризненно бросила она. – Виски свой прихватить успел. Больше ты ничего не успел?               – Да ты ж мне слова сказать не даёшь, – резкие ноты в его голосе ещё сильнее оскорбили ее. Рита вспыхнула, открыла было рот, затем ударила кулаками по столу, наклонившись над ним.               – Я тут стою уже битый час, слушаю про какие-то там лампочки, когда по всему городу висят объявления, где меня разыскивают. А ты являешься без единого слова, без намека даже, сушить ли мне сухари, и пьянствуешь на моей кухне!               – Потому что другого случая вот так, поговорить с тобой ни о чем, у меня, может быть, больше никогда и не будет, – перебивая один другого, спорили они.               – Почему? – брови ее сошлись к переносице, она наклонила голову к плечу, переняв эту привычку у него, как это неосознанно происходит у людей, которые проводят много времени вместе. – Ты хотя бы можешь объяснить почему? Ты обещал, что поможешь мне. Я ждала тебя весь день, но ты мне ни слова не говоришь, в чем дело? Если ничего не исправить, так и скажи, за что ты так мучаешь меня?               Пчёлкин цокнул языком, отведя взгляд. Пальцы его вжались в ладонь, рука затряслась, но он крепко вдавил ее в стол, продолжая молчать, словно правда больно кусалась. Рита не выдержала, бросившись в слезы от вспыхнувшей ненависти, обращённой даже не на него вовсе, а на все вокруг, готовая растерзать в клочья любого, кто попадется ей под руку.               – Что, боишься, что я сдам тебя следователям? – она рассмеялась, опустившись на стул напротив него. Локти ее легли на стол и она оперлась на них, продолжая смотреть на него, ловя его взгляд. – Расскажу все, как было, и кто на самом деле его застрелил. Вот только хрена с два они мне поверят. Думаешь, твои ребята тебя не вытащат? А вот меня никто вытаскивать не будет. Я никому не нужна. Повесить на меня убийство – плевое дело. Мог бы и не трахаться со мной ради этого.               Она встала, швырнув в сторону стул, но выйти не успела, поскольку Пчёлкин схватил ее за руку, дёрнув так больно, что Рита вскрикнула. Она развернулась к нему, оскалившись, как волчица, у которой забрали детёнышей – нужно вставать на защиту, вцепиться когтями в лицо обидчика, вонзить клыки в мягкую кожу до крови, до жуткого вопля, свидетельствующем о поражении. Ей казалось, что он ударит ее, с такой остротой и горечью во взгляде смотрел он на нее, заламывая ей руки.               – Ты никогда не умела ждать, – произнес он с надломом. Рита набрала в лёгкие побольше воздуха, удивлённо вскинув на него взгляд и все ещё пытаясь высвободить свои руки, которые он крепко сжимал между их телами.               Она побледнела от злости, от осознания, что он такой крепкий и сильный, что он выносливее, но что он делает этой силой? Он заключает ее в объятия. Рита почувствовала это, но не смогла разобрать для чего, и в исступлении, с каким-то яростным, истошным криком бросилась на него, пока он не впился в нее поцелуем. Ещё несколько попыток она предприняла, ворочаясь и мыча в его губы, но так сладко, так нежно он касался ими, что она совсем ослабела и чуть не потеряла равновесие, если бы он по-прежнему не держал ее так крепко и грубо, смягчая свою силу лаской трепетного поцелуя. Он искал ее, губами призывая к перемирию, но не выпуская из рук, будто чувствовал, что выпусти птицу из клетки, и она упорхнет так быстро, что и глазом не успеешь моргнуть.               – Какой же ты гад, Пчёлкин, – открыв глаза, выдохнула ему в губы Рита, и как только он дал ей снова властвовать над собой, она кинулась к нему, обвивая руками шею и утыкаясь носом во впадинку на щеке, требуя поцелуя.               От мысли, что он улыбается в этот момент, Риту захлестнуло вихрем всеобъемлющей страсти, первобытной и необузданной, головокружительно сладкой и невообразимо пьянящей. Это было сравнимо с азартной игрой – попробовав один раз, ее тянуло снова и снова. И он отвечал ей с удивительной меткостью, так, словно знал, куда она целится, готовый принять удар.               «Я нужна ему», – крутилось у нее в голове среди прочего хаоса. Будто бы раньше она не подозревала об этом, не видела этого по его льнущему к ней взгляду. Она была нужна ему. Этому человеку, чье имя стояло рядом с самыми ужасными преступлениями, которые только можно себе представить. И это доводило ее до безумия, с которым она ныряла в бурю эмоций во главе с необузданным счастьем.               Разве можно было так терять голову от мужчины? Она помнила тяжкие грезы своей первой любви, но сила, с которой её тянуло к Пчёлкину, была сильнее той, что связывала её когда-либо прежде. Оказавшись в его объятиях, она хотела бы никогда не покидать их больше, такими нежными и надёжными они ей казались, что она полагала, под защитой этих рук с ней не должно приключиться никакой беды. Несмотря на то, что эти руки были всему причиной.                В этот раз она сдалась ему без борьбы. Она больше не хотела бороться. Он позволил ей быть слабой, и впервые она с благодарностью воспользовалась этим. Ведь это она пригласила его, она заставила его идти за собой, она превратила холод и мрак в источник кокетства. Она сама расставила перед ним ловушки и сама же в них угодила.              – Молю тебя, – шептала она, млея от его прикосновений, с которыми он подводил ее к овальному кухонному столу, облокачивая на спину, – скажи мне, что всё будет хорошо.               – Будет, – отвечал он, зарываясь носом в ее волосы, целуя в висок и опускаясь ниже, туда, где заканчивалась мочка уха и начинался изящный изгиб шеи. – Обязательно. Я все устрою.               Она закрыла глаза, повторяя это как мантру, и почувствовала затылком деревянную поверхность, руками зарывшись в растрепанные его волосы где-то на уровне ее живота. Он подтолкнул ее вперёд, затем слегка потянул на себя за бедра. Рита машинально подняла ноги, помогая ему снять с нее белье. Мысли уже совсем сбили ее с толку, она с трудом пыталась сказать что-то ещё, но вместо этого с губ ее сорвался стон. Голова его оказалась у нее между ног, и она почувствовала его мягкость всем своим телом.               Была кухня. Сумеречная и громкая. Затем спальня. Ласковая и теплая. Были слова. Неторопливые и нежные. Местами колкие, но в меру. А потом была длинная ночь, которой, казалось, конца и края не видно. Долгая, трепетная, сладкая, как сахар, и томительная, как ожидание чего-то.               Утром ее одолел стыд, и она долго не могла от него избавиться, разглядывая спящего рядом Пчёлкина с дурной мыслью придушить его подушкой. Но выражение его лица было таким мирным, и плечо, к которому она прижималась было таким теплым, что она оттаяла, и над чувством стыда восторжествовала память о наслаждении, охватившем ее, когда она уступила его ласкам. Это совсем не входило в ее расчеты, но желание взлохматить ему волосы, почувствовать его губы на своем теле, подчиниться воле его сильных рук победило.               Витя уже не спал. Она слышала это по тому, как он сглатывал слюну. Приподнявшись на локтях, она взглянула на него, дожидаясь, когда он откроет глаза, и едва только он посмотрел на нее, Рита подалась вперёд и сжала своими пальцами его шею под самым горлом.               – Я придушу тебя, если ты не расскажешь мне о вчерашнем, – ладонь ее крепче надавила на теплую кожу, чувствуя пульсирующие под ней вены. Витя тихо рассмеялся, выпустив носом воздух.               – Выходит, я сплю с убийцей, – он не сопротивлялся, только положил свою широкую ладонь сверху и мягко погладил ей руку. Услышав эти слова, Рита ослабила хватку. – Не бойся. Знаешь, как говорят? Не пойман – не вор.               – Но ведь они ищут меня.               – Никто тебя не ищет. Только делают вид, – сказал Пчёлкин, мягко переместив ее руку с шеи на грудь. Он прочистил горло, обдумывая мысль, затем добавил. – Нужно будет залечь на дно на какое-то время.               – А с Лидой мне можно увидеться? – немного погодя, спросила она. Витя посмотрел на часы, затем сел на кровати, пригладив ладонью упавшие на лоб пряди.               – Тебе получаса хватит? – Рита кивнула. Главное увидеть ее. – Значит так, в половине восьмого, перед закрытием, Андрей проводит тебя в больницу. Зайдёте через черный ход, там будет стоять охранник. Вербицкий его отвлечет, а ты постарайся незаметно пройти мимо. Дальше по лестнице сразу поднимайся на второй этаж налево. Там уже сама помнишь. Маску надень, чтобы лицом сильно не светить. Поняла меня?               – Поняла, – Рита сидела рядом, внимая каждому слову.               – И вот ещё что, – Витя протер глаза, поджав губы и посмотрел в окно. – Вещи собери. Самое необходимое.               – Это ещё зачем? – спросила Рита, хотя сумка всегда стояла у нее наготове.               – В машину кинешь, – он обернулся к ней и взял ее за подбородок, посмотрев на глаза и губы, – со мной поживешь.               Рита чувствовала, будто бы что-то было не так. Слишком много пауз между словами, слишком наскоро брошенные фразы, будто обдуманные заранее. Он не дал ей опомниться, прижался теплым поцелуем к губам и увел мысли в сторону. Но прочь от нее они никуда не делись. Когда он поднялся с кровати, она спрыгнула следом, но не встала, оставшись сидеть на краю.              – Куда ты?               – Не волнуйся, надо съездить кое-куда по работе, – он накинул на себя рубашку и брюки, заправил и поднял воротник, завязывая перед зеркалом галстук. – Вечером увидимся. Ты все запомнила?               – Да, – Рита подошла к нему со спины, облокотившись на плечо и взглянув на него в отражении. – Хочешь, я помогу тебе уложить волосы?               Пока они разговаривали, она подошла к зеркалу, взяла фен, несколько длинных и высоких баночек с затерявшимися крышечками, смочила расчёску и положила ее на полотенце. Витя сидел на стуле, наблюдая за движением ее рук, пока она зачесывала назад его волосы, распределяя вьющиеся рыжевато-русые пряди. Он не мешал до тех пор, пока она не закончила, и, когда он убедился в том, что все лежит ровно и славно, разглядывая результат с каждого бока, Пчёлкин поднялся к ней и подвёл к себе за руку, будто приглашая на танец.               Рука его легла на ее бедра, ласково поглаживая кожу, голыми пальцами забираясь под резинку белья. Казалось, что вот опять весь мир вокруг сосредоточился в этом прикосновении. Смелом и нежном, таким, с каким берут свое, зная его принадлежность. И теперь, зная теплоту его рук, мягкость губ и точность движений, ей было мало одного только взгляда на прощание. Ей хотелось большего, и она с трепетом воздержалась от того, чтобы вцепиться в него и не отпускать, пока он не бросит ее на постель. Но Рита медленно отошла от него, поцеловав в подбородок.               Он проводил ее долгим взглядом и ушел, ничего не сказав. Набрав в щеки воздуха, Рита выдохнула, закрыв лицо руками. Ей было страшно. Больно. Невыносимо. Она металась от одной мысли к другой наперекор чувствам, которые боролись за первенство внутри нее. И ни одно из них не приносило ей чувство покоя, уверенности.               Движение головы беглым взглядом зацепило торчащую из дверцы шкафа тряпичную ручку, затертую и замызганную от частых переездов, принадлежащей той единственной вещи, которая неотделимо тянулась с Ритой через всю ее жизнь. С этой сумкой она уехала из дома, с этой сумкой переехала жить к Лиде, с этой же сумкой перебиралась с одной квартиры на другую, пока не оказалась здесь. И вот, снова она звала ее своей протянутой рукой, осторожно манила, намекая, как дорог час, но что-то в этот раз было тревожнее, чем обычно. Будто бы оставь она ее здесь, понадеявшись вернуться, и ничего этого не случится.               Собирая вещи, она не могла выбросить из головы странное стечение обстоятельств. Все могло случиться гораздо раньше, он мог предложить ей переехать к себе ещё накануне вечером. А тут ещё и Вербицкий со своими лампочками. Явился не запылился. Рита удручённо наблюдала за тем, как этот широкоплечий громила балансировал на невысокой табуретке, пока в ее голове зрела совершенно дикая мысль.               – В других комнатах все в порядке? – придерживая плафон, спросил Вербицкий. Рита что-то наскоро ответила ему, чтобы он занялся ещё несколькими комнатами, а сама незаметно ускользнула, схватив ключи со столешницы.               На свежем воздухе ею овладело какое-то томительное ощущение, будто перед началом затяжной болезни, когда человек нутром чувствует неладное. Каждый шаг так стремительно отдалял ее от дома, что в горле пересохло, и она с трудом сглатывая, ещё шустрее торопилась, будто за ней объявили погоню прямо здесь и сейчас. Глаза разъедало то ли от слез, то ли от щиплющего морозца, и Рита зажмуривала их, а потом вновь открывала и с опаской озиралась по сторонам.               В магазине одна женщина с прищуром покосилась на нее, так что Рита мгновенно опустила голову, взглядом быстро нашла нужный ей цвет на упаковках краски для волос и, схватив две штуки, быстрым шагом направилась к кассе. Выложила все купюры и мелочь на потертую столешницу, а затем выбежала на улицу, надеясь, что в догонку ей кричали что-то про сдачу, а не: «Вот она, держите ее, она убила человека». И пусть даже она сама знала, что никого своей собственной рукой не убивала, это клеймо закрепилось за ней и теперь прочно засело в душу, словно какая-то астма, дерущая горло.               На обратном пути она столкнулась с прохожим, выпустив из рук одну из баночек, которая покатилась ему под ноги. Рита уже хотела бежать, не оглядываясь, беспокоясь о том, что и он заподозрит ее, узнает ее лицо, начнет звать милицию, ведь неспроста он попался ей под ноги. Но он лишь протянул ей баночку краски обратно и пробормотал что-то об осторожности, двинувшись своим путем. Глядя ему в след и глотая ртом ледяные пары, Рита сконфуженно осунулась, посмотрела на свои замёрзшие руки с покрасневшими пальцами и, прижав их покрепче к груди, пошла к дому.               У подъезда стоял Вербицкий. Лицо его как всегда не выражало ничего, кроме закостенелого равнодушия, но взгляд при виде появившейся Риты слегка заострился. Он выровнялся, приподнял подбородок в жесте похожем не на привычное подчинение, а упрек, и завел руки за спину.              – Что, Виктору Павловичу уже сообщил? – бросила она, проходя мимо. Вербицкий не растерялся, развернувшись в ту же секунду, в которую Рита уже потянула на себя железную дверь. Шум от ее каблуков гулко раздался по полу подъезда. Она подошла к лифту и так сильно вдавила кнопку, что чуть не сломала ноготь.               – Пока нет, – спокойно ответил Андрей, шедший следом. – Надеялся, что вернётесь.               – Лампочки все проверил? – вздохнула Рита. Лифт ехал долго, Вербицкий тоже не торопился.               – Все в порядке, – сказал он, затем обогнул ее с той стороны, где удобнее было поймать ее взгляд, и встал, не меняя позы рук. – Маргарита Александровна, я бы не советовал вам куда-либо выходить сейчас. Если вам что-то нужно, вы мне скажите, я все сделаю.               – Спасибо, Андрей, – подняла она взгляд на его хладнокровное выражение лица. Что-то в нем злило ее, какое-то нечеловеческое спокойствие, от которого становилось не жутко, а мерзко, будто бы с ней обходились не как с человеком, а как со зверушкой, вырвавшейся из клетки птицей вроде попугая или убежавшей собаки. Она переминулась с ноги на ногу, несколько раз глубокими вздохами выразив свое раздражение, но, понимая, что подобного рода ребячество на него никоим образом не влияет, вздохнула уже в силу собственной усталости. – Мне необходимо было проветриться. Голова уже болит от этих стен.               Почесав лоб под шапкой, она чуть отодвинула руку, в которой лежала краска, и снова несколько раз нажала на кнопку лифта, когда тот нехотя открыл перед ней свои железные двери. Вербицкий не совсем понял для чего ей вдруг понадобилась краска, но интеллектом он никогда не блистал, так что пришлось объяснять все на пальцах.               – Не провожай. Через чердак не сбегу, обещаю, – зайдя в лифт, она натянуто улыбнулась, глядя на то, как он остался стоять снаружи. Видно было, что головой отвечал за ее безопасность. Умел Пчёлкин держать людей в страхе.               – До вечера, Маргарита Александровна, – сказал он перед тем, как тяжёлые ставни закрылись у него перед носом. Рита только и успела, что кивнуть да припомнить время.               Стоя перед зеркалом ванной комнаты, она макала кисточку в разведенную краску и тщательно промакивала рыжие пряди. Ей совсем не шел темный цвет, но выбора у нее не было. Уверенными движениями она закрашивала свою жизнь мазок за мазком, как художник работая тушью. Было в этом что-то фатальное, символическое, словно она прощалась с прежней своей личностью, создавая новую, знакомясь с ней в отражении. Взгляд больше не искал, не метался в намерении зацепиться за краешек надежды, он был пуст и стремителен, как бывает, когда узнаешь дорогу на давно забытой улице.