XXIII — В России расстаются навсегда

             Из-за всей этой спешки, беготни, дорожной тряски, запаха бензина, бликов света на лобовом стекле, долгого ожидания в чужой квартире, перевязок, вопросов врача в гражданской одежде и его немолодой жены, которой все это не нравилось, но которая стоически выдержала поздних гостей, напоила их чаем и предложила пирог и пряники, и, наконец, из-за долгой дороги Рита уснула в машине. Проснувшись, она обнаружила, что голова ее лежит на Витином плече, пока машина простаивает на холостом ходу. Она открыла глаза, но не подала виду, подслушав негромкий разговор между ним и Космосом, сидевшим за рулём.               Вокруг было темно, где-то вдалеке горели огни, но совершенно ничего не могли рассказать ей о местности. Это не было похоже на двор не дома, на район, где жил Витя и даже на въезд их офиса на Цветном. Было подозрительно тихо, работала печка, пахло запахом сигарет и морозом. Риту немного тошнило и болел правый бок. Руки ее замёрзли, как бы она не пыталась сжимать их в кулачки, пряча под шерстяной шарф.               – А всё-таки молодец доктор, не зря Фила его в доле держит, – буркнул Космос, глядя в окно со своей стороны.               – На то и держит, чтобы помалкивал, – Витя сидел неподвижно, только одна из его рук, лёжа на колене, перекатывала металлическую зажигалку, то постукивая уголком, то прокручивая между пальцев. – На пенсию старику пора, а он все не уходит.               – Так уйдет, нас кто с того света достанет? – Космос слегка наклонил голову, обращаясь к нему, но полностью разворачиваться не стал. – Вспомни, как он в восемьдесят девятом Саню зашнуровал. Пулю вытащил, зажило, как на собаке, даже шрама почти не осталось. Сколько лет прошло, а руки-то помнят. Вот, что значит призвание.               Рита машинально закрыла глаза, от усталости, вспоминая лицо того доктора, его теплые руки в медицинских перчатках, прямоугольные очки и ироничный подтекст, проливающий свет на произошедшее. Рана оказалась неглубокой, пуля задела только мягкие ткани, жизненно важные органы, к счастью, остались целы и невредимы, поэтому он тщательно все обработал, наложил швы и тугую повязку с настоятельной рекомендацией сменить ее утром. Пчёлкин с Холмогоровым геройствовать не стали, оперативно разделись, показались Сергею Семёновичу, пока он справлялся с каждым по очереди, а Риту посадили за стол на просторной кухне.              – Сергей Семёнович, договор прежний, – слышала она слова Пчёлкина, оглядываясь на присматривающую за ней жену доктора. Она выглядела удрученной, через силу сжала свои тонкие губы, но к ней обращалась вежливо, видно, не в первый раз по такому случаю потревожили их семью.               – Я все понимаю, Витя, не беспокойтесь, – отвечал он, затем бормотал что-то своё, Рита плохо могла разобрать из-за гремящей посуды. – Да и в конце концов Саша предупреждал, что так может статься.               – Предупреждал? – переспросил Витя, выразив в голосе то удивление, с которым заранее предупреждают о последствиях всех дальнейших слов собеседника. Вопрос загнал присутствующих в тупик, Рита не выдержала и сказала, что ей нужно в туалет, выйдя в коридор, откуда слышимость была значительно лучше. Она прислонилась спиной к стене, за которой разворачивалась сцена, и в отражении трельяжного зеркала, могла видеть спину доктора и застывшее негодование на лицах Вити и Космоса.               – Все так, – размеренным тоном продолжал Сергей Семёнович, бинтуя плечо Холмогорова, – он позвонил мне сегодня, примерно в половине шестого вечера. Спросил, буду ли я дома и сказал в случае чего оставаться на месте, если моя помощь понадобится кому-то из ваших.               – Как он мог знать о нападении? – был вопрос Пчёлкина, обращённый товарищу. Космос по привычке пожал плечами и скривился от неприятного жжения в области свежей раны. – Почему он нам ничего не сказал?               – Семёныч, – Холмогоров посмотрел на врача, – чё-то мутно все как-то.               – Погоди, я ему позвоню, – Витя поднялся с того места, где сидел, достал свое пальто и вытащил телефон.               Рита все слушала, на кухне тем временем засвистел чайник, его сняли с огня и стали разливать кипяток в чашки. Она поднесла руку к лицу, прикусив ноготь на большом пальце, и попыталась вспомнить их разговор в больничной палате. Он что-то знал. Знал, и не сказал ей. А теперь, как оказалось, не только ей.               – Здравствуй, Саша, – прозвучал неприветливый голос Пчёлкина, – да, живы-здоровы. А ты там как? Ничего, случаем, не забыл? Например, предупредить о том, что сегодня, пацаны, вам крышка, вы уж там как-нибудь не обделайтесь, м? Ничего такого ты, блять, нам сказать не хотел?               Последняя фраза пришлась криком, эхом отражаясь от стен, так что все притихли, и даже на кухне не было слышно, будто там кто-то чем-то недоволен. Рита замерла, задержав дыхание, она понимала, что разговор продолжается, Саша о чем-то ему говорил на том конце, поскольку Пчёлкин не мог усидеть на месте, измеряя шагами короткие расстояния от дивана к тумбочке с телевизором и от стола к подоконнику. По последнему он, видно, приложился кулаком, поскольку Рита вздрогнула, услышав удар, но не увидев, как это произошло. Она подняла взгляд на Космоса, который все это время внимательно следил за его передвижениями, нахмурив брови, и сам встал в тот момент, когда Витя шумно вобрал в себя воздух.               – Хорошо, – голос его вновь вернул тот прежний спокойный тон, с которого был начат разговор, – я все понимаю. Я одного только понять не могу, ты мог нас предупредить? А если бы мы замочили его? Конечно, невелики жертвы, – Пчёлкин развел свободной рукой, появившись в поле обозрения, и сел на подлокотник рядом с Космосом, который уже из кожи вон лез, нагибаясь к трубке, чтобы вычленить из нее суть разговора. Витя встал, оттолкнув его локтем, и снова подошёл к окну. – Ладно, разберемся.               – Чё там? – позвал Космос, когда звонок был окончен.               – Ну, Саня, – процедил он сквозь зубы, затем усмехнулся и вновь прошел в центр комнаты. – Все нормально, спектакль для зрителей. Ты вот актером когда-нибудь мечтал стать, Кос?               – Чё? – не понял вопроса Холмогоров, склонив голову на бок, и уже заметно разозлившись. – Ты по-русски сказать можешь, в чем дело?               – А я тебе по-русски и говорю, – Пчёлкин подошел к нему, стукнув антенной от телефона по лбу, тот моргнул, по-прежнему ничего не соображая, как и Рита, уже почти высунувшись из своего укрытия. Все, казалось, забыли про доктора, вежливо отошедшего к своему шкафчику, скручивая ненужные бинты, но тут в коридор вышла его жена, молча пройдя мимо Риты и гостиной, сказав только, что чай стоит на столе, и все, кто хотят, могут угощаться пирогом.               Рита тихо поблагодарила ее, женщина обернулась к ней перед тем, как зайти в свою спальню, и во взгляде ее вдруг пропала вся желчь и гнев, она посмотрела на Риту с таким состраданием, словно ей было знакомо это чувство, и затем, так же быстро исчезла за дверью.               – Значит так, – Витя начал собираться, подгоняя Космоса, который так и не добился вменяемого ответа. Рита больше не скрывалась, показавшись в полукруглой арке, прижавшись к стене. На нее обратили внимание, Сергей Семёнович, сняв очки и отложив их в футляр, устало слушал наставления Пчёлкина. – Запоминай, мы у тебя были вдвоем и никого больше. Её, – Витя указал в сторону Риты, – ты не видел и знать не знаешь.               – О ком речь, Витя, – приподнял он руки, пройдя мимо Риты так, будто ее здесь не было, – разве я не могу пригласить двух старых друзей на чай? Вы пирог будете? Пока горячий.               Они быстро перехватили, спустились вниз и ехали такими закоулками, что Рита в жизни бы не узнала в них Москву. Уже по дороге Витя рассказал, почему им нужно держаться безлюдных кварталов.               Старик был в сговоре. Вербицкий тоже, но в самый последний момент. Они должны были инсценировать нападение, в результате которого произошла перестрелка. Белый возлагал слишком большие надежды на чистый исход, но если в деле участвует Пчёлкин, грязь обеспечена. Все должно было выглядеть естественно, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Так и произошло. Белов договорился с главврачом об одной маленькой услуге взамен на новую аппаратуру в отделение хирургии.               – Твое тело опознали, – заключил Пчёлкин, глядя в лобовое стекло, пока Рита слушала все это, сидя рядом и не спуская с него глаз. – Они подложили труп одной девушки схожей по описанию. Так что по документам ты мертва.               Вдох.               Выдох.               Вдох.               «Дыши, ну, дыши же!» Рита машинально раздвинула пальцы, прикоснувшись к своей руке, затем подняла ее выше, ощупав теплые щеки, будто пыталась убедиться в том, что она жива. Нет, мертва сейчас другая, речь не о ней – судорожно крутилось в мыслях, пока пальцы сжимали запястье до пунцовой краски.               – Зачем? – сердце ее пропустило удар, боль пронзила ребра – так свежая рана напомнила о себе в момент, когда она развернулась всем телом, позабыв про тугую повязку. Она замерла, опустив веки, затем медленно выдохнула, сведя губы.               – Чтобы спасти тебе жизнь, – ответил Витя, глядя на то, как искажается от презрения выражение ее лица.                – Ценой жизни других? Не нужна мне такая жизнь, – если бы не Космос и не боль в правом боку, она бы полезла на Пчёлкина с кулаками. Он бы, разумеется, вразумил ее, поборол своей силой, и в итоге все разрешилось бы мирно, как бывало то прежде. Но оба держались особняком в присутствии третьего и не слишком подогревали почву для очередного конфликта. Рита слишком устала, а Пчёлкин по другой причине, ей ещё не ведомой.               – Разве не ты говорила, что не хочешь сидеть в тюрьме? – Пчёлкин положил руку на сиденье между ними, дожидаясь, когда она опустит свою следом, потому что пытаться зацепиться за нее вот так в воздухе, пока она мечется в своих мыслях, прием опасный. Наконец, она сдалась, рука ее скользнула вниз, упав на колени, и он подхватил ее, поместив между теплых пальцев. – У тебя нет другого выбора. Хотела быть свободной? Вот цена. Поздно торговаться.               – И что мне теперь? – горестно всхлипнула Рита, но не от слез, а от страха и злости, закипавших внутри нее. – Жить на птичьих правах? Кто я теперь? До этого никем не была, теперь и подавно.               Витя смолчал, втянув в себя губы, будто с трудом удерживал себя от колкой правды. Рита выпустила свою руку и сложила их крестом, отвернувшись к окну. Чувствуя вину за невысказанную благодарность за очередное спасение ее жизни и непреодолимое желание послать их всех к чертям, Рита прикусила язык, и сидела так, не проронив больше ни слова, задумавшись в своих мыслях.               Космос вел медленно, стараясь избегать главной дороги, удивительно точно ориентируясь в жилых кварталах. Рита томилась, чувствуя, как затекла ее шея смотреть в одну сторону, глаза ее машинально слипались, как бы она не старалась следить за сменой городского пейзажа. И вдруг она совершенно забылась, задумалась, убаюканная тихими звуками радио, которое Холмогоров включил после нескольких минут кромешной тишины. Витя возникнул несколько раз по поводу радиостанции, но когда Рита прижалась к нему, больше не возражал, согласившись на стрекотание Modern Talking.               И вот она очнулась, не помня даже момента, когда успела заснуть. В горле пересохло, глаза чесались из-за слипшихся век, а в голове стоял такой непроглядный туман, что мысли в нем с трудом выстраивались в последовательную цепочку.                – Ритку жалко, – услышала она тихий голос Космоса, – натерпелась. Нельзя ей тут оставаться.               – Она и не останется, – едва слышно ответил ему Пчёлкин. Рита почувствовала лёгкое прикосновение его пальцев к ее плечу. – Хотела же в Рай девочка.               – Это ты о чем? – в этот раз Космос развернулся, закинув руку за пассажирское кресло. Воцарилось молчание, устремлённые друг на друга взгляды, Рита слышала, как бьётся сердце у нее в груди, и как ему в такт отвечает сердце в груди человека, который прижал ее крепче.               – Да так, не бери в голову.               Нос Риты предательски зачесался, она наклонила голову, не сумев больше притворяться спящей, и выпрямилась настолько, насколько позволила ей тугая повязка. Оглядевшись, она убедилась, что место ей незнакомо, неподалеку горела огнями крыша заправочной станции, а в промежутках лесополосы лежал снег, нетронутый человеком. Она поежилась и оглянулась на Витю.               – Где мы?               – За городом, – размыто описал он, затем оглядел ее и провел пальцем по щеке. – Ты как? В порядке?              – Нормально, – солгала она, переведя взгляд на отвернувшегося от них Космоса. – Почему мы здесь? Разве мы не должны были уже приехать?              – Так надо, – ответил он в той мягкой манере строгости, которую применяют к больным людям или маленьким детям.               – Вить, – сглотнула она вставший в горле ком, снова посмотрев на него с мольбой в глазах, – я домой хочу.               Пчёлкин прочистил горло, было видно, как он мыкается, бегает взглядом в поисках подходящих слов, которые не мог подобрать уже несколько дней, но сам твердо стоит на своем, не выпуская руки Риты.               – Кос, выйди покури, – пнул он коленом сидение перед ним, видно, заметив, как товарищ греет уши, старательно делая вид, что его здесь нет.               – Чё? – непонятливо оглянулся на них Холмогоров, затем услышал очередной гортанный кашель и быстро ретировался. – Все, понял, не мешаю.               Хлопнула дверь. Возникла пауза. Рита смотрела в глаза Пчёлкина тем взглядом, которым смотрят далеко не все любящие женщины. Она смотрела на него с доверием, мольбой, желанием, будто бы она уже все поняла, но по-прежнему надеялась услышать нечто иное.               – Рит, послушай меня, – заговорил он тише, но между тем руки его крепче сжали ее ладони, – тебе нужно уехать. Оставаться в Москве сейчас очень опасно. Я сделал все, что мог.               – Но куда же… куда же мне ехать? – в растерянности спросила Рита.               – Не волнуйся, есть хорошие люди, они помогут тебе. Значит так, – он сосредоточенно посмотрел на время, затем выглянул в окно, где стоял Космос, поблескивая оранжевым огоньком сигареты, и, наклонив голову, поймал затуманенный взгляд Риты, – слушай меня очень внимательно, запоминай, слышишь?               Рука его теплым прикосновением прильнула к ее лицу, поместив мочку уха в выемку между большим и указательным пальцем так, чтобы немного привести ее в чувства лёгким толчком. Она закивала на его вопросительный взгляд, развернувшись к нему и приблизив свои колени к его ногам.               – Сейчас подъедет человек, Валера за него ручался, говорит, Томку его катает, так что можешь не беспокоиться. Я посажу себя, он довезёт тебя до Тулы. Пойдешь на вокзал, в одиннадцать там отбывает поезд до Сочи. Тебе нужно будет сесть в последний вагон, никаких билетов, ничего не бери, поняла меня? – он выдержал паузу, удостоверившись, что она поспевает за его словами. Рита действительно слушала, но общая картина в ее голове складывалась с трудом. Губы ее раскрывались, готовые озвучить очередной вопрос, но Пчёлкин все продолжал.               – Но у меня нет паспорта, – удалось ей перебить его, как только он замолчал. – Я не смогу больше жить по-старому.               – Подожди, я сейчас обо всем расскажу, – голос его был спокойным, он приподнял брови, предлагая ей слушать дальше, и она позволила ему продолжить. – Там будет моя знакомая, проводница по имени Жанна. Я с ней договорился, доедешь в ее купе, если мест не найдут. Как доберешься, найдешь вот этого человека.               Пчёлкин достал из кармана вырванный листок из блокнота, сложенный вдвое, развернул его и указал на адрес с номером телефона некого Огородникова Константина Андреевича.               – У него есть жилье, – тут его лицо изменилось, в чертах проскользнула мягкость и на губах появилась улыбка с примесью горечи, такая, с которой сообщают о долгожданной новости. – Домик недалеко от моря. Как ты и хотела. В Сочи тепло, говорят, и пальмы растут на каждом шагу. Настоящий Рай для перелетных птиц.               Глаза Риты при этом упоминании округлились, она взяла в руки бумажку, беглым взглядом пройдясь по строчкам, чтобы запомнить ее в случае потери, и вновь посмотрела на Витю. Он моргнул несколько раз, будто стряхивая лирическую пыль с ресниц, и снова улыбнулся ей, поджав губы. Рита несколько секунд молча смотрела на него, затем сложила листок себе в карман и села обратно, разглядывая спинку переднего кресла, в которое упёрлись колени.               – И надолго все это? – спросила она, умоляя не отвечать «навсегда».               – Год, полтора максимум. Пока все не уляжется, да тебя подзабудут маленько.               Тишина вновь обступила их плотным кольцом, сжала, сдавила, как перетянутый жгут, так что сердце ощутимо забилось в груди. Внутри нее заворочалось какое-то тягучее, вязкое чувство, прилипающее к губам, от чего они становились влажными и горячими, и с трудом раскрывались в попытке сказать что-либо. Рита раскрыла их, но слова не вязались с мыслями, путаясь на периферии, и она лишь тщетно глотала воздух, то оборачиваясь на Пчёлкина, то отворачиваясь от него.              И вдруг подавшись порыву нахлынувших чувств, она кинулась к нему, содрогаясь не от слез, а от какого-то изнеможения, холода, поскольку Космос заглушил мотор и выключил печку. Витя крепко обнял её в ответ, проведя руками по спине и поднявшись к ее волосам, взял за них и аккуратно переместил руку на шею, целуя в губы.              – Все будет хорошо, – убедительно произнес он.              Рита кивнула и не подняла головы, глядя на то, как его руки нежно гладили ее ладони, большим пальцем перебираясь между фалангами и то сильнее, то слабее прижимались к холодной коже. На устах обоих запеклась не озвученная фраза: «А что же будет с нами? Как же мы теперь?» Было ли вообще это мы или обоим оно лишь привиделось, почудилось, показалось. Однако даже если их обоих было не собрать в единое слово, одно маленькое местоимение, состоящие из двух крошечных букв, то даже по отдельности, вот так, порознь, между ними было нечто необъяснимое, не поддающееся точному определению. И за то хрупкое чувство было страшно ухватиться, возлагать на него надежды или хотя бы попытаться произнести вслух.               – Год – это не так много, – сказал он, – через год, я уверен, все уже встанет на свои места. Ты вернёшься, а может, – Витя выдержал паузу, взгляд его на секунду скользнул вниз, будто ему было горько в этом признаваться, – может, тебе уже и не захочется возвращаться.               – Нет, – покачала она головой, проводив его взглядом, – нет, я не смогу. Здесь Лида, здесь… – она не закончила словом «ты», которое жадно просилось слететь с языка.               В одно мгновение она сжала губы так сильно, что они побелели, и оттолкнула его, отвернувшись к окну, руками схватившись за ручку двери, как за спасательный круг, и содрогнулась от боли, пронзающей все ее тело из-за резкого поворота. Боли в груди из-за стремительно бьющегося сердца. Боли, причину которой она была объяснить неподвластна. Ее затошнило, и с тяжёлым вздохом она подавила подкативший к горлу ком. Глаза ее горели, щеки запылали жаром, будто бы ее мучила лихорадка. Она почувствовала прикосновение к своему колену, ощутила, как потяжелело место рядом с ней, и с силой отбросила Витину руку.               Так долго она желала того, чтобы этот человек навсегда покинул ее жизнь, грезила мыслью, что однажды все это закончится, да наступит покой, вкус свободы расправит ей крылья, но вместо этого она ощущала лишь горечь, страх потери и немыслимое отчаяние. Она не хотела уезжать. Не хотела оставаться одна.               Страшнее всего было признаться в этом, взглянув в глаза своему страху. Ведь страх этот сидел неподвижно, позволяя ей любую капризу, и вместо того, чтобы пересилить себя, приблизившись к нему до момента разлуки, она спряталась в своем маленьком мирке, уже сожалея о том времени, которое пока ещё не наступило.               – Так будет правильно, – услышала она его голос, тихий, спокойный, уверенный. Она закрыла глаза, проглотив навязчивое желание отвязаться какой-нибудь резкой фразой. И в этот момент вдалеке показался свет автомобильных фар. Сначала тускло и бледно, затем все ярче, пока не ослепил своим холодным свечением в лобовое стекло, скользнув по нему, развернувшись и пристроившись поблизости. – Пора.              Рита вздрогнула. Космос подошёл к остановившемуся Жигули, постучал в боковое окно, затем наклонился и кивнул кому-то, облокотившись на опущенное стекло в двери. Она взглянула на Витю – он ждал ее, приглашая на выход, одной рукой держась за ручку двери, вторую протянув ладонью вверх.               По спине побежали мурашки, Рита вздрогнула и развернулась к нему, испугавшись, что, возможно, больше они никогда не увидятся. Чувства хлынули из нее, как подземные воды, озарив, словно вспышка света, и обрушившись, подмяв под собой, как вековые камни, отколовшиеся от высоких скал. Лихорадка сменилась ознобом, пот, проступивший на лбу, скатился вниз по вискам, не бросило в холод, пальцы рук окоченели так быстро, что она и глазом не успела моргнуть. Так бывает, когда не отдаешь отчёт состоянию своего организма, поглощенный эмоциями, не дающими с собой совладать.               – Вить, а как же ты? – тихо спросила она.               – За меня не волнуйся. Плавали – знаем. Все со мной будет в порядке, – он взял ее руку и прислонил к своим губам, оставив на кончиках ее пальцев нежный, теплый поцелуй. – Ничего не бойся. Я обещал, что сделаю все ради тебя. Слово я свое держу.               И тут свинцовое небо дало трещины. Слезы покатились по щекам Риты, и она намеренно кинулась к нему в объятия, пересилив боль под ребрами. Руки ее крепко сжались у него за спиной, и она плакала, носом прижимаясь к ткани его темного пальто, стараясь запомнить его запах. Он утешительно гладил ее по волосам, касаясь шеи, и что-то шептал своим тихим голосом про лучший мир и новую жизнь, а ей ничего не хотелось слушать, только остаться с ним рядом, и она продолжала крепче и теснее жаться к нему.               Жигули на холостом ходу подмигнул им фарами в качестве ненавязчивого напоминания о времени, которое вдруг стало таким неуловимым, будто нарочно подгоняя их. Перед смертью не надышишься – так гласит всем известная поговорка. Смерть вообще штука сложная, изнанка жизни, неотъемлемая спутница человеческих страхов. Есть в этом что-то трагикомичное, в том, как человек обесценивает все, что есть в его жизни, но так тщательно хватается за нее, когда ей приходит конец, или же намеренно ищет с ней встречи, с этой царицей Тьмы, а когда она появляется на горизонте, умоляет ее о пощаде и просит отсрочку, чтобы как можно дольше задержаться на этом свете.               Любовь всегда балансирует посередине между жизнью и смертью, она как незыблемая вера в чудо, как лучик света, и в то же самое время она беспощадно губит даже самых бесстрашных храбрецов. Нет смысла сопротивляться, у человека никогда нет выбора в таких вещах, как полюбить и быть любимым. Он не вправе распоряжаться этим могущественным, властным чувством. Нельзя заставить себя разлюбить, нельзя заставить кого-то полюбить тебя насильно. И если уж две эти крайности – любить и быть любимым – вдруг по счастливой случайности совпадают между двух пылких сердец, отбрасывая все то безумие, называемое влюбленностью, можно считать, что эти люди поистине обвели судьбу вокруг пальца.               В тот момент, когда Витя посмотрел на нее в ответ, на ее же взгляд, когда она ощутила внутри себя это сильное, необъяснимое чувство, тянущее ее к нему, она испугалась – сможет ли она когда-нибудь испытать это снова? Способна ли она будет сохранить его, продержать в своем крошечном четырехгранном ларце из алого бархата и не забыть, каково это – видеть и чувствовать, что внутри кого-то теплится то же самое чувство по отношению к ней.               Любовь зла. Она – причина, по которой люди делают несусветные глупости, но и она же – причина, по которой люди способны на величайшие подвиги.               – Спасибо тебе. За все, – прошептала она и в последний раз поцеловала его так нежно, как если бы хотела передать ему все свое счастье, всю ту радость, которую она по крупицам собирала в тех днях, в которых не могла найти место любви среди кромешной тьмы.               Они вышли из машины. На улице было тихо, даже ветер укутал царственным сном остроносые ели, распушившие свои бело-зеленые ветви, укрывшись где-то далеко. Рита приподняла воротник, поежившись на морозе, и подошла к автомобилю, где Космос придержал для нее дверь. Витя остановился у багажника, вынимая сумку и пока он возился с чем-то ещё Холмогоров подошёл к Рите и обнял ее.              – Прости, если что-то было не так, – сказал он, осторожно сжав ее плечи. Он был высоким, и Рита тянулась головой вверх, чтобы поблагодарить его взглядом. Отойдя в сторону, он заметил, как Витя идёт к ним, держа подмышкой того самого плюшевого зверя, которому он удивлялся ещё сегодня днём, и, усмехнувшись, сел обратно в машину, напоследок приподняв кулак в знак дружбы.               – Да уж, – ответила она ему вдогонку, – спасибо, что не дал заскучать.               Из-за влаги, собравшейся в уголках глаз, лицо ее горело от холода. Она развернулась к Пчёлкину, опустив взгляд на болтающуюся голову медведя, и приподняла бровь в немом вопросе. Витя закинул сумку на заднее сидение, махнув водителю, который поприветствовал его кивком головы, и взял игрушку в обе руки, слегка покачав из стороны в сторону.               – Держи, это тебе, – он протянул ей игрушку теплого коричневого цвета какао с аккуратным красным бантом под огромной головой с черными глазами-бусинками. – Маленький подарок в знак дружбы и… и любви.               Он коротко улыбнулся, взглянув на ее удивлённое выражение лица. Глаза его сияли болезненным блеском, словно ему не чужды были слезы, но Рита ощущала такое же неприятное пощипывание из-за мороза, списав все на декабрьскую погоду. Взяв в руки медведя, она приподняла его в изумлении, он оказался тяжелее обычного плюша, которым обычно набиты подобные игрушки. Игрушка пропиталась запахом салона автомобиля, и Рита, прижав его к себе, зарылась носом в мягкий ворс, тихо рассмеявшись, глядя на Витю.               – Красивый такой, мягкий.               – В память обо мне, – Витя подошёл чуть ближе, пожав медвежью лапу. – Если вдруг какая обида – смело можешь кидать его в стену. Ну или… – он прикусил нижнюю губу в улыбке, – пусть бережет твой сон. Говорят, он приносит удачу.               – Правда? – Рита развернула его мордочкой к себе, как малое дитя или крошечного питомца, и посадила себе на руки. – Спасибо, мне очень нравится.               Они посмотрели друг на друга, молча подыскивая слова, которых так и не нашлось. Первым среагировал Витя, дёрнувшись, как будто припомнил что-то важное и подошёл к двери, провожая Риту за руку.               – Там внутри, – он ткнул пальцем в разделенный надвое ровным швом живот медведя, – есть кое-что для тебя.               Рита опустила взгляд, слегка сжав пальцами податливое тельце, и сквозь мягкость наполнителя прорезался островатый уголок.               – Ты серьезно? – кинулась было на него Рита, собираясь вручить игрушку обратно, но Витя крепко прижал его к ее груди с решимостью и мольбой во взгляде. Она цокнула языком. – Стоило догадаться, что ты ничего не делаешь просто так.               – Это необходимость, – убеждённо ответил он, чуть склонив голову. – Я должен быть уверен, что ты не будешь ни в чем нуждаться.               Он сделал шаг и взял ее лицо в руки, губы коснулись горячей кожи, Рита ответила, погладив пальцами его щеку, поцелуй был медленным, как печать, словно оба хотели запечатлеть этот момент памяти, подольше ощутить теплое прикосновение, оставить вековой след. Прощание всегда становится тем невыносимее, чем оно дольше, им никогда не насытиться, и слабовольно можно так и не отпустить, погрязнув друг в друге, как в болотной тине. Пчёлкин отступил, мягко коснувшись ее локтя, и взглядом указал на машину. Рита облизнула губы, шмыгнула носом, прогоняя печаль, и села, усадив плюшевого медведя себе на колени. Закрыв дверь, Витя постучал в окно согнутым указательным пальцем, и когда Рита его опустила, он наклонился к ней, и ещё раз грустно улыбнулся.               – Береги себя, – прошептала она, чтобы он не услышал, как надломился ее голос от катящихся по щекам слез. Она улыбалась вопреки всему, протянув к нему пальцы, которые он прижал к щеке и кивнул.               – Обязательно. Все будет в порядке, я обещаю. Все только начинается.               Машина медленно тронулась с места. Рита обернулась, вцепившись руками в сидение, словно пытаясь ухватиться за неминуемое настоящее, которое вот-вот превратится в прошлое. Взгляд ее зацепился за фигуру Пчёлкина, он стоял неподвижно, словно маяк на берегу, но с каждым мгновением становился все дальше и дальше, превращаясь в размытое пятно на заднем стекле – сначала оттенком, потом очертаниями, и в конце стал лишь точкой, как свет того маяка, указывающий путь странствующим морякам. Эта точка, как символ всего конечного, стала символом их разлуки, и на данном этапе их жизни развела их по разным берегам.