Вопреки обыкновению

      Кельду не везло, сколько себя помнил.       Воспитывала его бабка. По утрам они выходили на берег реки, купить у рыбаков свежевыловленную рыбу. Несли на рынок и перепродавали подороже. На то и жили.       Как-то в жаркий день бабка велела перед торговлей ополоснуть рыбу водой из городского колодца. А Кельд поленился. Ну чего ее ополаскивать, свежая же, плотная на ощупь? Как унес ведро, так и принес.       Торговля в тот день длилась недолго. Возмущенная покупательница вернулась и гневно швырнула перед ними недавно купленную рыбину.       — Вы что же это добрым людям продаете?! Несвежая ваша рыба и кишит опарышами!       Действительно, рыбьи жабры оказались полны белых червячков. Ну разве Кельд мог знать, что подлые мухи успели отложить в них яйца?! Бабка, испугавшись, что эдак пойдет о ней дурная слава, вся лавочка накроется, живенько пристроила его к краснодеревщику мальчиком на побегушках.       Тут Кельду понравилось: красивые вещи, мудреные инструменты и древесно-маслянисто-смолистый запах, который не портила даже нотка вонючего клея из рыбьих пузырей.       Мастер за ухо зря не дергал, подзатыльники не раздавал. Как-то подозвал Кельда, вложил в ладошку красивую, почти новую серебряную монету и послал в лавку за воском и льняным маслом. Кельд уже знал, зачем они нужны. Это чтобы в лак добавить, который мастер варил сам, по секретному рецепту, в который никого не посвящал. Кельд не обижался. Верил: поживет подольше, заслужит доверие хозяина, тот и научит. Для начала сделает своим учеником, после...       А пока Кельд, сжимая монетку в руке, шел, куда послали, уже воображая себя уважаемым и почтенным мастером. По дороге встретил двух уличных мальчишек, и, вопреки обыкновению, не подрался, даже язык, проходя мимо, не показал: несолидно это ученику краснодеревщика. Проводив взглядом взъерошенную псину с отвисшим брюхом, где-то разжившуюся куском хлеба, не припустил следом, проверить, не припрятанным ли щенкам тащит. Ни разу не присел на корточки, поковыряться в сточной канаве на предмет скрытых сокровищ. Ничего такого Кельд не делал, но когда он дошел до лавки, монеты при нем не оказалось.       Несчастный и виноватый, поплелся к своему мастеру. Тот, выслушав путаные объяснения посыльного, который и сам толком не мог понять, куда подевалась монета, вздохнул тяжело. Кельд готовился к затрещине, но мастер только рукой махнул и молча выудил откуда-то из глубин своего рабочего фартука еще одну серебрушку.       Уж как берег ее Кельд! То и дело сжимал и разжимал потную ладошку, чтобы проверить, что монета еще там. Немного успокоился, когда уже почти достиг лавки. Взялся рукой за круглую ручку и похолодел. Рука-то была та самая, в которой полагалось находиться монетке. Кельд так никогда и не узнал, выскользнула ли она из потной ладони, или усталые пальцы разжались на мгновение...       Он больше не вернулся к краснодеревщику. Не потому, что боялся, что на сей раз тот все же его поколотит. Просто было стыдно, что он такой недотепа. Нанялся в хлопковую мануфактуру. Туда охотно брали детей. И не только потому, что платить им нужно было куда меньше, чем взрослым.       После смены много хлопка прилипало к оборудованию, при обработке заваливалось за тяжелые станки. А владелец не желал терять ни клочка продукции. По его указанию дети, юркие и тощие, пролезали в недоступные взрослым места, просовывали руки в узкие щели и кропотливо собирали все эти остатки, которые потом пускались в дело.       Да вот беда, Кельд рос слишком быстро. Скоро вымахал таким, что перестал пролезать в узкие промежутки и опять оказался на улице. Бабка успела помереть, и куда ему было деваться? Кельд прибился к шайке вороватых и лихих уличных мальчишек.