Часть 12

      Ленивый взгляд устремлён в зеркало. Фиолетовые глаза, холодные и цепкие, смотрят на своё отражение сквозь тонкую плёнку оседающего на стекле пара. Вакаса проводит опасной бритвой по щеке, сбривая и без того идеально гладкую кожу. Взмах, ещё один. Точные, выверенные движения, отточенные годами. Ни капли крови, ни одной лишней эмоции на лице. Он спокоен снаружи. Идеальная маска, за которой годами пряталось всё, что он не хотел показывать миру. Но внутри — внутри кипит магма. Внутри всё сжато в тугой, раскалённый комок, который разгорается всё сильнее с каждой минутой приближающегося часа. Скоро он увидит её. Ту, что когда-то растопила его холодное сердце. Ту, что заставила его поверить в то, во что он никогда не верил. Ту, что сбежала, разбив эту веру вдребезги. Он помнит её семнадцатилетней — испуганной, но упрямой, с глазами, в которых горел огонь, несовместимый с её хрупкой внешностью. Помнит, как она смотрела на него тогда, на пороге её дома, когда он пришёл забрать её. Помнит, как дрожали её руки, когда она брала его ладонь. Помнит, как пахли её волосы — сакурой и чем-то ещё, неуловимым, что преследовало его все эти годы. И сейчас, спустя двенадцать лет после их первой встречи и два года после последней, он снова увидит её. В суде. По делу о машине. Вакаса усмехается своим мыслям. Машина. Старая, потрёпанная тойота, которую он подарил ей на восемнадцатилетие. Она думает, что он хочет её отобрать. Что это месть. Что это желание унизить, напомнить, что ничего в этой жизни не принадлежит ей по праву. Она ошибается. Ему не нужна эта машина. Ему нужна она. Хотя бы на час, на минуту, на одно мгновение, чтобы посмотреть в её глаза и понять — всё ещё ли там горит тот огонь? Или он погас навсегда, задутый годами одиночества и попытками начать новую жизнь? Он заканчивает с бритьём, проводит пальцами по гладкой коже — ни одного неровного движения, ни одного пореза. Идеально. Всё должно быть идеально. Он должен выглядеть так, чтобы она, увидев его, хотя бы на секунду вспомнила, почему когда-то выбрала его. Вакаса собирает пряди фиолетово-белых волос в низкий хвост. Тонкая прядь выбивается, падая на лицо, и он не убирает её — так он выглядит моложе, небрежнее, опаснее. Снимает халат, оставшись обнажённым, и направляется в душ. Горячая вода стекает по его груди, по татуировкам, которые он набил много лет назад, когда был молодым. С тех пор он изменился. Постарел. Остыл. Но внутри, глубоко, там, куда никто не заглядывает, всё ещё тлеет уголёк, который она зажгла и не потушила, даже когда ушла. Он закрывает глаза и представляет её лицо. Не то, которое мелькало в отчётах частных детективов — уставшее, с тенью под глазами. А то, которое он запомнил. Счастливое. Смеющееся. Повёрнутое к нему на подушке, когда она думала, что он спит. Он не спал. Он смотрел на неё и не верил, что такое счастье возможно для него. Идиот. Он всегда будет считать себя идиотом за то, что позволил себе потерять её. За то, что изменял. За то, что она потеряла ребёнка, которого она так хотела, но не он. Вакаса выключает воду, вытирается, накидывает халат. Выходит из ванной в спальню, всё ещё расслабленный после горячего душа, но внутренне собранный, как пружина. И тут чувствует — тёплые руки обвивают его талию сзади. Мягкое, податливое тело прижимается к его спине, щека касается позвоночника. — Дорогой, ты куда? — сонный, капризный голос Ханы звучит где-то у его лопаток. Мужчина замирает. Всего на секунду. Потом поднимает глаза и смотрит на их отражение в большом напольном зеркале. Хана. Ей уже около сорока, но она выглядит моложе — ухоженная, красивая, с распущенными чёрными волосами. Когда-то, двенадцать лет назад, она работала у него официанткой в одном из первых бойцовских клубов. Была дерзкой, острой на язык, могла послать любого клиента, но перед ним всегда становилась податливой, как кошка. У них была сексуальная связь — периодически, без обязательств, просто чтобы сбросить напряжение. Ничего серьёзного. И он, и она понимали это. Потом появилась Сакура, и всё закончилось. А после развода Хана снова оказалась рядом — удобная, знающая его привычки, не требующая того, чего он не мог дать. Сейчас она трётся щекой о его спину, не открывая глаз, и выглядит почти невинной. Но он знает — она может быть разной. И с ним она всегда выбирает именно эту — мягкую, домашнюю, ненавязчивую. Имауши не двигается. Его лицо в зеркале не выражает ровно ничего — ни раздражения, ни нежности, ни хотя бы отвращения. Просто каменная маска. — На работу, Хана, — отвечает он ровным, безжизненным тоном. — Мне ведь нужно как-то оплачивать твои хотелки. Девушка не обижается. Она уже привыкла к его тону. Она только крепче прижимается, мурлыча что-то неразборчивое. — Возвращайся пораньше, — шепчет она. Вакаса не отвечает. Он мягко, но твёрдо убирает её руки со своей талии, делает шаг в сторону и направляется в гардеробную. Не оглядываясь. Костюм висит на вешалке — тёмно-серый, строгий, идеально отглаженный. Белая рубашка, чёрный галстук. Ничего лишнего. Он должен выглядеть солидно, убедительно, непроницаемо. Но в карман пиджака он кладёт маленький предмет — тот, который носил с собой все эти два года. Маленькая серебряная заколка в виде цветка сакуры. Она выпала из её волос в последнюю ночь, когда она ещё была его женой. Он подобрал её и так и не выбросил. Зачем? Он не знает. Может быть, чтобы однажды вернуть. А может, чтобы помнить. Вакаса смотрит на себя в зеркало в последний раз перед выходом. Фиолетовые глаза смотрят холодно, спокойно, непроницаемо. Но внутри магма продолжает кипеть, пока он защёлкивает застёжку на дорогих часах. Скоро он увидит её. И этот день изменит всё. Для одного из них — точно.

***

      Утро началось с того, что я открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, надеясь, что вчерашний день мне приснился. Что никакого конверта в ящике стола не было. Что завтра не наступило. Но завтра наступило. Я медленно села на кровати, обхватив колени руками. За окном только начинало светать — серое, промозглое утро. Таким же серым и промозглым было у меня на душе. Спала я отвратительно. Ворочалась, сбивала одеяло, снова укрывалась. Мысли крутились по замкнутому кругу: Вакаса. Суд. Машина. Ран. Снова Вакаса. Я прокручивала в голове сотни вариантов того, как пройдёт сегодняшний день, и каждый был хуже предыдущего. Я встала, налила себе стакан воды, но пить не стала. Поставила на столик, прошла в ванную. Включила воду, посмотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы. Я выглядела так, будто меня переехал грузовик. — Соберись, — сказала я своему отражению шёпотом. — Ты справишься. Ты всегда справлялась. Но голос звучал неуверенно. Я приняла душ, оделась в строгий костюм — чёрные брюки, белая блузка, пиджак. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы привлечь внимание. Я не хотела, чтобы Вакаса видел меня красивой. Я хотела, чтобы он видел меня собранной. Непробиваемой. Чужой. Волосы я собрала в низкий пучок — никакой романтики, никакой нежности. Деловой образ для делового разговора с человеком, который когда-то разбил меня. Потом я подошла к старому комоду, где в синей папке лежали документы на машину. Свидетельство о регистрации, страховка, старые квитанции о техосмотре. Я перебирала бумаги, проверяя, всё ли на месте. Пальцы дрожали, и я злилась на себя за эту слабость. — Он просто хочет запугать, — шептала я себе. — Он не имеет права. Это подарок. Мой подарок. Моя машина. Я засунула папку в сумку, застегнула молнию. Всё. Документы готовы. Я готова. Или нет? Я не знала. Телефон на тумбочке тихо пиликнул. Я подошла, взяла его в руки. Сообщение от Рана. «С добрым утром, котёнок💋 Как спалось? Может, увидимся после твоей работы? Я соскучился.» Я смотрела на экран и чувствовала, как к горлу подступает ком. Его сообщение — такое тёплое, такое обычное — разрывало меня изнутри. Он не знал. Он ничего не знал. Он думал, что я просто хочу побыть одна, отдохнуть от него, выспаться и спокойно собраться на работу. А я собиралась на суд с бывшим мужем. Я не могла ему ответить. Не сейчас. Не с этим комом в горле. Я положила телефон обратно на тумбочку, не написав ни слова. Потом взяла его снова, прочитала сообщение ещё раз. И снова положила. Оставить без ответа — это было жестоко. Но сказать правду — жестоко вдвойне. Я выбрала меньшее из зол. Или большее — я не знала. Я вышла из квартиры, спустилась на лифте, и села в свою старую машину. Мотор завёлся с пол-оборота — сегодня она не капризничала, будто понимала, что от этого зависит её судьба. Я выехала со своей улицы и направилась в сторону Тиёды, где располагался Токийский окружной суд. Дорога заняла около двадцати пяти минут. Я ехала в полном молчании — без музыки, без радио, без голоса навигатора. Только шум мотора и стук собственного сердца. Город за окном медленно просыпался, люди спешили по своим делам, а я ехала на встречу с прошлым. Тиёда встретила меня строгими зданиями государственных учреждений, широкими проспектами и почти полным отсутствием суеты. Здесь всё дышало официальностью, важностью, неизбежностью. Я припарковалась недалеко от здания суда, выключила двигатель. Посмотрела на серое, монументальное здание, и внутри всё оборвалось. Взяв сумку с документами, я вышла из машины и направилась ко входу. Каблуки отбивали чеканный ритм по асфальту. Я старалась держать спину прямо, голову выше. Я — не та семнадцатилетняя девочка, которая смотрела на него влюблёнными глазами. Я — взрослая женщина, которая пережила развод, одиночество, потерю родных и нашла в себе силы начать новую жизнь. И эту жизнь он не отнимет. Даже если отнимет машину. Я вошла в здание суда, и меня сразу обдало казённой прохладой и запахом старых бумаг. Внутри всё было строгим, серым, официальным — высокие потолки, мраморные полы, охранники в форме у металлодетекторов. Я прошла досмотр, поднялась на второй этаж и оказалась в длинном коридоре с рядом одинаковых дверей. Нужный зал заседаний был в самом конце. Я шла медленно, чувствуя, как с каждой секундой тяжелеют ноги. Вокруг сновали люди в чёрных костюмах — адвокаты, истцы, ответчики, свидетели. Все они выглядели так, будто делали это каждый день. А я чувствовала себя самозванкой, которая забрела не туда. У дверей зала я остановилась. Перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. — Вы истец или ответчик? — спросила судебная служащая, пробегая мимо с папкой документов. — Ответчик, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Вам туда, — кивнула она на дверь. — Заседание через десять минут. Я кивнула и отошла к стене, прислонившись к холодному мрамору. Десять минут. Десять минут отделяли меня от встречи с человеком, которого я поклялась забыть. Телефон в кармане пиджака завибрировал. Я достала его. Новое сообщение от Ран: «Ты сегодня молчишь. Всё в порядке? Просто скажи, что ты в порядке. Я волнуюсь.» Я смотрела на экран, и внутри всё сжималось. Он волнуется. Он не знает, где я и что со мной. Он думает, что я собираюсь на работу, пью кофе, или возможно, уже на пол пути в клинику. А я стою в коридоре окружного суда и жду, когда начнётся битва за единственное, что у меня осталось. Я сунула телефон обратно в карман, не ответив. Дверь зала заседаний открылась, и оттуда вышел мужчина в чёрной мантии — судья, наверное. Он бросил на меня быстрый взгляд и скрылся за соседней дверью. Я заглянула внутрь. Зал был небольшим, с деревянными скамьями, столом для судьи и двумя столами для сторон. Пока пусто. Я вошла, села на скамью для ответчиков. Положила сумку с документами рядом, сцепила пальцы в замок. Внутри всё дрожало. И тут я услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые до боли. Шаги, которые когда-то заставляли моё сердце биться чаще. А теперь — стынуть в жилах кровь. Я подняла голову. В дверях стоял Вакаса. Он почти не изменился. Те же острые скулы, тот же холодный взгляд, те же фиолетовые глаза, которые когда-то казались мне бездонными. Только цвет волос стал иным, а под глазами залегли тени. Дорогой костюм, идеально сидящий на плечах, золотые часы, туфли начищены до блеска. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Несколько секунд тишины, полной напряжения. — Мари, — сказал он наконец, и его голос прозвучал ровно, без эмоций. — Или ты сейчас снова Сакура? — Я — Мари, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И для вас — госпожа Мицуки. Вакаса усмехнулся. Такая же усмешка, как тогда. Холодная, снисходительная. — Какая ты стала взрослая, — заметил он, проходя к своему столу. — И колючая. Я промолчала, только сжала пальцы крепче. Адвокат Вакасы — мужчина в очках с толстыми стёклами и с идеальным пробором — раскладывал бумаги на столе. Судья ещё не пришёл, и эти минуты ожидания казались пыткой. — Ты хорошо выглядишь, — сказал вдруг Вакаса, не глядя на меня. — Новая работа? Слышал, ты устроилась в какую-то престижную клинику. Я не ответила. — И мужчина у тебя появился, — продолжил он, и в его голосе проскользнула какая-то странная нотка. — Богатый, насколько я понял. На машине дорогой катает, в рестораны... — Это не ваше дело, — отрезала я. Вакаса повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Это моё дело, Сакура. Ты всё ещё носишь мою фамилию. Формально. Даже если ты сделала дзёхацу. И я имею право знать, с кем ты… — Я никогда не носила вашу фамилию, — перебила я. — Я была Игава Сакура. А стала Мицуки Мари. Вашей фамилии там не было. И не будет. Он замолчал. Смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Ты изменилась, — сказал он наконец. — Вы меня плохо знали, — ответила я. В этот момент дверь открылась, и в зал вошёл судья. Все встали. Я поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Судья сел, поправил очки, открыл дело. — Заседание по иску Вакасы Имауши к Мицуки Мари о возврате движимого имущества — автомобиля Toyota Corolla 2008 года выпуска, — начал он монотонным голосом. — Истец утверждает, что автомобиль был передан во временное пользование и подлежит возврату. Ответчик утверждает, что автомобиль является подарком. Стороны готовы? Адвокат Вакасы кивнул. Я тоже кивнула, хотя внутри всё кричало: «Нет! Не готова! Никогда не буду готова!» — Начнём, — сказал судья. И началось. Адвокат Вакасы говорил долго, складно, оперируя какими-то статьями закона, которые я не понимала. Он утверждал, что автомобиль был передан «в связи с семейными отношениями» и что после прекращения этих отношений он должен быть возвращён дарителю. Он называл меня «бывшей супругой», «лицом, не имеющим права на удержание имущества», и ещё какими-то терминами, от которых у меня шумело в голове. Потом слово дали мне. Я встала, взяла в руки свои документы. Голос дрожал. — Ваша честь, — начала я, стараясь говорить чётко, — этот автомобиль был подарен мне на совершеннолетие. За полгода до того, как мы поженились. Это был подарок. Он не был оформлен как временное пользование. Я пользовалась этой машиной десять лет. Я платила за ремонт, страховку, налоги. Она моя. Судья кивнул, делая пометки. — Есть ли у вас доказательства того, что это был именно подарок? — спросил он. Я замерла. — Я… — начала я, но слова застряли в горле. Доказательства. У меня не было никаких доказательств. Не было дарственной. Не было расписки. Только его слово против моего. Только моя память. Только моя вера в то, что когда-то он меня действительно любил. Вакаса смотрел на меня. Его адвокат улыбался. — У ответчика нет доказательств, — сказал он. — У истца тоже, — нашлась я. — Он утверждает, что это было временное пользование, но у него нет документов, подтверждающих это. Судья снова кивнул. — Стороны не представили достаточных доказательств, — сказал он. — Заседание откладывается на две недели для предоставления дополнительных материалов. Всем присутствовать. Он встал и вышел. Я выдохнула, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Две недели. У меня есть две недели, чтобы найти доказательства. Но откуда? Где они? У меня ничего не было. Я начала собирать документы, складывая их в сумку дрожащими руками. — Ты хорошо держалась, — раздался голос Вакасы совсем рядом. Я подняла голову. Он стоял напротив, засунув руки в карманы брюк. — Оставьте меня, — сказала я тихо. — Не хочешь поговорить? — спросил он. — По-человечески? Без адвокатов и судей? — Нам не о чем говорить, — ответила я, застёгивая сумку. — А мне кажется, есть, — он сделал шаг ко мне. — Например, о том, зачем ты сменила имя. И о том, что ты скрываешься от меня. И о том, кто этот мужчина, который возит тебя на своём «Бентли». Я замерла. Он знает. Конечно, знает. У Вакасы везде были глаза. — Это не ваше дело, — повторила я. — Всё, что касается тебя — моё дело, Мари. Или Сакура. Как тебя там сейчас? Он стоял слишком близко. Я чувствовала его запах — тот самый, из прошлого. Дорогой парфюм, табак, что-то холодное и чужое. — Отойдите, — сказала я, делая шаг назад. — Или что? — усмехнулся он. — Позовёшь своего нового покровителя? Думаешь, он захочет связываться с таким прошлым, как ты? Я посмотрела ему прямо в глаза. Внутри всё кипело, но я сдержалась. — Вы правы, — сказала я спокойно. — У меня есть прошлое. Но у меня есть и настоящее. И в этом настоящем нет места вам. Ни сейчас, ни через две недели, ни когда-либо ещё. Я развернулась и вышла из зала суда, не оглядываясь. В коридоре я прислонилась к стене, закрыла глаза. Дрожь била мелкая, противная. Я достала телефон, посмотрела на непрочитанные сообщения от Рана. Их было уже пять. «Ты в порядке?» «Ответь, Мари!» «Я начинаю волноваться по-настоящему.» «Мари, что происходит?!» «Если ты сейчас не ответишь, я начну тебя искать.» Я хотела ответить. Хотела написать что-то бодрое, успокаивающее. Но пальцы не слушались. Вместо этого я просто убрала телефон в карман и вышла из здания суда. На улице шёл дождь. Мелкий, противный, как и всё это утро. Я села в свою старую тойоту, завела двигатель и поехала на работу. А в голове крутилось одно: две недели. У меня есть две недели, чтобы найти доказательства. Или чтобы смириться с тем, что я потеряю последнее, что у меня осталось от той жизни. И ещё: Ран. Я должна была ему всё рассказать. Или продолжать молчать. Я не знала, что хуже.       Дорога до «Дайамондо» заняла около пятнадцати минут. Я ехала на автомате, не замечая ни светофоров, ни пробок, ни других машин. Мысли крутились вокруг суда, вокруг его слов, вокруг того, как он смотрел на меня. Вакаса. Даже спустя два года его имя вызывало у меня дрожь. Не страх — нет. Скорее, тяжелое, тянущее чувство где-то в груди. Остаток того, что когда-то было любовью. Или тем, что я принимала за любовь. И Ран. Мы виделись с ним вчера. Всё было так хорошо, так правильно. Я почти забыла о суде, о Вакасе, о двух неделях, которые висели надо мной дамокловым мечом. А сегодня я не ответила ни на одно его сообщение. Я прочитала и не ответила. Я молчала. Не могла заставить себя набрать эти дурацкие слова, когда внутри всё кипело. Когда я свернула на парковку клиники, было без пятнадцати девять. Я искала свободное место, объезжая ряды припаркованных машин. И вдруг увидела его. Чёрный бентли стоял у самого входа, блестя в серости этого утра. Моё сердце пропустило удар. Я узнала бы эту машину из тысячи. Ран стоял рядом, прислонившись к капоту, и смотрел на въезжающие автомобили. Его взгляд остановился на моей машине. Он ждал. Знал, что я приеду. Я припарковалась в отдалении, выключила двигатель. Руки тряслись. Я смотрела на него через лобовое стекло и не знала, что делать. Выйти? Подойти? Сказать правду? Или снова соврать? Он не двигался. Просто смотрел. Я выдохнула, взяла сумку, вышла из машины и медленно пошла к нему. Каждый шаг давался с трудом, ноги будто налились свинцом. Ран ждал. Его лицо было спокойным, но в глазах — в этих аметистовых глазах — читалась тревога. Я остановилась в шаге от него, заставила себя улыбнуться. — Привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Привет, — ответил он. — Ты не отвечала на сообщения. — Да, прости, — я пожала плечами, делая вид, что всё в порядке. — Застряла в пробке. Видимо, придётся переезжать поближе к клинике. Я улыбнулась — легкомысленно, как умела только когда что-то скрывала. Ран смотрел на меня недоверчиво. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах — красных, опухших, выдающих бессонную ночь. — В пробке, значит, — повторил тихо он. — Да, — кивнула я. — Ужас что творится на дорогах по утрам. Ран молчал. Смотрел. И от этого взгляда мне хотелось провалиться сквозь землю. — Мари, — сказал он наконец. — Ты врёшь. Я замерла. — Что? — Ты врёшь, — повторил он спокойно, без злости. — Я знаю тебя уже достаточно, чтобы это понимать. Ты не смотрела на меня. Твои глаза... они красные. Ты плакала. Или не спала. Или и то, и другое. Я открыла рот, чтобы возразить, но не смогла. Слова застряли в горле. — Что случилось? — спросил он мягче. — Расскажи мне. — Ничего, — выдавила я. — Правда, Ран. Всё хорошо. Он шагнул ко мне, взял моё лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, и от этого прикосновения у меня защипало в глазах. — Ты не умеешь врать, — сказал он. — И это одна из вещей, которые я в тебе люблю. Но сейчас... сейчас я просто хочу знать, что происходит. Почему ты не отвечала на сообщения? Почему выглядишь так, будто не спала всю ночь? Я молчала. Внутри всё кричало: «Скажи ему! Расскажи про суд, про Вакасу, про две недели!» Но язык не слушался. — Я просто устала, — прошептала я. — Работа, дорога, всё это... Ран убрал руки. Посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я знала, что он не верит. Но он не стал настаивать. — Тогда, — сказал он, и в его голосе зазвучала странная нотка, — может, переедешь ко мне? Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Что? — переспросила я, думая, что ослышалась. — Переезжай ко мне, — повторил Ран спокойно, словно предлагал выпить кофе. — Ты сама сказала, что дорога отнимает много времени. Будешь ближе к работе, не придётся стоять в пробках, высыпаться начнёшь наконец. Я потеряла дар речи. Стояла и смотрела на него, открыв рот. — Ран... — начала я, но голос предательски дрожал. — Это... это слишком быстро. Мы знакомы всего... — Не так уж и мало, — перебил он. — И я знаю, что хочу тебя рядом. Не через год, не через полгода. Сейчас. Каждое утро. Каждый вечер. Я молчала. В голове шумело. Переехать к нему? Оставить свою маленькую квартиру в Ураясу, свою старую тойоту, своё одиночество? Впустить его в свою жизнь настолько, что обратного пути уже не будет? — Мне нужно подумать, — сказала я наконец. — Это... это серьёзный шаг. Я не готова ответить сразу. Ран кивнул. Его лицо не выражало разочарования — только терпение. — Конечно, — сказал он. — Думай. Я подожду. Он наклонился, поцеловал меня в лоб и отступил. — Иди работай, — сказал он. — Ты уже опаздываешь. Я кивнула, развернулась и пошла ко входу в клинику. У дверей обернулась. Ран уже сидел в машине, но смотрел мне вслед. Я помахала ему рукой, он улыбнулся в ответ. И я вошла в холл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Переехать к нему. Эта мысль пугала и манила одновременно. Но сначала нужно было разобраться с прошлым. С Вакасой. С судом. С этими проклятыми двумя неделями. А потом... потом я подумаю. О нас. О будущем. О том, готова ли я сделать этот шаг. Сегодня — точно нет.