VIII. Те, кто сводят с ума.

«Я смотрю в твои голубые глаза Они и вправду глубокие, как океан Мне правда нельзя теперь так сказать Но я говорю, говорю это сам.» *

Лили и правда сидела на полу, прижавшись спиной к двери. Слегка опьяневший дурманом мозг листал перед глазами картины прошлых лет — наблюдая практически целый день за Матвеевым, ее сердце рвалось на куски. Он мог измениться до неузнаваемости, но привычные движения выдавали прежнюю душу с потрохами. В каждой эмоции на мраморном лице девушка узнавала того, кто забрал ее хрупкий орган целым, а вернул кровавое месиво.

Но даже это не мешало любоваться жестоким скульптором, ведь творчество прогрессирует когда что-то разрушается. Это неминуемая практика жизни.

Смазывая слегка влажными ладонями дневной макияж, темноволосая пыталась угомонить бурю, поселившуюся между ребрами. Однако, стук в дверь заставляет девушку прервать сеанс самостоятельной психотерапии и подскочить с места и, не секунды не раздумывая, устранить преграду между людьми.

Этот шлейф застрял в носу с новой первой встречи в готическом зале — табак и ваниль.

— И что же? Темная макушка девушки подсвечивалась светом тусклой настольной лампы, создавая мнимую иллюзию нимба. Если над ее головой и витало ангельское благословение вымученного агнца, то и Дмитрий верно носил терновый венец. Жизнь наказала чернокнижника и без проклятий сибирячки. — Давай что-нибудь посмотрим вместе. Как раньше. Что-нибудь глупое и бессмысленное. Странное желание предаться ностальгическому зову вызывает лишь ступор. Адекватные мысли мгновенно покидают голову. — Как раньше уже никогда не будет. Прошлое должно оставаться в прошлом, на чердаке, словно забытые детские игрушки в опустевшем родительском доме на окраине города, куда иногда приходят вспомнить былое и подышать пылью. — Я знаю. Дима приподнимает уголок губ, опуская взгляд. Он и не хотел повторения грязной киноленты, наоборот, желал все исправить. Починить, слепить заново, залатать, склеить. Стереть горькое послевкусие новыми эмоциями. Гофман еще несколько секунд стоит как вкопанная, однако, с тяжелым вздохом, отходит с порога, пропуская незваного гостя внутрь временного убежища. — Выбирай пока что, я ненадолго отлучусь. Матвеев кивнул, провожая взглядом девушку, ускользающую в ванную. Он плюхнулся на заправленную кровать, подхватывая в воздухе пульт. Старенький пузатый телевизор не поддерживал выход в интернет, поэтому придется довольствоваться малым. Бездумно листая каналы, молодой человек уже жалел о своей эгоистичной выходке, которую учудил на ночь глядя.

Желать просто побыть рядом с определенным человеком — разве порок?

На тридцать девятом круге бестолкового листания одних и тех же программ, наконец ведьма озарила мрачную комнату своим присутствием. В пижаме, с мокрыми волосами и без макияжа внушила чернокнижнику домашнюю обстановку вне родных стен. — «Четыре свадьбы»? Серьезно? Плюхнувшись на кровать рядом с молодым человеком, даже почти рассмеялась. Реакция девушки понравилась, поэтому Дима уже никогда не признается, что это чистой воды случайность. — Ну да. Я же сказал, что хочу посмотреть что-то идиотское. Зачем тратить на свадьбу три ляма, если эти деньги можно потратить на отдых? Признаться честным, Матвееву было глубоко наплевать кадры какого шоу мелькают перед глазами, ему просто хотелось восполнить эмоциональный голод через диалоги ни о чем. Главное — с ней. — Для кого-то это огромное и важное событие. Если деньги не проблема — почему нет? Темноволосая и правда заинтересовалась происходящим, об этот говорила ее слегка наклоненная голова вбок. Она всегда так делала, когда была чем-то крайне увлечена. — Факт. Но все равно странно выражать силу любви в количестве гостей и цене свадебных нарядов. Матвеев подпирает кулаком подбородок, в голове продолжая рассуждать о ненадобности всех этой шелухи. Зачем вообще жениться, разве штамп в паспорте кого-то останавливал? — Тебе ли говорить о любви, Дим? Внезапная атака Гофман ударяет прямо под солнечным сплетением, выбивая остатки воздуха из грудной клетки. Отличный апперкот, примененный без прикосновений. Образовавшуюся пропасть молчания и раздумья над словами заполняет отчетливый стук в дверь. Две пары глаз устремили взор на громкий привлекающий к себе звук. — Ты кого-то ждешь? Задал риторический вопрос парень, повернувшись к Лили. Та отрицательно покачала головой, поднимая ноги с пола и обнимая колени руками, будто закрываясь. И этого неосознанного движения было достаточно.

Они оба были против посторонних, прерывающих интимные разговоры. Но Лили, кажется, слегка испугалась. Только чего или кого?

Дмитрий тут же встал с места и подошел к двери, ни секунды не раздумывая, отворяя ее, будто это он временный хозяин комнаты. И ему было плевать, о чем подумает шаловливый разум человека, нарушающего личные границы. Нагло рвать приватное пространство Гофман мог только Матвеев. По его скромному мнению, конечно. — Лили, Вы забыли внизу... тренч. Гецати, облокотившись о стену, держал в свободной руке верхнюю одежду, которую ведьма и правда оставила на диване зала. Брови мужчины недобро свелись к переносице, стоило уголькам увидеть невзлюбленного знакомого. — Когда успел личным дворецким заделаться? Молодой человек буквально вырывает вещь из чужих рук и откидывает на рядом стоящий стул. Словив устремленный на девушку прищур, Матвеев выставляет руку и упирается на нее, перекрывая обзор собой. — Лили, он Вам докучает? Константин был выше Дмитрия, поэтому его жалкая попытка переключить на себя все внимание не увенчалась успехом. Гофман отрицательно покачала головой, хоть она и правда испытывала некий дискомфорт.

Скорее, из-за своих внутренних переживаний. Это жалкое притворство, что все в порядке и правда начинало раздражать. Мастерски делать вид, что они никогда не гуляли по картинным галереям, потому что так хотела творческая душа Лили, не готовили чертову лазанью, испачкав всю кухню в муке для соуса бешамель, не таскались до рассвета по узким улочкам Подмосковья, не обнимались до уставших рук? А потом ее не кинули, прилюдно унизив. Когда-то.

Так почему они играются в давних друзей?

— Иди куда шел, Константин. Встревает Матвеев, начиная закипать. Ведь эта Кость-в-горле-Гецати не уходит, всматриваясь в полумрак комнаты и разыскивая повод дать затрещину младшему коллеге. Кажется, он давно об этом мечтает. — Мой тебе совет, недалекий друг: разберись в себе. Ты рушишь все, что хорошее тебя окружает. Когда-нибудь люди это поймут и ты останешься один тонуть в этом дерьме. Аланский провидец по-дружески похлопал по плечу молодого человека, освобождая дуэт от своей компании и удаляясь в свою комнату. Матвеев с силой хлопнул дверью, что даже девушка вздрогнула от громкого звука. Дима больше злился не на внимательного Константина, хотя и на него тоже, а на себя. Потому что, как бы не хотелось отрицать очевидное, но экстрасенс был прав. Паранормальный наркоман и правда морально ломал каждую девушку, которая была в него влюблена. Одна даже вышла с этажа многоэтажки, не желая принимать факт расставания. Тогда впервые и задумался о том, что творит. В его голове сидел кто-то, провоцирующий брать от жизни все, что он только пожелает. И чернокнижнику это удавалось, за определенную стоимость, конечно. Тяжело выдохнув и проведя ладонью по волосам, заправляя передние пряди назад, Дима посмотрел на Гофман и вспомнил, о чем они говорили: — Да, мне говорить о любви. Я знаю об этом чувстве все. Или ты другого мнения? Уверенно заявляет парень, складывая руки на грудной клетке. Возмущение, что меняло выражение лица темноволосой, почти даже вызвало тонку смеха. Забавно наблюдать как сотня эмоций меняется, не давая остановиться на чем-то одном. И Матвеев делает это намеренно, давая наконец возможность высказать ему в лицо все, что копила девушка эти долгие четыре года. — Правда? Любовь - это крутить романы с двумя одновременно? Лили подскакивает с кровати, но оставаясь на довольно большом расстоянии, чтобы не приложить физическое воздействие, ведь рука уже чесалась. Негодование заполняло грудь дегтем, давая вспомнить ощущения обтекаемой грязи на финале. — Да, я виноват, Лиль. Я не могу оправдать своего поведения. Я поступил как... Сейчас он не прятался в тени собственного страха, а принимал залп ядерной злости напрямую. — Как мудак. Ты это хотел сказать? И будешь прав. Матвеев, ты просто урод, проживающий свою лучшую жизнь. Агрессия, таившаяся на самом дне, закопанная в могильнике на уровне нескольких метров, начала бить ключевой водой из расковырянной скважины самим же Матвеевым. — Прости меня, Лили. Я все осознал и сейчас все по-другому. Я просто хочу... Гофман сокращает расстояние за долю секунды и реплику прерывает звонкая пощечина. Настолько неожиданная, что лицо молодого человека дернулось в сторону, застывая в этом положении. Бледную щеку моментально согревает румянец, подкативший от удара. — Поменялось? А что поменялось? Еще вчера ты сказал, что твое сердце занято, а сегодня ты уже милуешься с другой. Дим, ничего не изменилось. Уходи. Ее тихий голос повышается до еле допустимого. Лили прижимает к себе руку, растирая пальцами ладонь, которой только что нанесла ущерб человеку, которого когда-то обожала больше жизни. Это точка невозврата. Девушка едва слышно шмыгает носом, пока на нижних ресницах скапливается хрусталь, готовый сорваться каждую миллисекунду. — Я тебя прошу, просто уходи. Поступи по-мужски и оставь меня. Пожалуйста. Повышенные ноты сменяются практически безмолвной просьбой. Дима наконец находит в себе силы перевести взгляд на девушку и тут же теряет дар речи. Он сокращает расстояние до минимума, обхватывая ладонями покрасневшие щеки напротив. Растирая большими пальцами влагу, в голове крутился лишь один вопрос: сколько слез впитали эти ланиты по его вине? — Прости меня. Лбы соприкасаются в знаке отчаяния и раскаяния, пальцы солнечными зайчиками блуждают по боковым частям головы, пытаясь успокоить гнев морей. Его губы холодные, как у покойника. Мягкие, как кожица спелого нектарина. И в отличии от ее — не дрожат.

Поцелуй, сшитый наглостью, приправленный желанием обладать здесь и сейчас, прервет циркуляцию крови.