Часть 3

Ночь была холодной, как сталь, и пахла солью и мокрым асфальтом. Я стоял у колледжа — старого здания с потрескавшимися стенами, что дышало усталостью и сыростью, — и втягивал воздух, чувствуя, как он царапает горло. Город спал, укутанный в серую пелену, и только редкие фонари бросали жёлтые пятна света, дрожащие на ветру. Я не планировал быть здесь — дела тянули меня в другой конец, к людям, что ждали моих приказов, к делам, что пахли кровью и деньгами. Но что-то — инстинкт, зов, что-то необъяснимое — привело меня сюда, к этим дверям, что хлопнули в темноте, выпуская её. Она вышла в девять — маленькая, хрупкая, в серой толстовке, что висела на ней, как плащ, слишком большой для её тонких плеч. Длинные каштановые волосы выбивались из-под капюшона, танцуя на ветру, а светло-карие глаза, что поймали свет фонаря, были усталыми, но живыми, как искры в золе. Я замер, чувствуя, как что-то внутри меня — "зверь", что дремал под кожей, — шевельнулся, поднял голову, втянул её запах. Она пахла страхом, теплом, чем-то сладким — как цветы, что растут у обрыва, хрупкие, но цепкие. И я понял — она моя. Не знаю, как, не знаю, почему, но эта мысль ударила меня, как молния, и я не мог её отпустить. Я двинулся за ней, шаги мои были тяжёлыми, уверенными, ботинки стучали по асфальту в ритм её торопливому топоту. Она не обернулась — не сразу, — но я видел, как её плечи напряглись, как пальцы сжали телефон в кармане. Она чувствовала меня, и это будило во мне что-то тёмное, звериное — желание догнать, схватить, удержать. Но я сдерживался, шёл рядом, чуть сбоку, как тень, что крадётся за добычей, и смотрел на неё — на её профиль, острый и мягкий одновременно, на её губы, что дрожали от холода или страха. — Одна в темноте? — сказал я, и голос мой был низким, с хрипотцой. — А если я тебя съем? Она вздрогнула, остановилась, и её глаза — эти проклятые светло-карие искры — метнулись ко мне, поймав мой взгляд. Я ухмыльнулся, не смог сдержаться — её страх был как вино, терпкий и сладкий, и я хотел больше. Я ощущал его своей кожей. Она развернулась и пошла дальше, быстрее, но я не отставал, шагая рядом, чувствуя, как её запах — теперь резче, с ноткой паники — заполняет мои лёгкие. — Такая хорошенькая, а идёшь, будто тебя бросили, — бросил я, и слова мои были насмешкой, игрой, но под ними горело что-то настоящее — желание узнать её, понять, почему она тянет меня, как магнит. Она молчала, стиснув зубы, и это упрямство разожгло во мне огонь — она не сдаётся, не кричит, просто идёт, маленькая и смелая, и я хотел сломать эту стену, добраться до неё. — Как тебя зовут? — спросил я, наклоняя голову, чтобы видеть её лицо. Она не ответила, но я видел, как её пальцы сжались сильнее, как дыхание сбилось. — Сколько тебе лет? Восемнадцать? Девятнадцать? – Что-то внутри меня шепнуло её имя. — Давай угадаю… Алиса. Её глаза расширились, мурашки побежали по её коже — я чувствовал их, как ток в воздухе, — и волосы на её затылке встали дыбом. Я угадал. И это было как удар — я знал её имя, знал, что она моя. Она ускорила шаг, почти побежала, и я шёл следом, болтая с ней, играя, пугая — мне нравилось, как она дрожит, как её страх смешивается с чем-то ещё, что она сама не понимала. — Может, остановишься? — сказал я, понизив голос, добавив в него тени угрозы. — Ноги сотрёшь, а я ведь могу помочь… или забрать тебя прямо сейчас. Она всхлипнула — тихо, жалобно, и слёзы блеснули в её глазах, как звёзды в лужах. Я видел, как она устала, как замёрзла, и что-то во мне дрогнуло. Она сорвалась на бег, но через десять метров споткнулась, рухнула на колени, и заплакала — громко, отчаянно, как ребёнок. Я был рядом в мгновение ока. Подхватил её на руки — дрожащую, её кеды болтались в воздухе, а слёзы текли по её щекам, горячие и живые. Она вырывалась, слабо, била кулаками по моей груди, но я только сильнее прижал её к себе, чувствуя, как её тепло пробивается сквозь моё пальто. — Куда нести? — спросил я, и голос мой был спокойным, твёрдым, но внутри я горел — её слёзы, её страх, её близость разрывали меня на части. Она всхлипнула громче, бормоча что-то про "отпусти", но потом сдалась, выдавила сквозь слёзы: "Улица Советов, двенадцать." Я кивнул и пошёл, прижимая её крепче, пока она плакала, уткнувшись в воротник моего пальто, её дыхание обжигало мне шею, а руки цеплялись за ткань. У подъезда я поставил её на ноги, но не отпустил сразу — её талия была тонкой под моими ладонями, и я чувствовал, как она дрожит. "Дай мне свой номер," — сказал я, и это был ультиматум, а не просьба. Она посмотрела на меня, заплаканная, сломленная, и продиктовала цифры — настоящие, я знал это по её глазам. Я забрал их, как трофей, и ушёл, не оглядываясь, чувствуя, как её взгляд жжёт мне спину. Дома я не спал. Писал ей и ухмылялся, представляя, как она краснеет, как её пальцы дрожат над экраном. Она отвечала скупо. Утро пришло с серым светом, что сочился сквозь окна моего кабинета, и запахом кофе, что варился в старой машине на столе. Я не спал — не мог, не хотел. Ночь с ней — с Алисой — оставила во мне пожар, что тлел под кожей, дикий и необузданный. Её запах — сладкий, солёный, с ноткой страха — всё ещё витал в моей голове, как дым, что не выветривается, а её слёзы, её дрожь, её голос, что шептал адрес, звучали в ушах, как песня, которую я не мог забыть. Я сидел в кресле — кожаном, потёртом, что скрипело под моим весом, — и смотрел на телефон, где её номер светился в списке контактов, как трофей, как обещание. Я знал, что она проснётся с тревогой — чувствовал это, как чувствует зверь дрожь земли перед бурей. И я написал ей ночью. "Совсем забыл представиться, малышка. Меня зовут Кирилл. Спокойной ночи ещё раз," — напечатал я, и пальцы мои задержались над экраном, чувствуя, как зверь во мне ухмыляется. Её имя — Алиса — было как ключ, что открывал что-то во мне, и я хотел, чтобы она знала моё, чтобы оно застряло в её голове, как заноза. День тянулся медленно, как кровь из свежей раны. У меня были дела — встречи с людьми, что боялись моего взгляда, бумаги, что пахли деньгами и властью, но всё это было фоном, шумом, что заглушить её не могло. Я знал, где она учится — колледж, старое здание с потрескавшимися стенами, где она теряла себя в чертежах и формулах. Я приехал к колледжу, когда солнце стояло высоко, но свет его был холодным, бледным, как лицо мертвеца. Моя машина — чёрная, с низким гулом двигателя — остановилась у входа, и я вышел, натянув пальто на плечи. Рубашка — тёмная, чуть смятая после ночи без сна — обтягивала грудь, и я чувствовал, как ветер пробирается под ткань, холодя кожу. Я ждал её, опираясь на стену у гардероба, скрестив руки, и смотрел на студентов — шумных, суетливых, но пустых для меня. Они были не важны. Только она. И она появилась — маленькая, в сером свитере неопознанного размера, с рюкзаком, что хлопал по спине. Её волосы были растрёпаны, глаза — светло-карие, с золотыми искрами — блестели от облегчения, и слабая улыбка тронула её губы. Она сдала зачёт, я знал это по её походке, по тому, как плечи её распрямились. Но потом она увидела меня — и всё изменилось. Её лицо побелело, как мел, глаза расширились, и запах её страха — резкий, солёный, живой — ударил меня, как выстрел. Я ухмыльнулся, не смог сдержаться — она была красива в этом страхе, хрупкая и сильная одновременно. Она побежала — не к выходу, а к чёрному ходу, её кеды застучали по полу, как барабаны, и я дал ей уйти. Не потому, что не мог догнать — мог, в два шага, — а потому, что мне нравилось это: её бег, её сопротивление, её упрямство. Я достал телефон и написал: "Хорошо сбежала, малышка," — и ухмылка моя стала шире, когда я представил, как она читает это, как её пальцы дрожат над экраном. Она не ответила, но я знал, что она дома. День шёл своим чередом, но я не мог отвлечься. Её запах, её слёзы, её голос — всё это кружилось во мне, как буря, и к вечеру я почувствовал что-то ещё — резкий укол, как игла в сердце. Она была не в порядке. Я знал это, как знал, что ночь темна, и пальцы мои сами потянулись к телефону. "Что с тобой?" — написал я, и ответа не было. "Алиса, отвечай," — ещё одно, и тишина. "Ты дома? Что происходит?" — третье, и каждый раз, когда экран оставался пустым, зверь во мне рычал громче, требуя её, требуя знать. Я не выдержал. Машина рванула с места, шины завизжали по асфальту, и я гнал к ней — Улица Советов, двенадцать, — чувствуя, как её страх, её боль пробиваются ко мне сквозь расстояние. Подъезд встретил меня сыростью и темнотой, лестница скрипела под моими шагами, и я долбил в её дверь — сильно, яростно, каждый удар отдавался в моих костях, как раскат грома. "Алиса!" — кричал я, и голос мой был хриплым, злым, но под ним дрожала тревога, что я не мог задавить. Десять минут — десять проклятых минут я бил эту дверь, пока дерево не треснуло, не разлетелось в щепки, и замок не вылетел с жалобным звоном. Я ворвался внутрь, и она была там — на полу кухни, бледная, дрожащая, с мокрыми от слёз щеками и спутанными волосами. Я рухнул перед ней на колено. — Ты в порядке? — спросил я, и голос мой был мягким, тёплым, хотя внутри я горел — от злости, от страха, от того, что она не отвечала. Она смотрела на меня, задыхаясь, и я видел в её глазах хаос — страх, смятение, и что-то ещё, что тянуло меня к ней сильнее, чем я мог вынести. Её кухня была маленькой, тесной, пропахшей сыростью и остатками еды, что лежали в сковороде на плите. Холодный кафель под моими коленями скрипел, старый и потрескавшийся, а свет от тусклой лампы над головой падал на неё — на Алису, что сидела, скорчившись у стены, маленькая и хрупкая, как птица с подбитым крылом. Её светло-карие глаза, блестящие от слёз, смотрели на меня, но не видели — они были затуманены, потеряны в каком-то своём кошмаре, и этот взгляд резал меня глубже, чем нож. Её лицо — бледное, с мокрыми дорожками на щеках и спутанными каштановыми прядями, что липли к коже, — было как картина, что я не мог отвести глаз. Она дрожала, её тонкие пальцы вцепились в рукава серого свитера, сминая ткань, и каждый её всхлип — тихий, жалобный — отдавался во мне, как удар. Рубашка на мне натянулась, когда я наклонился ближе, и я чувствовал, как ветер из разломанной двери за спиной пробирается под ткань, холодя спину. Но мне было плевать — всё, что имело значение, было здесь, передо мной, в этой дрожащей девочке, что каким-то образом стала моей. — Ты в порядке? — спросил я, и голос мой был низким, мягким, как шёпот ветра в листве, но внутри я кипел — от тревоги, от злости на себя, что не пришёл раньше. Она не ответила, только всхлипнула громче, и её глаза — эти проклятые искры — метнулись ко мне, поймав мой взгляд. Я видел в них хаос — страх, смятение, и что-то ещё, что тянуло меня к ней, как магнит. Моя рука поднялась сама собой, зависла в воздухе, не касаясь её, но тепло от неё уже чувствовалось — я знал это, видел, как её кожа дрожит под этим невидимым прикосновением. — Дыши, Алиса, — сказал я, и в голосе моём была настойчивость, почти приказ, потому что я не мог смотреть, как она тонет в этом. — Просто дыши. Я здесь. Эти слова вырвались из меня, как рык, но мягкий, и я начал дышать с ней — медленно, глубоко, показывая, как надо. Моя грудь поднималась и опускалась, рубашка натягивалась на плечах, и я видел, как она подстраивается под меня — её дыхание, рваное и слабое, стало ровнее, её слёзы замедлились, оставляя липкие дорожки на щеках. Я хотел коснуться её — убрать эти волосы с её лица, вытереть слёзы, почувствовать её тепло под пальцами, — но сдержался, только положил руку на пол рядом, чувствуя, как холод кафеля пробирается в кожу. И тут она дрогнула — её тело качнулось вбок, как лист на ветру, и глаза её закатились, теряя свет. Я среагировал мгновенно — рука моя метнулась к ней, поймала её под спину и колени, подхватив её, не дав упасть. Она была лёгкой, почти невесомой, и её тепло — слабое, дрожащее — пробилось ко мне сквозь свитер, обжигая грудь. — Алиса! — выкрикнул я, и голос мой был резким, злым, но под ним дрожала паника, что я не мог задавить. Её голова запрокинулась, волосы упали назад, открывая бледную шею, где пульс бился слабо, но живой, и я прижал её к себе, чувствуя, как её дыхание касается моей шеи, тёплое и неровное. Она отключилась — от страха, от усталости, от всего, что я принёс в её жизнь, — и я стоял там, держа её. Я шагнул к дивану — маленькому, потёртому, с выцветшей обивкой, что пахла стиральным порошком и её шампунем, — и опустил её туда, осторожно, как будто она могла разбиться. Уложил её так, чтобы голова легла на подушку, а ноги не свисали с края, и её свитер задрался, обнажив тонкую полоску кожи над джинсами — белую, с лёгкими веснушками, что я заметил и тут же заставил себя отвернуться. Она была без сознания, и я не имел права думать о ней так — не сейчас. Я выпрямился, бросив взгляд на дверь — разломанную, расколотую, с щепками, что торчали, как сломанные кости. Десять минут я долбил её, пока она не поддалась, и теперь её квартира стояла открытой, уязвимой, как рана, что кровоточит. Я нахмурился, тёмные брови сдвинулись, и достал телефон из кармана пальто — чёрный, с потёртым корпусом, что выдавал мою привычку держать его в руках. Набрал номер, не глядя, и поднёс трубку к уху. — Стас, — голос мой был резким, холодным, как сталь, и не терпел возражений. — Бери Диму и приезжайте сюда. Улица Советов, двенадцать, третий этаж. Дверь выбита, нужно заменить. Быстро. Стас — крепкий, невысокий, с хриплым голосом и шрамом на подбородке — ответил коротко: "Сделаем, босс," — и связь оборвалась. Я сунул телефон обратно и вернулся к ней, опустившись на корточки у дивана. Её лицо было спокойнее теперь, бледность отступала, и слабый румянец проступил на щеках, как намёк на жизнь. Через пятнадцать минут подъезд наполнился шумом — тяжёлые шаги, приглушённые голоса, звяканье металла. Я поднялся, бросив последний взгляд на неё, и вышел в коридор. Стас и Дима стояли там — Стас с новой дверью в руках, простой, но крепкой, из тёмного дерева, Дима с сумкой инструментов у ног. Они были оперативниками – людьми, что делали, что я скажу, без лишних слов. — Быстрее, — бросил я, скрестив руки на груди, и голос мой был как лезвие, острый и холодный. Они взялись за работу — Стас снял старую дверь, Дима выгребал щепки и мусор, а стук молотка и визг шурупов заполнили квартиру. Я вернулся к дивану, сел на край, рядом с ней, и смотрел, как её грудь поднимается и опускается, как её ресницы дрожат во сне. Моя рука легла на её ладонь — холодную, маленькую, — и пальцы сжали её, чувствуя слабый пульс под кожей. — Готово, босс, — сказал Стас, и я обернулся. Новая дверь стояла на месте, тёмная, крепкая, с блестящим замком, что щёлкнул, когда Дима повернул ключ. Они собрали инструменты, бросив короткий взгляд на Алису, но промолчали — знали, что я не люблю вопросов. — Уходите, — бросил я, не вставая, и голос мой был тихим, но твёрдым, как приказ, что не обсуждается. Они ушли, шаги их затихли на лестнице, и я остался с ней — один, в тишине, что обволакивала нас.