Часть 9

Вечер окутал город мягкой дымкой, что стелилась вдоль улиц, подсвеченных жёлтыми фонарями, чей свет дрожал в лужах, оставшихся после вчерашнего дождя. Джип Кирилла катился по знакомым дорогам, его двигатель урчал низко и ровно, как дыхание зверя, что знал свой путь. Алиса сидела на пассажирском сиденье, её сумка — потёртая, набитая учебниками — лежала у ног, а пальцы теребили край синего платья, что слегка помялось за день. Волосы, уложенные утром в лёгкие волны, теперь мягко спадали на плечи, цепляясь за воротник пальто, что она накинула перед выходом. Салон был тёплым, пах кожей и его присутствием — лесным, с ноткой её мыла, что он использовал вчера, — и тишина между ними была живой, густой, как пар, что поднимался от асфальта. Кирилл вёл машину, его рука — сильная, с тёмными волосками на запястье — лежала на руле, уверенная и твёрдая, а другая покоилась на подлокотнике, пальцы слегка постукивали по пластику. Его рубашка — тёмная, теперь гладкая от её рук, — обтягивала плечи, и джинсы стучали по сиденью, когда он шевелился. Он бросил на неё короткий взгляд, уголки губ дрогнули в привычной ухмылке, и голос его — низкий, хриплый, с тёплой насмешкой — прорезал тишину. — Слушай, малышка, давай заедем в супермаркет, — сказал он, не отводя глаз от дороги. — Купим что-нибудь, приготовим ужин вместе. Ты как? Алиса повернулась к нему, её взгляд — светлый, с искрами, что тлели в глубине, — встретился с его, и она замерла, чувствуя, как тепло его слов оседает в груди, мягкое, но настойчивое. Она привыкла к нему — к его шагам в её квартире, к его еде, что он приносил, к его тени, что не уходила, — и мысль о совместном ужине, о чём-то таком простом, но их, неожиданно грела её, как солнце, что пробивалось сквозь февральский холод. — Ладно, — ответила она, голос тихий, но твёрдый, с лёгкой улыбкой, что пряталась в уголках губ. — Только… — Она замолчала, пальцы сжали край платья сильнее, и жар поднялся к щекам, смущение закрутилось в горле, как ком. Он приподнял бровь, его взгляд скользнул к ней, тёплый и чуть дикий, и он хмыкнул, ожидая продолжения. — Что "только"? — переспросил он, голос стал ниже, с тенью насмешки, что грела её против воли. Она вдохнула, глубоко, и выпалила, её слова споткнулись друг о друга, быстрые и неловкие. — Ты постоянно в одном и том же у меня дома, — сказала она, и голос её дрогнул, выдавая смущение. — Может, возьмёшь сменку? Ну, чтобы… не знаю… — Она отвернулась к окну, щёки горели, и она стиснула зубы, ненавидя себя за эту неловкость, за то, что это вообще вырвалось, но зная, что он заметит, он всегда замечал. Кирилл рассмеялся — коротко, хрипло, звук был как шорох листвы, что падает после ветра, и его рука на руле сжалась чуть сильнее. — Сменку, значит? — сказал он, и его ухмылка стала шире, довольной, как у зверя, что почуял её слабость. — Ладно, малышка, уговорила. Заедем, купим мне что-нибудь. Не хочу пугать тебя своей рубашкой до конца жизни. — Он бросил на неё взгляд, глаза сверкнули в полумраке салона, и она фыркнула, но не возразила, чувствуя, как тепло его смеха растекается по ней, мягкое и живое. Джип свернул с главной дороги, его фары выхватили вывеску супермаркета — яркую, мигающую, что резала вечернюю тьму, как нож. Он припарковался у входа, двигатель затих, и тишина упала на них, густая и тёплая, как одеяло. Кирилл вышел первым, обошёл машину и открыл её дверь, его рука — тёплая, сильная — коснулась её локтя, помогая спуститься. Она ступила на асфальт, каблуки стукнули, и холод вечернего воздуха куснул её щёки, но его тепло — его близость — было рядом, как щит, что она не просила, но принимала. Они вошли в супермаркет, двери разъехались с тихим шипением, и свет — белый, резкий — ударил по глазам, отражаясь от полок, что тянулись длинными рядами. Тележка загремела под его рукой, он толкнул её вперёд, небрежно, но уверенно, и повернулся к ней, ухмыляясь. — Что готовим, малышка? — спросил он, голос низкий, с тёплой насмешкой. — Ты выбирай, я плачу. Она посмотрела на него, её волосы качнулись, и тепло его слов — простых, но их — снова коснулось её, как ветер, что приносит весну. — Посмотрим, — ответила она, голос твёрдый, но с лёгкой улыбкой, что уже не пряталась, и шагнула к полкам, чувствуя, как его шаги следуют за ней, тяжёлые и живые, как ритм этого вечера, что стал их общим. Супермаркет встретил их гулом — тихим, но живым, как шёпот толпы, что сливался с писком сканеров и скрипом тележек. Свет лился с потолка, белый и резкий, отражаясь от полок, что тянулись рядами, полными банок, пачек и ярких упаковок. Алиса шагала рядом с Кириллом, её каблуки постукивали по плитке, а тележка, что он толкал перед собой, гремела, как старый вагон, подчиняясь его рукам — сильным, уверенным, с тёмными волосками на запястьях. Она остановилась у овощного отдела, её пальцы коснулись красного перца — гладкого, блестящего, как капля заката, — и она бросила взгляд на него, уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Давай пасту сделаем, — сказала она, голос твёрдый, но мягкий, с тенью тепла, что пробивалось сквозь её усталость. — С курицей и овощами. Просто, но вкусно. — Она взяла перец, положила в тележку, и её волосы — мягкие волны, что спадали на плечи, — качнулись, цепляясь за воротник пальто. Кирилл хмыкнул, его ухмылка стала шире, довольной, как у зверя, что наблюдал за её выбором. — Паста так паста, малышка, — ответил он, голос низкий, хриплый, с тёплой насмешкой, что грела её против воли. Он шагнул к мясному отделу, взял упаковку куриного филе — плотную, холодную, с каплями влаги на пластике, — и бросил в тележку, небрежно, но точно. — Добавим сливки, будет сытно, — сказал он, и его взгляд — тёплый, с лёгким блеском — скользнул по ней, как будто он уже видел этот ужин, их ужин, на её столе. Они двинулись дальше, тележка загремела, и Алиса взяла пачку спагетти — длинных, золотистых, что шуршали в упаковке, — а он добавил бутылку оливкового масла и маленькую баночку сливок, что звякнула о металл. Она потянулась за луком, но он опередил её, его рука — тёплая, сильная — схватила головку, и он ухмыльнулся, бросив её в тележку. — Я знаю, что нужно, — сказал он, голос стал ниже, с тенью насмешки, и она фыркнула, но не возразила, чувствуя, как тепло его присутствия растекается по ней, мягкое и живое. У кассы он выгрузил продукты на ленту, быстрыми, уверенными движениями, и когда Алиса потянулась к кошельку, его рука — твёрдая, с длинными пальцами — легла на её запястье, останавливая. — Сиди тихо, малышка, — сказал он, голос твёрдый, но ласковый, и достал свою карту, чёрную, с золотыми буквами, что блеснула в свете ламп. Кассир — девушка с усталыми глазами — пробила всё быстро, и он оплатил, не дав ей даже шанса возразить. Она стиснула зубы, щёки вспыхнули, но промолчала, зная, что спорить с ним — как кричать в ветер. Пакеты — два, тяжёлых, с шуршащими ручками — легли в его руки, но Алиса шагнула вперёд, её пальцы потянулись к одному из них. — Я возьму, — сказала она, голос тихий, но упрямый, с лёгкой улыбкой, что пряталась в уголках губ. — Не всё же тебе таскать. Он замер, его взгляд — тёплый, чуть дикий — упёрся в неё, и он покачал головой, ухмыляясь шире. — Тыц, пиздец, моя радость, — сказал он, голос низкий, хриплый, с насмешкой, что резала её, но грела. — Я сам понесу. — Он перехватил оба пакета в одну руку, легко, как будто они ничего не весили, а другой — тёплой, сильной — обнял её за талию, притянув к себе. Её плечо коснулось его груди, твёрдой и живой, и жар поднялся к щекам, но она не отстранилась, шагая рядом, пока они шли к выходу. Джип ждал их на парковке, чёрный и высокий, как тень в вечерней дымке. Кирилл открыл багажник, бросил пакеты внутрь с глухим стуком, и захлопнул его, звук был резким, как выстрел в тишине. Он обошёл машину, открыл ей дверь, помогая забраться на сиденье, его пальцы коснулись её локтя, тёплые и мягкие, и она села, чувствуя, как кожа салона обнимает её, холодная, но живая. Он занял своё место за рулём, двигатель заурчал, низко и глубоко, и джип тронулся, унося их домой — в её квартиру, что стала их общей точкой в этом вечере. Она смотрела в окно, где фонари мелькали жёлтыми пятнами, и тепло его руки — той, что обнимала её минуту назад, — всё ещё чувствовалось на её талии, как отпечаток, что не смывался. — Сменку не забудь, — сказала она тихо, с лёгкой насмешкой, что скрывала её смущение, и бросила на него взгляд, уголки губ дрогнули. Он ухмыльнулся, не глядя на неё, рука уверенно лежала на руле. — Не забуду, малышка, — ответил он, голос хриплый, с тенью смеха. — Ради тебя хоть гардероб обновлю. — Джип свернул на знакомую улицу, и она фыркнула, но не возразила, чувствуя, как тепло этого вечера — их вечера — оседает в ней, мягкое и живое, как шаги, что ждали их дома. Джип остановился у её дома, двигатель затих, и вечерняя тишина накрыла их, мягкая и влажная, как дыхание февраля, что цеплялось за окна. Алиса вышла, её каблуки стукнули по асфальту, холодный воздух куснул щёки, и она поправила сумку на плече, пока Кирилл доставал пакеты из багажника — два, шуршащих, тяжёлых, что он перехватил одной рукой, как будто они ничего не весили. Его шаги стучали по лестнице, уверенные и твёрдые, и он придержал дверь подъезда, рубашка — тёмная, гладкая — натянулась на плечах. Новый замок щёлкнул под её ключом, маленьким и серебристым, и они вошли, встреченные теплом её квартиры — запахом старых обоев, её шампуня, вчерашнего дождя. Алиса бросила сумку на диван, продавленный и уютный, и повернулась к нему, волосы — мягкие волны, что растрепались за день, — качнулись. — Я переоденусь, — сказала она, голос тихий, но твёрдый, с лёгкой улыбкой, что пряталась в уголках губ. — Ты пока разберись с продуктами. — Она махнула рукой в сторону кухни и ушла в свою комнату, дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Кирилл хмыкнул, ухмылка стала шире, довольной, как у зверя, что знал своё место. Он прошёл на кухню, пакеты стукнули о маленький шаткий стол, и он начал выкладывать продукты: красный перец, блестящий и гладкий, куриное филе, холодное и влажное, пачку спагетти, что шуршала в пластике, сливки и оливковое масло. Его движения были быстрыми, небрежными, но точными, и он взял нож — старый, с потёртой ручкой, — начав резать перец, оставляя тонкие полоски на доске, что пахла луком и временем. Алиса в комнате стянула платье, бросила его на стул и надела домашнее — мягкие штаны и футболку, что пахли стиральным порошком. У зеркала — маленького, с потёртой рамой — она смыла макияж ватным диском, смоченным водой, убирая тушь и блеск, и расчесала волосы, мягкие пряди легли на плечи. Она выдохнула, напряжение дня ушло, оставив её лёгкой, почти невесомой. В дверь постучали — резко, но коротко, как сигнал. Кирилл вытер руки о полотенце, старое и выцветшее, что висело у плиты, и пошёл открывать, шаги стучали по линолеуму, тяжёлые и живые. На пороге стоял парень — коренастый, с короткими тёмными волосами и шрамом над бровью, что блестел в свете лампы. Его кожаная куртка пахла бензином, и он держал пакет — бумажный, чуть помятый. — Босс, твоя сменка, — сказал он, голос хриплый, с лёгкой усмешкой, протягивая пакет. — Молодец, Серый, — ответил Кирилл, голос низкий, твёрдый, с тенью насмешки. Он взял пакет, не заглядывая внутрь, и кивнул. — Свободен. — Дверь закрылась, тихо, но резко, и он вернулся на кухню, бросив пакет на стул, что скрипнул под весом. Внутри лежали простые вещи — чёрная футболка, мягкие спортивные штаны, пара трусов, носки и полотенце, всё с лёгким запахом стирального порошка и его мира, резким и живым. Алиса вышла, её шаги были мягкими, почти неслышными, и остановилась в дверях кухни, глядя на него. Перец шипел на сковороде, аромат — острый, тёплый — наполнял воздух. Она заметила пакет, брови приподнялись, и она бросила на него взгляд, уголки губ дрогнули. — Это твоя сменка? — спросила она, голос тихий, с лёгкой насмешкой, что скрывала удивление. Он повернулся, нож замер в руке, и ухмыльнулся, довольный, как зверь, что поймал её взгляд. — Ага, малышка, — сказал он, голос хриплый, с тёплой насмешкой, что грела её против воли. — Как просила. Теперь буду домашний, не пугайся. — Он кивнул на сковороду, где перец подрумянился. — Поможешь с курицей, или мне всё самому? Она фыркнула, но шагнула к столу, взяла филе и начала резать, движения медленные, но точные, и тепло его слов — простых, но их — коснулось её, как пар от плиты. Кухня ожила — шаги, шипение масла, их дыхание, что смешалось в этом вечере, — и она чувствовала, как его присутствие, его сменка, его ужин становились частью её дома, глубже, чем она могла себе представить. Кухня наполнялась жизнью — шипение масла на сковороде, где подрумянивался перец, смешивалось с тихим стуком ножа, что резал филе под пальцами Алисы. Она стояла у стола, её движения были медленными, но точными, тонкие полоски курицы ложились на доску, блестящие и влажные, и аромат — острый, тёплый — поднимался к её лицу, мягкий, как дыхание этого вечера. Её домашняя футболка слегка задралась, когда она тянулась за солью, и волосы — мягкие, распущенные — падали на плечи, цепляясь за ткань. Кирилл бросил на неё короткий взгляд, его ухмылка дрогнула, довольная, как у зверя, что знал своё место, и он кивнул на сковороду. — Я переоденусь, малышка, — сказал он, голос низкий, хриплый, с тёплой насмешкой, что грела её против воли. — Не спали тут всё. Он взял пакет со стула, что скрипнул под его рукой, и ушёл в гостиную, шаги стучали по линолеуму, тяжёлые и живые. Алиса не обернулась, но услышала, как ткань шуршит, как он стягивает рубашку, и звук этот — тихий, но ощутимый — заставил её пальцы дрогнуть, нож чуть соскользнул, оставив неровный край на мясе. Она стиснула зубы, сосредоточившись на филе, и тепло — не от плиты, а от мысли о нём — поднялось к щекам, лёгкое, но настойчивое. Он вернулся через пару минут, и кухня словно сжалась под его присутствием. Чёрная футболка обтягивала его грудь, подчёркивая мускулы, что напрягались под кожей, твёрдые и живые, а спортивные штаны — тёмные, мягкие — сидели низко на бёдрах, открывая полоску кожи над поясом, где тень волосков вилась к низу. Его шаги были мягче без джинсов, но всё ещё твёрдыми, и он остановился у плиты, взяв ложку, чтобы помешивать перец, что шипел в масле. Запах его — лесной, с лёгкой ноткой её мыла, — смешался с ароматом ужина, густой и живой. Алиса подняла взгляд — коротко, украдкой, — и замерла, её глаза скользнули по нему, от плеч, что вырисовывались под футболкой, до бёдер, где ткань штанов обнимала его тело, небрежно, но красиво. Её сердце стукнуло, быстро, почти болезненно, и жар разлился по щекам, яркий и горячий, как пламя под сковородой. Ей понравилось — слишком сильно, слишком неожиданно, — как он выглядел, большой и тёплый, домашний, но всё ещё дикий, как зверь, что притаился в её кухне. Она отвернулась, опустив голову к филе, и продолжила резать, стараясь не выдать себя, но пальцы дрогнули, выдавая её смятение. Он заметил. Конечно, он заметил. Его взгляд — тёплый, с лёгким блеском, что вспыхивал в полумраке, — поймал её, и ухмылка стала шире, довольной, как у хищника, что почуял её слабость. — Что, малышка? — сказал он, голос низкий, хриплый, с насмешкой, что резала её, но грела. — Нравится мой вид? — Он повернулся к ней, ложка замерла в его руке, и свет лампы выхватил его лицо — резкие скулы, лёгкую щетину, что отливала серебром, — делая его ещё живее, ещё ближе. Она фыркнула, но звук был слабым, почти шёпотом, и её щёки вспыхнули сильнее, жар поднялся к ушам, как пар от кипящей воды. — Мечтай, — выдавила она, голос твёрдый, но дрожащий, и отвернулась к столу, подцепляя курицу, чтобы бросить её на сковороду. Её движения стали резче, нож стукнул о доску, и она ненавидела себя за это смущение, за то, что он видел её, как открытую книгу, но тепло его взгляда — тёплое, ласковое — коснулось её спины, как солнце, что пробивалось сквозь февральский холод. Он хмыкнул, звук был коротким, хриплым, как шорох листвы, и вернулся к сковороде, добавляя сливки, что зашипели, смешиваясь с перцем. — Мечтаю, малышка, мечтаю, — сказал он, голос стал ниже, с тенью смеха, что грела её против воли. Курица упала на сковороду, шипя и подрумяниваясь, и кухня ожила ещё сильнее — их шаги, их дыхание, их взгляды, что пересекались в этом танце, — и она чувствовала, как его присутствие, его новый вид, его тепло становились частью её дома, глубже, чем она могла себе позволить признать. Кухня гудела теплом и жизнью — шипение сковороды, где курица с перцем подрумянивались в сливках, смешивалось с тихим бульканьем кастрюли, где спагетти варились в кипящей воде. Аромат — острый, сливочный, с ноткой оливкового масла — наполнял воздух, густой и домашний, как дыхание этого вечера. Алиса стояла у стола, её нож отложен, и она помешивала соус деревянной ложкой, что слегка нагрелась в её руке. Кирилл, в своей чёрной футболке, что обтягивала его грудь, и спортивных штанах, что сидели низко на бёдрах, добавил щепотку соли в кастрюлю, его движения были небрежными, но точными, как будто он делал это тысячу раз. Он шагнул ближе, его плечо коснулось её, тёплое и твёрдое, и протянул руку за перечницей, что стояла у её локтя. — Дай-ка, малышка, — сказал он, голос низкий, хриплый, с тёплой насмешкой, и его пальцы — длинные, сильные — слегка задели её руку, тёплые, как пар от плиты. Она вздрогнула, но не отстранилась, протянув ему перечницу с лёгкой улыбкой, что пряталась в уголках губ. — Не переборщи, — буркнула она, голос тихий, но с тенью смеха, и он ухмыльнулся, посыпав соус чёрным перцем, что закружился в сливках, как тёмные звёзды. Он наклонился к сковороде, вдохнул аромат и кивнул ей, довольный, как зверь, что поймал добычу. — Пробуй, — сказал он, зачерпнув ложку соуса и поднеся к её губам, его взгляд — тёплый, с лёгким блеском — поймал её. Она закатила глаза, но подалась вперёд, губы коснулись ложки, и вкус — сливочный, острый, живой — растёкся по языку. — Нормально, — сказала она, голос мягкий, и щёки чуть порозовели, когда она заметила, как он смотрит, довольный и чуть ближе, чем нужно. Он хмыкнул, отложил ложку и слил спагетти, пар поднялся к его лицу, влажный и горячий, а она выключила плиту, их руки случайно пересеклись над столом, тёплые и быстрые. Готовка закончилась быстро — спагетти легли на тарелки, белые и дымящиеся, соус сверху блестел, густой и аппетитный. Они сели за маленький шаткий стол, его колено слегка коснулось её под столешницей, тёплое и живое, и тишина упала, мягкая, но полная их присутствия. Алиса подцепила вилкой пасту, поднесла ко рту и проглотила, тепло растеклось по телу, уютное, как этот вечер. — Вкусно, — сказала она тихо, бросив на него взгляд, и уголки губ дрогнули в улыбке, что уже не пряталась. Он ухмыльнулся, вилка замерла в его руке, и он кивнул, довольный, как хищник, что накормил свою стаю. — Я же говорил, малышка, — ответил он, голос хриплый, с тёплой насмешкой, и подвинул ей тарелку ближе, как будто боялся, что она не доест. Она фыркнула, но взяла ещё, и их взгляды пересеклись — коротко, но ярко, как искры над костром. Он протянул руку, его пальцы коснулись её щеки, убирая каплю соуса, что упала с вилки, тёплые и мягкие, и её щёки вспыхнули, но она не отвернулась, только хмыкнула, скрывая смущение. — Ешь аккуратнее, — сказал он, голос стал ниже, с тенью смеха, и убрал руку, но тепло его пальцев осталось на её коже, как отпечаток. Она закатила глаза, но улыбнулась шире, подцепляя ещё пасту, и их колени снова коснулись под столом, случайно, но не совсем. Ужин был простым — спагетти, соус, их шаги в кухне, — но милым, живым, как этот вечер, что стал их общим, и она чувствовала, как его тепло — его забота, его взгляд — оседает в ней, мягкое и глубокое, как ночь за окном. Ужин закончился, тарелки опустели, оставив на столе лишь слабый аромат сливок и перца, что растворялся в тёплом воздухе кухни. Кирилл встал, его стул скрипнул, освобождаясь от веса, и собрал посуду одним движением — вилки звякнули о тарелки, соус оставил липкие следы на керамике. Он бросил всё в раковину с лёгким звоном, футболка — чёрная, обтягивающая его грудь — натянулась на плечах, а спортивные штаны сидели низко на бёдрах, мягкие и тёмные. — Ты готовишь, я мою, — сказал он, голос низкий, твёрдый, но с тёплой ноткой, что грела её против воли, и открыл кран, вода зашумела, горячая и живая. Алиса сидела за столом, её пальцы теребили край футболки — домашней, мягкой, что пахла стиральным порошком, — и она смотрела на него, как он стоит у раковины, большой и тёплый, его руки — сильные, с длинными пальцами — двигались уверенно, смывая остатки соуса. Она фыркнула, голос её был тихим, но с лёгкой насмешкой, что цеплялась за её усталость. — Ты готовишь большую часть, а теперь ещё и посуду моешь, — начала она, бубня себе под нос, как шёпот ветра за окном. — Скоро скажешь, что и квартиру убирать будешь, а мне только есть останется. — Она хмыкнула, уголки губ дрогнули, но в голосе была тень недовольства, мягкая, почти уютная. Он повернулся к ней, вода капала с его рук, блестящая и тёплая, и ухмыльнулся, довольный, как зверь, что поймал её взгляд. — А что, малышка, хочешь, чтобы я и полы драил? — сказал он, голос хриплый, с насмешкой, что резала её, но грела. Он вытер руки о полотенце — старое, выцветшее, что висело у плиты, — и шагнул к ней, его колено слегка коснулось её стула. — Давай, иди мойся и спать. Устала ведь. Она закатила глаза, но встала, стул скрипнул, и тепло его слов — твёрдых, но ласковых — коснулось её, как пар от воды, что всё ещё шумела в раковине. — Ладно, — буркнула она, голос тихий, с лёгкой улыбкой, что пряталась в уголках губ, и ушла в ванную, её шаги были мягкими, почти неслышными по линолеуму. Ванная встретила её холодом плитки и запахом мыла, что висел в воздухе, влажный и свежий. Она включила душ, вода зашумела, горячая и живая, пар поднялся к потолку, заволакивая зеркало дымкой. Алиса стянула футболку и штаны, бросила их на полку, и шагнула под струи, тепло обняло её кожу, смывая усталость дня. Она взяла шампунь, но банка — скользкая, мокрая — выскользнула из рук, рухнула на пол с громким стуком, и она вскрикнула, коротко, но резко, инстинкт вырвался из горла, когда она поскользнулась, хватаясь за шторку. Дверь распахнулась мгновенно, с грохотом, что эхом отскочил от стен, и Кирилл влетел внутрь, его шаги были быстрыми, тяжёлыми, как удар. Он застыл в проёме, футболка обтянула его грудь, дыхание сбилось, и его взгляд — тёплый, с лёгким блеском — упёрся в неё. Она стояла под душем, голая, вода стекала по коже, блестящая и горячая, и успела схватить шторку, прикрывшись ею, тонкая ткань прилипла к телу, мокрая и прозрачная. Её щёки вспыхнули, жар разлился по лицу, яркий и горячий, как пар, что клубился вокруг, и она замерла, глаза — светлые, с искрами — расширились, потерянные, но живые. Он тоже замер, его рука всё ещё лежала на ручке двери, пальцы сжались, твёрдые и белые, и воздух стал густым, тяжёлым, как перед грозой. Его взгляд скользнул по ней — коротко, но жадно, — и он сглотнул, горло дёрнулось, выдавая его смятение. — Ты в порядке, малышка? — сказал он наконец, голос низкий, хриплый, с тенью тревоги, что пробивалась сквозь его твёрдость. Он шагнул назад, медленно, но не отвернулся, ухмылка дрогнула на губах, неловкая, но тёплая. — Да, — выдавила она, голос слабый, дрожащий, и шторка задрожала в её руках, мокрая и холодная. — Выйди, блин! — Она стиснула зубы, жар на щеках стал невыносимым, и она ненавидела себя за этот вскрик, за эту неловкость, но его взгляд — тёплый, ласковый, чуть дикий — коснулся её, как солнце, что пробивалось сквозь пар. Он хмыкнул, звук был коротким, хриплым, и отступил, закрывая дверь за собой, тихо, но твёрдо. — Не падай там, малышка, — бросил он через щель, голос стал ниже, с тёплой насмешкой, что грела её против воли, и дверь щёлкнула, оставляя её одну. Она выдохнула, шторка упала из рук, и вода снова обняла её, горячая и живая, но тепло его взгляда — его тревоги, его присутствия — осталось на её коже, как отпечаток, что не смывался. Вода в душе лилась горячими струями, обволакивая Алису, как пар, что поднимался к потолку, густой и влажный. Она стояла под душем, шторка лежала на полу, мокрая и холодная, и её сердце всё ещё колотилось, быстро, почти болезненно, от той неловкой сцены, что только что разыгралась. Щёки горели, жар не уходил, и она стиснула зубы, мысленно ругая себя. *Как глупо, блин, — думала она, — уронить шампунь, вскрикнуть, как дура, и дать ему ворваться сюда.* Его взгляд — тёплый, жадный, застывший в дверях — мелькал перед глазами, и она ненавидела себя за это смущение, за то, как её тело дрогнуло под этим взглядом, голое и уязвимое. *Он заметил, конечно, заметил, этот самодовольный…* Она вздохнула, взяла шампунь — теперь крепче, — и начала мыть голову, пена стекала по плечам, смывая день, но не его тень, что осталась в ней. Она закончила быстро, выключила воду, и пар осел на зеркале, скрывая её лицо — раскрасневшееся, с каплями воды на ресницах. Алиса вытерлась полотенцем, мягким и чуть влажным, и надела пижаму — старую, но уютную, с короткими шортами и футболкой, что пахли лавандой от стирального порошка. Волосы она оставила влажными, мягкие пряди прилипли к шее, и вышла из ванной, шаги её были тихими, почти неслышными, а щёки всё ещё пылали, выдавая её смятение. В комнате было прохладно, свет лампы — мягкий, жёлтый — падал на кровать, продавленную и знакомую. Она прошла к столу, слегка надувшись, её брови хмурились, пока она прибиралась — собирала конспекты, что валялись в беспорядке, листки шуршали под пальцами, и укладывала их в стопку, аккуратную, но усталую. Сумка на завтра стояла у стула, потёртая и тяжёлая, и она закинула туда учебники, движения были резкими, как будто она вымещала на них своё смущение. Вода в ванной зашумела снова — Кирилл пошёл мыться, и она слышала, как струи бьют по плитке, глухо и ровно, как его шаги в её жизни. Он вышел через десять минут, и она уже лежала в кровати, натянув одеяло до подбородка, её тело было тёплым, но напряжённым, глаза закрыты, но не спали. Дверь скрипнула, и он вошёл — в одних спортивных штанах, тёмных и мягких, что сидели низко на бёдрах, его грудь — широкая, с тонкими шрамами — блестела от капель воды, что он не вытер. Волосы были влажными, растрёпанными, и он шагнул к кровати, его шаги были мягкими, но твёрдыми, как ритм этого вечера. Одеяло дрогнуло, когда он нырнул к ней, матрас прогнулся под его весом, тёплым и живым, и она открыла глаза, фыркнув, её голос был тихим, но бубнящим. — Серьёзно? — сказала она, пытаясь отодвинуться, её локоть упёрся в подушку, но кровать была узкой, и места не хватало. — Иди на диван, там твоя ночь. — Она толкнула его плечо, слабо, но упрямо, и её щёки снова вспыхнули, когда его кожа — горячая, влажная — коснулась её пальцев. Он хохотнул — коротко, хрипло, звук был как шорох листвы после дождя, и его руки — сильные, тёплые — сгребли её, притянув ближе, к его груди, что пахла мылом и чем-то звериным. — Не-а, малышка, — сказал он, голос низкий, с тёплой насмешкой, что грела её против воли. — Тут теплее. — Его дыхание коснулось её шеи, горячее и живое, и она замерла, её тело напряглось, но не оттолкнуло, а его рука легла на её талию, твёрдая, но ласковая, как якорем, что держал её в этой ночи. Алиса лежала в кровати, её тело было тёплым под одеялом, но напряжённым, глаза открыты, глядя в потолок, где тени от фонаря за окном рисовали слабые узоры. Сон не шёл — её мысли кружились, быстрые и колючие, как ветер, что шуршал за стеклом. Она всё ещё чувствовала жар на щеках от той сцены в душе, его взгляд — тёплый, жадный, застывший в дверях, — и это смущение, что не отпускало её, как липкий след соуса на пальцах. Рядом был Кирилл, его большое тело заняло половину узкой кровати, матрас прогнулся под его весом, и тепло его кожи — горячее, влажное от душа — пробивалось к ней сквозь ткань. Он лежал в одних спортивных штанах, тёмных и мягких, что сидели низко на бёдрах, и его грудь — широкая, с тонкими шрамами — поднималась и опускалась в ровном ритме, но он не спал, она чувствовала это по его дыханию, слишком живому, слишком близкому. Он шевельнулся, его рука — сильная, тёплая — скользнула к ней, обнимая за талию, и сгребла её ближе, к его груди, что пахла мылом и чем-то звериным. Она фыркнула, её локоть упёрся в подушку, пытаясь отодвинуться, но кровать была тесной, и его тепло — его тело — не отпускало. — Кирилл, блин, — пробубнила она, голос тихий, но резкий, с тенью раздражения, что цеплялась за её нервы. — Хватит меня тискать, я спать хочу. — Она толкнула его плечо, слабо, но упрямо, её пальцы коснулись его кожи, горячей и живой, и жар снова поднялся к щекам, выдавая её смятение. Он хохотнул — коротко, хрипло, звук был как шорох листвы после дождя, и его рука не убралась, а сжала её талию чуть сильнее, твёрдая, но ласковая. — А я тебя спать укладываю, малышка, — сказал он, голос низкий, хриплый, с тёплой насмешкой, что грела её против воли. Его дыхание коснулось её шеи, горячее и мягкое, и он подтянул её ещё ближе, её спина прижалась к его груди, тёплой и твёрдой, как стена, что не давала уйти. Его пальцы — длинные, сильные — скользнули под край её футболки, тёплые и чуть шершавые, поглаживая кожу на талии, и она вздрогнула, её тело напряглось, но не оттолкнуло. — Ты невыносимый, — буркнула она, голос стал тише, но бубнящим, как шёпот ветра за окном. Она попыталась вывернуться, её ноги задели его под одеялом, мягкие шорты пижамы цеплялись за ткань его штанов, но он только хмыкнул, его рука переместилась выше, обнимая её под рёбрами, и прижал её к себе, как будто она была его добычей, что не уйдёт. — Серьёзно, отвали, — добавила она, но голос дрогнул, выдавая тень улыбки, что пряталась в уголках губ, и она ненавидела себя за это тепло, что растекалось по ней от его рук, от его смеха. Он наклонился ближе, его губы коснулись её уха, тёплые и мягкие, и шёпот его был низким, почти рычащим. — Не отвалю, малышка, — сказал он, и его хохот стал тише, но глубже, как рокот далёкого грома. — Ты тёплая, мне нравится. — Его другая рука скользнула к её бедру, твёрдая, но ласковая, и он слегка сжал его, играя, как зверь, что знал её слабость. Она фыркнула громче, но тело её расслабилось, почти против воли, и его тепло — его объятия, его насмешка — держало её, как якорем в этой ночи, где сон всё ещё не шёл, а он был слишком близко, слишком живым. Кровать скрипела под их движениями, узкая и продавленная, а тени от фонаря за окном дрожали на стенах, мягкие и живые, как этот вечер, что не отпускал их. Алиса лежала, её тело напряглось под одеялом, глаза открыты, глядя в потолок, где сон всё ещё не находил её, а мысли кружились, колючие и быстрые, как ветер за стеклом. Кирилл был рядом, его тепло — горячее, живое — пробивалось к ней, его спортивные штаны сидели низко на бёдрах, а грудь — широкая, с тонкими шрамами — поднималась в ровном ритме. Его рука — сильная, тёплая — лежала на её талии, притягивая её к себе, и она фыркала, пытаясь отодвинуться, но он не отпускал, его пальцы сжимали её, твёрдые, но ласковые. Он хмыкнул, звук был коротким, хриплым, и вдруг его рука скользнула выше, под её футболку, тёплые пальцы защекотали кожу на рёбрах, быстрые и лёгкие, как перья. Она взвизгнула, резко, но тихо, её тело дёрнулось, и смех вырвался из горла, звонкий и невольный. — Кирилл, прекрати! — выдавила она, голос дрожал от смеха, и она попыталась вывернуться, её локоть упёрся в подушку, но он только хохотнул, его другая рука поймала её бедро, сжимая его, играя, как зверь, что дразнил добычу. — Не-а, малышка, — сказал он, голос низкий, хриплый, с тёплой насмешкой, что грела её против воли, и его пальцы снова защекотали её, теперь под мышкой, тёплые и настойчивые. Она захохотала громче, её ноги задёргались под одеялом, шорты пижамы смялись, и она толкнула его в грудь, слабо, но яростно, её ладони упёрлись в его кожу, горячую и живую. — Ты псих! — выкрикнула она, смех мешался с её словами, и щёки вспыхнули, жар разлился по лицу, яркий и горячий. Он не остановился, его руки сгребли её ближе, твёрдые, но мягкие, и он чмокнул её в шею, громко, с лёгким причмокиванием, тёплые губы оставили влажный след на коже. Она взвизгнула снова, её тело извивалось, пытаясь вырваться, но смех душив её, звонкий и живой, и она ненавидела себя за это, за то, как ей нравилось его тепло, его игра. — Кирилл, блин, хватит! — выдавила она, но голос стал слабее, дрожащий от хохота, и он чмокнул её ещё раз, теперь в щёку, его щетина слегка уколола кожу, тёплая и шершавая. Она хохотала, задыхаясь, её руки упёрлись в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее, больше, и его смех — хриплый, глубокий — смешался с её, как шорох листвы с ветром. Наконец, он остановился, его руки замерли, обнимая её, и он навис над ней, его тело — большое, тёплое — прижало её к матрасу, твёрдое, но не тяжёлое. Его лицо было близко, глаза — тёплые, с лёгким блеском — поймали её взгляд, и ухмылка дрогнула, сменившись чем-то мягким, почти ласковым. Её смех затих, дыхание сбилось, и она смотрела на него, смущённая, раскрасневшаяся, её щёки горели, но глаза блестели, живые и яркие. Он наклонился ниже, его дыхание коснулось её губ, горячее и живое, и поцеловал её — твёрдо, но мягко, его губы были тёплыми, с лёгким вкусом воды от душа. Она замерла, её руки всё ещё лежали на его плечах, но не отталкивали, а сердце стукнуло, быстро, почти болезненно. Ей понравилось — слишком сильно, слишком неожиданно, — тепло его губ, его близость, его сила, что держала её, и она ответила, слабо, но жадно, её губы дрогнули под его, впуская его ближе. Он углубил поцелуй, медленно, властно, его рука скользнула к её затылку, тёплая и сильная, и воздух стал гуще, как перед грозой. Он отстранился первым, его дыхание было неровным, горячим, коснулось её лица, и она открыла глаза, её щёки пылали, а взгляд был потерянным, но живым. — Вот так, малышка, — прошептал он, голос хриплый, мягкий, с тенью насмешки, что грела её, и его лоб коснулся её, тёплый и чуть влажный. Она фыркнула, слабо, но не отодвинулась, её руки соскользнули с его плеч, и тепло его тела — его поцелуя, его игры — осталось в ней, глубокое и мягкое, как ночь, что укрывала их. Воздух в комнате стал гуще, тёплым и живым, как дыхание, что смешалось между ними после поцелуя. Алиса лежала под ним, её тело было мягким, но напряжённым, сердце колотилось, быстро и горячо, а щёки горели, выдавая её смущение, что цеплялось за неё, как тень. Кирилл всё ещё нависал над ней, его большое тело — тёплое, сильное — прижимало её к матрасу, но не давило, а укрывало, как одеяло, что не хотелось сбрасывать. Его глаза — тёплые, с лёгким блеском — смотрели на неё, мягкие, но дикие, и ухмылка дрогнула на его губах, довольная, но ласковая, как будто он знал, что она не уйдёт. Он наклонился ниже, его дыхание — горячее, чуть неровное — коснулось её шеи, и губы мягко прошлись по коже, чуть ниже уха, тёплые и лёгкие, оставляя за собой дрожь, что пробежала по её спине. Она вздрогнула, её пальцы сжали одеяло, но не оттолкнули, и тепло его губ — мягкое, живое — растеклось по ней, как капля мёда на языке. Ей нравилось — слишком сильно, слишком тихо, — и она стиснула зубы, пытаясь скрыть это, но её дыхание сбилось, выдавая её, как шорох листвы на ветру. Его рука — сильная, тёплая — скользнула к её талии, пальцы прошлись по коже под футболкой, лёгкие, но настойчивые, поглаживая её бок, твёрдые подушечки оставляли тепло там, где касались. Она выдохнула, коротко, почти шёпотом, и её тело расслабилось, невольно поддаваясь ему, как трава под ветром. Он чмокнул её в ключицу, тихо, с лёгким причмокиванием, и его щетина — шершавая, тёплая — слегка уколола кожу, заставив её губы дрогнуть в тени улыбки. — Кирилл… — пробормотала она, голос слабый, дрожащий, но в нём не было протеста, только тепло, что она не могла спрятать. Он хмыкнул, звук был низким, хриплым, и его губы снова коснулись её шеи, чуть ниже, там, где пульс бился быстро, как птица в клетке. Его рука поднялась выше, пальцы прошлись по её рёбрам, мягко, но уверенно, и он слегка сжал её, играя, как зверь, что знал её слабость. Она вздрогнула снова, её бедро коснулось его под одеялом, мягкие шорты пижамы смялись, и тепло его кожи — горячей, живой — пробилось к ней, как солнце сквозь февральский холод. Ей нравилось — его ласки, его близость, его твёрдость, что была мягкой только для неё, — и она не отстранилась, её рука медленно легла на его плечо, тёплое и твёрдое, пальцы сжали его, слабо, но жадно. Он поднял голову, его взгляд поймал её, глаза блестели в полумраке, и он наклонился ближе, его лоб коснулся её, тёплый и чуть влажный. Его другая рука скользнула к её бедру, поглаживая его через ткань шорт, тёплая и ласковая, и он чмокнул её в уголок губ, тихо, почти невесомо, как обещание, что не нуждалось в словах. — Моя малышка, — прошептал он, голос хриплый, мягкий, с тенью насмешки, что грела её, и его дыхание смешалось с её, горячим и живым. Она фыркнула, слабо, но не отвернулась, её щёки пылали, а тело расслабилось под его руками, тёплыми и сильными, что держали её, как что-то своё. Тепло его ласк — мягких, но настойчивых — растекалось по ней, глубокое и уютное, и она чувствовала, как его присутствие, его прикосновения, его шёпот становились частью этой ночи, ближе, чем она могла себе позволить признать. Ночь укутывала их мягкой тишиной, только слабый шорох ветра за окном да скрип кровати нарушали её, живые и тёплые, как их дыхание, что смешалось в этом тесном пространстве. Алиса лежала под Кириллом, её тело было мягким, податливым, но сердце колотилось, быстро и горячо, от его близости, от его ласк, что оставляли тепло там, где касались. Он нависал над ней, его грудь — широкая, с тонкими шрамами — поднималась неровно, спортивные штаны сидели низко на бёдрах, и его взгляд — тёплый, с лёгким блеском — держал её, мягкий, но дикий, как зверь, что знал её слабость. Его рука — сильная, тёплая — скользнула под её футболку, пальцы прошлись по коже живота, лёгкие, но настойчивые, и поднялись выше, к груди, обхватывая её мягко, но уверенно. Она выдохнула, коротко, почти шёпотом, её тело дрогнуло под его касанием, и тепло — живое, глубокое — растеклось по ней, от его пальцев, что сжали её грудь, твёрдые подушечки коснулись соска, играя с ним, медленно и ласково. Её дыхание сбилось, губы приоткрылись, и она стиснула одеяло, но не отстранилась, её бедро прижалось к его, мягкие шорты пижамы смялись под его ногой. — Кирилл… — пробормотала она, голос слабый, дрожащий, но в нём не было протеста, только тепло, что она не могла спрятать. Он хмыкнул, звук был низким, хриплым, и его другая рука скользнула к её бедру, пальцы прошлись по коже, тёплые и шершавые, и нырнули под край шорт, мягко, но решительно. Она вздрогнула, её ноги напряглись, но раздвинулись чуть шире, невольно, поддаваясь ему, и его рука нашла её киску, тёплую и влажную, пальцы коснулись её, лёгкие, но точные, поглаживая медленно, чувствуя её. Её дыхание стало громче, прерывистым, и тепло его ласк — нежных, но настойчивых — закрутилось в ней, как спираль, что поднималась от низа живота. Он наклонился ближе, его губы коснулись её шеи, тёплые и мягкие, оставляя лёгкий след, пока его пальцы двигались, мягко, но ритмично, помогая ей, зная её. Она выгнулась, слабо, но жадно, её рука сжала его плечо, твёрдое и горячее, и тихий стон вырвался из горла, живой и невольный. Ей нравилось — его тепло, его руки, его близость, что вела её к краю, — и она не сопротивлялась, отдаваясь этому, её тело дрожало, мягкое и открытое под ним. Он ускорил движения, его пальцы — тёплые, сильные — нашли нужный ритм, и она задохнулась, её бедра дрогнули, сжимаясь вокруг его руки, и тепло внутри неё лопнуло, яркое и горячее, как искры над костром. Она кончила, тихо, но сильно, её дыхание сбилось, тело расслабилось под ним, мягкое и тёплое, и она выдохнула, её щёки пылали, а глаза — светлые, с искрами — закрылись, потерянные, но живые. Он убрал руку, медленно, его пальцы скользнули по её бедру, тёплые и влажные, и натянул её шорты обратно, мягко, но твёрдо, поправляя ткань на её теле. Она лежала, всё ещё дрожа, её грудь поднималась быстро, и он наклонился, чмокнув её в лоб, тёплые губы оставили лёгкий след на коже. — Спи, малышка, — сказал он, голос низкий, хриплый, с тенью насмешки, что грела её, и его рука — сильная, ласковая — легла на её талию, притягивая её к себе. Она фыркнула, слабо, её щёки всё ещё горели, но тело расслабилось, мягкое и уютное под его теплом. Его грудь прижалась к её спине, тёплая и живая, и она чувствовала, как его дыхание — ровное, горячее — коснулось её шеи, убаюкивая её. Тепло его ласк — нежных, но сильных — осталось в ней, глубокое и мягкое, как ночь, что укрывала их, и она закрыла глаза, позволяя ему держать её, ближе, чем она могла себе позволить признать.