Часть 10

Утро вторника прокралось в её комнату серым светом, что сочился сквозь шторы, бледным и холодным, как февральский ветер, что шуршал за окном, теребя голые ветки. Кровать была тёплой, продавленной, одеяло — мягкое, с запахом её сна и его кожи — укрывало её, как кокон, что не хотелось покидать. Алиса лежала, свернувшись клубком, её ноги поджаты к груди, а волосы — мягкие, чуть влажные от вчерашнего душа — спутались на подушке, каштановые пряди цеплялись за ткань пижамы. Рядом было пусто, Кирилл уже встал — она слышала его шаги на кухне, тихие, но твёрдые, и звон кружки, что стукнула о стол, — но его тепло всё ещё чувствовалось в простынях, горячее и живое, как отпечаток, что не смывался. Будильник на телефоне загудел, резкий и настойчивый, его писк резал тишину, как нож, и она поморщилась, её рука — маленькая, сонная — высунулась из-под одеяла, шаря по тумбочке. Пальцы нащупали холодный экран, выключили звук, и она выдохнула, пряча руку обратно, глубже в тепло. Глаза — светлые, с золотыми искрами, что тлели в глубине, — открылись медленно, но тут же закрылись, веки тяжёлые, как камни. — Не хочу, — пробормотала она, голос хриплый, сонный, с тенью каприза, что цеплялась за её усталость. — В колледж не пойду. — Она натянула одеяло выше, до подбородка, и зарылась в него, нос уткнулся в ткань, мягкую и уютную, как щит от утра. Кирилл вошёл в комнату, его шаги стучали по линолеуму, мягкие, но уверенные, и кровать скрипнула, когда он сел на край, его вес прогнул матрас. Он был в своей чёрной футболке, что обтягивала грудь, и спортивных штанах, что сидели низко на бёдрах, волосы растрёпаны, а в руках — кружка с кофе, розовая, с клубничками, что пахла горячим и живым. — Вставай, малышка, — сказал он, голос низкий, хриплый, с тёплой насмешкой, что грела её против воли. — Пары ждут. — Он потянул одеяло вниз, слегка, его пальцы — длинные, сильные — коснулись её плеча, тёплые и твёрдые. Она фыркнула, звук был слабым, но упрямым, и сжалась сильнее, зарываясь в одеяло, как котёнок в нору. — Не пойду, — буркнула она, голос глушился тканью, и её ноги подтянулись ближе, пижамные шорты смялись под одеялом. — Холодно, спать хочу. Оставь меня. — Она отвернулась, её лицо уткнулось в подушку, и тепло его руки — его близости — коснулось её, но она не поддалась, цепляясь за сон, как за спасение. Он хмыкнул, коротко, хрипло, и поставил кружку на тумбочку, звук был тихим, но резким в этой утренней тишине. — Лентяйка, — сказал он, голос стал ниже, с тенью смеха, и его рука скользнула к её талии, тёплая и ласковая, слегка сжимая её через одеяло. Она дёрнулась, слабо, но осталась лежать, её дыхание было тёплым, сонным, и она начала просыпаться, медленно, как цветок под первым солнцем. И тут её накрыло — воспоминания прошлой ночи хлынули в голову, яркие и горячие, как пар от душа. Его руки — тёплые, сильные — на её груди, его пальцы, что гладили её киску, мягко, но настойчиво, его дыхание на её шее, его поцелуй, что оставил вкус на её губах. Её щёки вспыхнули, жар разлился по лицу, яркий и быстрый, как пламя, и она зарылась в одеяло ещё глубже, натянув его до глаз, её нос уткнулся в ткань, а сердце стукнуло, быстро, почти болезненно. *Блин, как стыдно, — подумала она, её мысли закружились, колючие и живые. — Он это делал, я это позволила, и мне… нравилось.* Она сглотнула, горло сжалось, и тепло той ночи — его ласк, его близости — ожило в ней, глубокое и мягкое, как его шёпот в темноте. — Эй, малышка, ты чего? — сказал он, голос хриплый, с тёплой насмешкой, и его рука потянула одеяло вниз, сильнее, открывая её лицо — раскрасневшееся, с глазами, что блестели от смущения. Он наклонился ближе, его дыхание — горячее, с запахом кофе — коснулось её щеки, и ухмылка стала шире, довольной, как у зверя, что почуял её слабость. — Вспомнила что-то интересное? Она стиснула зубы, её взгляд метнулся к нему, острый, но потерянный, и она толкнула его в плечо, слабо, но яростно. — Отвали, — буркнула она, голос дрожал, выдавая её смятение, и натянула одеяло обратно, прячась в него, как в крепость. Но тепло его смеха — его присутствия, его вчерашней нежности — пробилось к ней, мягкое и живое, и она ненавидела себя за то, как ей это нравилось, даже сквозь её стыд. Утро вторника лежало на комнате серым светом, холодным и упрямым, но кровать была тёплой, мягкой, как убежище, что не хотелось покидать. Алиса свернулась под одеялом, ноги поджаты, волосы — спутанные, каштановые — цеплялись за подушку. Кирилл сидел рядом, его вес гнул матрас, и он тянул одеяло, пытаясь её вытащить, его пальцы — тёплые, сильные — сжимали ткань. — Вставай, малышка, — сказал он, голос низкий, с насмешкой, что грела её против воли. — Пары не ждут. Она вырвала одеяло из его рук, натянув его до подбородка, и фыркнула, упрямо, как котёнок, что не сдаётся. — Не пойду, — буркнула она, голос хриплый, сонный, с раздражением, что цеплялось за её лень. — Отстань, я серьёзно. — Она извернулась, толкнув его локтем, и он хохотнул, отступая, его ухмылка сверкнула в полумраке. — Ладно, как хочешь, — сказал он, поднимая руки, и ушёл на кухню, шаги стучали по линолеуму, оставляя её с её упрямством. Она полежала ещё, но тяжесть внизу живота кольнула, знакомая и слабая, и она нахмурилась, отбросив одеяло. Встав, она побрела в ванную, шаги тяжёлые, сонные, пижама смялась на бёдрах. Ванная встретила её холодом плитки, дверь щёлкнула за ней, и она стянула шорты, проверяя. Пятно — маленькое, красное — подтвердило её догадку, и она скривилась. — Ну класс, — пробормотала она, голос резкий, и потянулась к полке, роясь в баночках и коробках. Ничего. Ящик тоже был пуст — ни прокладок, ни тампонов. Её брови взлетели, дыхание стало громче, и злость закрутилась в груди, горячая и быстрая. — Да что за хрень! — выкрикнула она, голос сорвался, громкий и злой, отскочив от стен. — Блядь, всё кончилось, просто зашибись! — Она хлопнула ладонью по полке, пустая коробка стукнула о пол, и щёки вспыхнули от ярости, что вырвалась наружу, как пар. На кухне шаги Кирилла замерли, кружка звякнула о стол, и он появился в дверях ванной, высокий и тёмный, футболка обтянула грудь, а взгляд — тёплый, но настороженный — поймал её. — Ты чего орёшь, малышка? — сказал он, голос низкий, с лёгкой насмешкой, но в нём была тень тревоги. Он шагнул ближе, прислонившись к косяку, и скрестил руки, его брови приподнялись, ожидая ответа. Она повернулась к нему, волосы растрепались, глаза горели, и стиснула зубы, её голос стал тише, но резче. — Прокладок нет, вот чего, — буркнула она, махнув рукой на пустую полку. — Идеальное утро, просто супер. — Она фыркнула, скрестив руки, и жар на щеках смешался с её злостью, живой и острой, как этот вторник, что начался так паршиво. Ванная была холодной, плитка леденила босые ноги, а воздух пах мылом и её злостью, что висела в нём, острая и живая. Алиса стояла у раковины, скрестив руки, её пижама — мятая, с короткими шортами — задралась на бёдрах, а волосы растрепались, каштановые пряди падали на лицо, раскрасневшееся от раздражения. Пустая полка над раковиной смотрела на неё, как насмешка, и она фыркала, её дыхание было громким, яростным, как пар, что поднимался от её слов. Кирилл стоял в дверях, он хмыкнул, уголки губ дрогнули, но вместо подколки он вдруг обнял её — твёрдо, но ласково, его руки — сильные, тёплые — легли на её талию, притягивая к себе. Её лицо уткнулось в его грудь, тёплую и живую, пахнущую мылом и кофе, и она замерла, её злость споткнулась о его тепло, как волна о берег. — Сейчас сгоняю, солнце, не кипятись, — сказал он, голос стал мягче, но насмешка никуда не делась, и его пальцы слегка сжали её бока, тёплые и твёрдые, успокаивая её. Он отстранился, глядя сверху вниз, его глаза блестели, и добавил: — Что именно взять? Она выдохнула, её щёки всё ещё пылали, и пробубнила, голос тихий, но резкий: — Прокладки… с крылышками, ночные, чтоб нормально было. — Она отвела взгляд, пальцы теребили край футболки, и жар поднялся выше, к ушам, когда она добавила, почти шёпотом: — Хотя лучше тампоны, удобнее. — Её голос дрогнул, выдавая смущение, что цеплялось за её слова, как тень. Он замер на секунду, его брови приподнялись, и ухмылка стала шире, довольной, как у зверя, что почуял её слабость. — В твоей киске не будет ничего, кроме меня, малыш, — сказал он, голос низкий, хриплый, с тёплой насмешкой, что резала её, но грела, и его взгляд — тёплый, дикий — скользнул по ней, жадный и ласковый. Он развернулся, шаги стукнули по линолеуму, и ушёл, оставив её одну в ванной, с его словами, что повисли в воздухе, горячие и живые. Её щёки вспыхнули ярче, жар разлился до кончиков ушей, и она открыла рот, крикнув ему вслед: — Это же гигиена, придурок! — Голос сорвался, громкий и злой, отскочив от плитки, но дверь уже хлопнула, и его хохот — короткий, хриплый — донёсся из коридора, оставляя её с её смущением, что закрутилось в груди, как буря. Она стиснула зубы, её руки сжались в кулаки, и она посмотрела на себя в зеркало — раскрасневшуюся, с глазами, что блестели от стыда и злости. — Чего я вообще оправдываюсь? — пробормотала она, голос стал тише, но резче, и жар на её лице стал невыносимым, как пар, что поднимался от её мыслей. Она осталась одна, ванная была холодной, но её тело горело, от его слов, от его объятий, от этого утра, что вышло из-под контроля. Её пальцы теребили футболку сильнее, и она фыркнула, пытаясь отогнать смущение, но оно цеплялось к ней, глубокое и мягкое, как его тепло, что всё ещё чувствовалось на её талии, где он её держал. Она выдохнула, громко, как зверь, что попал в ловушку, и покачала головой, ненавидя себя за то, как ей нравился его голос, его насмешка, даже сквозь её злость и стыд. Утро вторника за окном текло медленно, ветер шуршал ветками, а в квартире было тепло, с лёгким ароматом кофе, что тянулся из кухни. Дверь хлопнула, и Кирилл вернулся, неся пакет — плотный, шуршащий, с логотипом магазина. Он бросил его на диван, где сидела Алиса, завёрнутая в плед, волосы растрёпаны, пижама смялась на бёдрах. Он вытащил пачку прокладок — ночные, с крылышками — и кинул ей, следом достал шоколадку с орехами и мармеладных мишек, ярких и мягких, положив их рядом. — Держи, малышка, — сказал он, голос низкий, с насмешкой, что грела её против воли. — Оставайся дома, разрешаю. Она поймала прокладки, пальцы сжали пачку, и фыркнула, уголки губ дрогнули. — О, как великодушно, спасибо, мой повелитель, — ответила она, голос саркастичный, но мягкий, и тепло его заботы коснулось её, уютное и живое. — Давай фильм посмотрим, раз я дома, — предложила она, откинувшись на спинку дивана, плед сполз с плеча. Он сел рядом, диван прогнулся под ним, и протянул ей пульт. — Выбирай, — сказал он, отломив кусок шоколадки для себя. Они включили старый боевик — с гитарными риффами и взрывами, — экран замелькал кадрами, отражаясь в их лицах. Она подтянула колени к груди, мармелад растаял на языке, сладкий и липкий, а его плечо, близкое и тёплое, грело её бок. День тянулся лениво, свет за окном чуть посветлел, но их укрывал диван и шум телевизора. Дважды его телефон завибрировал, резко и настойчиво, и он вставал, уходя в коридор. Голос его становился громким, с рычащими нотками, что доносились до неё. — Разберитесь, отдых отдыхом, а дела не ждут, — бросил он кому-то, возвращаясь с твёрдым лицом, что смягчалось, когда он смотрел на неё. Она жевала мармелад, но мысли её шевельнулись, любопытные и острые. Она повернулась к нему, пальцы сжали плед, взгляд стал серьёзным, но осторожным. — Слушай, — начала она, голос твёрдый, но тихий, и мармелад застрял в горле. — Какая у тебя фамилия? Расскажи о себе хоть что-то. — Она выпрямилась, колени упёрлись в диван, и его жизнь — мелькавшая в этих звонках — вдруг стала слишком близкой, чтобы молчать. Он замер, рука с пультом остановилась, и взгляд скользнул к ней, поймав её глаза. Ухмылка дрогнула, но осталась, и он откинулся назад, диван скрипнул. — Любопытная, малышка? — сказал он, голос хриплый, с насмешкой, что скрывала что-то глубже. Он помолчал, пальцы постучали по колену, и воздух стал плотнее, пока она ждала, сердце стукнуло, быстро и мягко, в ожидании его ответа. Диван был тёплым, продавленным под их весом, а шум телевизора затих, оставив только слабый гул старого боевика, что шёл к титрам. Алиса сидела, сжимая плед, её вопрос повис в воздухе, тихий, но острый, как игла, что уколола тишину. Кирилл откинулся назад, его рука с пультом замерла, и взгляд — тёплый минуту назад — стал жёстче, с резким блеском, что пробился сквозь насмешку. Ухмылка дрогнула, сменившись тенью, и он выпрямился, его плечи напряглись, как у зверя, что почуял угрозу. — Фамилия? — сказал он, голос стал ниже, хриплый, но теперь с рычащими нотками, что резали воздух, как нож. — Ковалёв я, Кирилл Ковалёв. — Он бросил слова, коротко, резко, будто выплёвывая их, и его пальцы сжали колено, твёрдые и белые. — Что тебе ещё знать? Родился в дыре, где-то под Питером, дрался, выжил, теперь здесь. Дела делаю, людей держу. — Его тон был холодным, почти злым, и он повернулся к ней, взгляд прожёг её, тёмный и тяжёлый, как свинец. — Этого тебе хватит, малышка? — Последние слова он выплюнул, с презрением, что ударило её, как пощёчина, и его лицо застыло, холодное, чужое, без тени той нежности, что была утром. Алиса опешила, её дыхание сбилось, короткое и тихое, как будто воздух застрял в горле. Эта резкость — смена его тона, его глаз, его тепла на ледяной металл — ударила её, как холодный ветер в лицо. Она ожидала насмешки, может, уклончивого ответа, но не этого — не этой агрессии, что выросла между ними, как стена. Её пальцы сжали плед сильнее, до боли в суставах, и тепло дивана, шоколадки, их утра вдруг стало далёким, чужим. Она смотрела на него, её лицо побледнело, глаза — светлые, живые — дрогнули, выдавая страх, что смешался с обидой, глубокой и острой, как заноза под кожей. Тишина упала, густая и тяжёлая, как туман, что висел за окном. Минуту они молчали, его взгляд буравил её, холодный и неподвижный, а её сердце стучало, быстро, но тихо, под рёбрами, где обида закручивалась, горячая и мокрая. Она сглотнула, горло сжалось, и наконец выдавила, голос слабый, дрожащий: — Живот разболелся… Пойду посплю. — Она встала, плед сполз с колен, и шаги её были быстрыми, почти бегом, к комнате, где кровать ждала её, тёплая и знакомая. Дверь закрылась за ней, тихо, но твёрдо, и она прислонилась к ней спиной, её дыхание стало громче, неровным, как ветер, что рвал ветки снаружи. Она опустилась на кровать, подтянув колени к груди, и сжалась, пижама смялась под пальцами, что вцепились в ткань. Страх — слабый, но живой — шевельнулся в ней, от его тона, его глаз, что стали чужими, и обида — глубокая, как рана, — жгла её изнутри. *Что это было?* — думала она, её мысли путались, быстрые и колючие. *Он был тёплым, а теперь…* Она уткнулась лицом в подушку, мягкую и чуть влажную от её волос, и тепло его утренних рук — его ласк прошлой ночи — вдруг стало далёким, как сон, что она не могла поймать. Он остался в гостиной, его шаги не последовали за ней, и тишина стала глуше, только слабый шум ветра за окном напоминал о дне, что шёл своим чередом. Она лежала, свернувшись, и обида текла в ней, горячая и тихая, пока кровать не укрыла её, мягкая и живая, как единственный щит от этого утра, что сломалось под его холодом. Комната была тихой, только слабый скрип кровати под её весом да шорох ветра за окном нарушали молчание, холодное и густое, как февральский воздух. Алиса лежала, свернувшись на боку, колени подтянуты к груди, пижама смялась под пальцами, что вцепились в ткань, мягкую и чуть влажную от её дыхания. Плед остался в гостиной, но она не пошла за ним, натянув одеяло до плеч, его тепло было слабым утешением против обиды, что жгла её изнутри, горячая и острая, как угли под пеплом. Дверь осталась закрытой, тонкая преграда между ней и ним, и его шаги не доносились — он не пошёл за ней, оставив её одну с её мыслями, что кружились, быстрые и колючие. Она уткнулась лицом в подушку, её волосы — растрёпанные, каштановые — прилипли к щекам, где слёзы ещё не текли, но глаза были мокрыми, блестящими от этой смеси страха и разочарования. Его голос — низкий, холодный, с той резкой злостью — звучал в её голове, как эхо, что не уходило. *Ковалёв. Дрался, выжил, дела делает.* Его слова были короткими, как выстрелы, и взгляд — тёмный, тяжёлый — резал её, как нож, что оставил след. Она ожидала чего-то другого — может, насмешки, тёплой уклончивости, но не этого, не этой стены, что выросла между ними за секунду. *Почему он так?* — думала она, её пальцы сжали одеяло сильнее, и тепло его утренних рук, его ласк прошлой ночи, стало далёким, почти чужим. За дверью было тихо, только редкий звон кружки или скрип дивана доносились из гостиной, слабые, но живые, как его присутствие, что всё ещё витало в квартире. Она представляла его там — сидящего, с твёрдым лицом, может, с телефоном в руках, где гангстерские дела снова звонили ему, требуя того, кем он был. Её сердце стучало, медленно, но громко, под рёбрами, где обида мешалась с чем-то новым — любопытством, что шевельнулось, несмотря на её страх. Кто он вообще? — мелькнуло в голове, и она нахмурилась, её дыхание стало глубже, неровным. *Дрался, выжил… Это что, вся его жизнь?* Она перевернулась на спину, потолок смотрел на неё, серый и пустой, как её мысли, что не находили ответа. Страх — слабый, но цепкий — всё ещё сидел в ней, от его тона, от этой резкости, что сделала его чужим, но обида была сильнее, горячая и мокрая, как кровь из царапины. Она сглотнула, горло сжалось, и тихо пробормотала в подушку: — Дурак… — Голос был слабым, дрожащим, но живым, как её чувства, что не могли улечься. Ей хотелось крикнуть, бросить что-то в стену, но вместо этого она лежала, её тело было тяжёлым, уставшим от этого утра, что сломалось под его холодом. Живот кольнул снова, слабая, но знакомая боль, и она поморщилась, её рука скользнула под одеяло, прижимаясь к низу живота. Прокладки лежали в гостиной, в пакете с мармеладом, но она не встала — не сейчас, не пока его тень была там, за дверью, большая и холодная. Она закрыла глаза, пытаясь уйти в сон, но он не шёл, оставляя её с этим днём, с его словами, с его взглядом, что резал её, как стекло, и с её обидой, что не отпускала, мягкая и живая, как пульс под кожей. Тишина в комнате была густой, только слабый шорох ветра за окном да редкие звуки из гостиной — звон кружки, скрип дивана — пробивались сквозь дверь, тонкую, как бумага. Алиса лежала на кровати, свернувшись под одеялом, её тело было тяжёлым, а живот кольнул снова, болью, что тянула вниз, знакомой и упрямой. Она уткнулась лицом в подушку, волосы прилипли к щекам, влажным от слёз, что наконец прорвались, тихие и горячие, как дождь, что стучал в стекло. Обида жгла её, острая и мокрая, а его слова — холодные, резкие — крутились в голове, как ножи, что не вынимались. Но вдруг в воздухе появился новый запах — резкий, едкий, с горьким оттенком табака, что пробился в её убежище, чужой и живой. Она нахмурилась, нос сморщился, и села, одеяло сползло с плеч. Он курил — прямо в её квартире, где никогда не пахло сигаретами, и этот дым, этот наглый след его присутствия, ударил её, как ещё одна пощёчина. Её пальцы сжали ткань, сердце стукнуло, быстро и зло, и она встала, завернувшись в одеяло, как в доспехи, что не могли защитить её от этого утра. Шаги её были тихими, но быстрыми, босые ноги коснулись холодного пола, и она вышла в гостиную, её силуэт — маленький, дрожащий — появился в дверном проёме. Кирилл сидел на диване, ноги расставлены, сигарета тлела в его руке, дым поднимался к потолку, серый и ленивый, смешиваясь с запахом кофе. Его лицо было твёрдым, взгляд — холодным, устремлённым куда-то в стену, и он не повернулся, когда она вошла, только выдохнул дым, длинно и резко, как выстрел в тишине. Она стояла, одеяло волочилось по полу, её глаза — покрасневшие, блестящие — смотрели на него, и слёзы, что сдерживались, теперь хлынули, горячие и быстрые, стекая по щекам. — Почему ты так? — выдавила она, голос дрожал, ломался, давясь слезами, что душили её. — Сначала ты один — тёплый, добрый, а потом вдруг другой, холодный, злой. — Она шагнула ближе, её пальцы сжали одеяло, как якорь, что держал её на плаву. — Что с тобой не так? Я просто спросила, а ты… — Слова прервались всхлипом, тихим, но живым, и она сглотнула, слёзы падали на пол, маленькие и яркие, как капли дождя. Он повернул голову, медленно, взгляд скользнул к ней, тёмный и тяжёлый, как свинец, и дым вырвался из его губ, резкий и горький. Молчание было долгим, его лицо не дрогнуло, только сигарета тлела, красный огонёк мигал в полумраке. Но потом он вдруг смягчился, уголки губ опустились, и он бросил сигарету в кружку, где кофе зашипел, гася её. — Иди сюда, малышка, — сказал он, голос низкий, хриплый, но теперь без злости, с тенью усталости, что пробилась сквозь его твёрдость. Она замерла, её дыхание сбилось, слёзы всё ещё текли, но ноги сами шагнули к нему, слабые и дрожащие. Он протянул руки, тёплые и сильные, и посадил её к себе на колени, легко, как ребёнка, притянув к груди. Её одеяло смялось, упало на диван, и она уткнулась в него, слёзы хлынули градом, горячие и мокрые, пропитывая его футболку. Его рука легла на её спину, твёрдая, но ласковая, поглаживая её, пока другая обняла её за талию, держа крепко, как щит от её боли. — Ну, хватит реветь, — пробормотал он, голос стал мягче, но с насмешкой, что грела её, и его дыхание коснулось её волос, тёплое и живое. Она всхлипнула, громче, её пальцы вцепились в его плечи, и слёзы текли, не останавливаясь, как река, что прорвала плотину. Он молчал, просто держал её, его тепло — большое, живое — обволакивало её, и дым, что ещё висел в воздухе, стал слабым фоном к её слезам, что лились, горячие и настоящие, на его груди. Диван был тёплым под ними, продавленным от их веса, а воздух в гостиной всё ещё хранил резкий запах табака, что смешивался с горьким шлейфом остывшего кофе. Алиса сидела на его коленях, маленькая и дрожащая, её слёзы текли градом, горячие и мокрые, пропитывая его футболку, что прилипла к груди. Одеяло лежало комком рядом, смятое и забытое, а её пальцы вцепились в его плечи, сжимая ткань, как будто это могло удержать её от падения в эту обиду, что жгла её изнутри. Кирилл держал её, его руки — твёрдые, но ласковые — обнимали её, одна гладила спину, другая лежала на талии, тёплая и сильная, как якорь в её шторме. Она всхлипывала, громко, но тише, чем раньше, её дыхание было неровным, прерывистым, как ветер, что рвал ветки за окном. Слёзы оставляли солёные дорожки на щеках, блестящие в сером свете утра, и она уткнулась лицом в его шею, её волосы — растрёпанные, влажные — прилипли к его коже. — Ты… ты дурак, — выдавила она, голос слабый, ломкий, давясь остатками слёз, и её кулачок стукнул его в грудь, слабо, но яростно, как протест, что не мог уйти. Он хмыкнул, звук был низким, мягким, и его рука на её спине замерла, а потом сжала её чуть сильнее, тёплая и живая. — Знаю, малышка, — сказал он, голос хриплый, с тенью насмешки, что грела её, и его дыхание коснулось её макушки, горячее и мягкое. — Не реви больше, а то глаза опухнут. — Он наклонился, его губы коснулись её лба, лёгким, почти невесомым касанием, и она вздрогнула, но не отстранилась, её слёзы замедлились, становясь реже, как дождь, что утихал. Её тело расслабилось, медленно, под его теплом, что обволакивало её, как солнце, пробившееся сквозь тучи. Она выдохнула, длинно и дрожаще, и её рука соскользнула с его плеча, легла на его грудь, чувствуя, как она поднимается под её ладонью, твёрдая и живая. — Почему ты так резко… — начала она, голос стал тише, но твёрже, и слёзы всё ещё блестели в уголках глаз, но не падали. — Я же просто спросила, а ты… — Она замолчала, горло сжалось, и обида, что жила в ней, стала мягче, но не ушла, как тень, что осталась после грозы. Он помолчал, его пальцы на её талии сжались, а потом разжались, и он откинулся назад, диван скрипнул под ним. — Не люблю, когда лезут туда, куда не надо, — сказал он наконец, голос низкий, с усталостью, что пробилась сквозь его твёрдость. — Но ты не чужая, малышка, не хотел тебя так. — Его рука поднялась, пальцы коснулись её щеки, стирая след слёз, тёплые и шершавые, и он посмотрел на неё, взгляд смягчился, стал глубже, без той холодной стали, что резала её раньше. Она фыркнула, слабо, но живо, и её ладонь осталась на его груди, чувствуя его тепло, его пульс, что стучал под кожей. Слёзы высыхали, оставляя лёгкую соль на губах, и она сглотнула, её дыхание выровнялось, мягкое и тёплое. Его близость — его руки, его голос, его запах, где табак мешался с мылом, — укрывала её, как плед, что она бросила, и она не отодвинулась, позволяя ему держать её, ближе, чем она могла себе объяснить. — Не делай так больше, — пробормотала она, голос тихий, но твёрдый, и её пальцы сжали его футболку, слабо, но настойчиво. Он хмыкнул снова, его губы дрогнули в тени улыбки, и он чмокнул её в висок, тёплый и мягкий, как обещание, что не нуждалось в словах. — Ладно, малышка, — сказал он, и его рука скользнула к её затылку, поглаживая волосы, тёплая и живая, пока она сидела у него на коленях, маленькая и уютная, в этом утре, что медленно становилось их. Гостиная была тихой, только слабый шорох ветра за окном да редкий скрип дивана под их весом нарушали молчание, мягкое и живое, как дыхание, что смешалось между ними. Алиса сидела на его коленях, маленькая и тёплая, её слёзы высохли, оставив лёгкую соль на щеках, а пальцы всё ещё сжимали его футболку, мягко, но настойчиво. Кирилл держал её, его руки — сильные, тёплые — лежали на её талии и спине, обнимая её, как щит, что укрывал её от этого утра. Запах табака, что витал в воздухе, стал слабым фоном к его теплу, что пробивалось к ней, живому и близкому. Он смотрел на неё, взгляд — глубокий, с мягким блеском — скользнул по её лицу, задержавшись на её губах, чуть припухших от слёз. Его пальцы на её спине замерли, а потом он наклонился ближе, его дыхание — горячее, с лёгким оттенком кофе — коснулось её кожи. — Иди сюда, малышка, — сказал он, голос низкий, хриплый, с тенью насмешки, что грела её, и его рука поднялась, тёплые пальцы мягко приподняли её подбородок, заставляя её посмотреть на него. Её дыхание сбилось, короткое и тихое, и она встретила его взгляд, её глаза — блестящие, живые — дрогнули, но не отвернулись. — Красивая сучка, — прошептал он, голос стал глубже, с ласковой грубостью, что резала её, но обволакивала, и его губы накрыли её, твёрдо, но нежно, с жадностью, что пробилась сквозь его тепло. Поцелуй был горячим, живым, его вкус — табак, кофе, он сам — растёкся по её языку, и она замерла, её руки сжали его плечи, твёрдые и сильные под тканью. Он углубил поцелуй, его пальцы на её подбородке сжались чуть сильнее, тёплые и шершавые, а другая рука скользнула к её затылку, притягивая её ближе, вплетаясь в её волосы, мягкие и растрёпанные. Она ответила, слабо, но жадно, её губы дрогнули под его, впуская его тепло, его силу, что вливалась в неё, как огонь, что горел тихо, но ярко. Её тело расслабилось, подалось к нему, и тепло его груди — твёрдой, живой — коснулось её, как солнце, что пробилось сквозь февральский холод. Поцелуй длился недолго, но глубоко, его дыхание смешалось с её, горячим и неровным, и когда он отстранился, его лоб коснулся её, тёплый и чуть влажный, а губы дрогнули в тени улыбки. Она выдохнула, её щёки вспыхнули, мягким, но ярким жаром, и её пальцы соскользнули с его плеч, легли на его грудь, чувствуя, как она поднимается под её ладонью. — Ты… — начала она, голос тихий, дрожащий, но тёплый, и замолчала, не найдя слов, её взгляд поймал его, потерянный, но живой. Он хмыкнул, коротко, мягко, и его рука на её затылке погладила её волосы, тёплая и ласковая. — Тихо, малышка, — сказал он, голос хриплый, с насмешкой, что укрывала её, и его пальцы скользнули по её щеке, стирая последний след слёз, тёплые и живые. Она фыркнула, слабо, но не отодвинулась, позволяя ему держать её, его тепло — его поцелуй, его близость — стало частью этого утра, мягким и настоящим, как ритм его дыхания, что смешалось с её, в этой комнате, где обида медленно таяла под его руками. Гостиная дышала их теплом, мягким и живым, диван прогнулся под ними, а слабый ветер за окном шуршал ветками, как фон к их близости, что росла в этой тишине. Алиса сидела на его коленях, её щёки ещё пылали от его поцелуя, горячие и мягкие, а пальцы лежали на его груди, чувствуя, как она поднимается, твёрдая и живая под её ладонями. Его тепло — его губы, его руки — обволакивало её, как одеяло, что она бросила, и обида, что жгла её утром, теперь таяла, растворяясь в его дыхании, что смешалось с её, горячим и близким. Она посмотрела на него, её взгляд — блестящий, смелый — поймал его, и что-то внутри неё шевельнулось, быстрое и горячее, как искра, что вспыхнула в груди. Не давая себе подумать, она наклонилась, её губы нашли его, мягко, но жадно, и поцеловала его сама, с силой, что удивила её саму. Он замер, его дыхание сбилось, короткое и резкое, и его руки — тёплые, сильные — дрогнули на её талии, словно он не ожидал этого, его брови приподнялись, а взгляд — глубокий, с блеском — расширился, поймав её смелость. Она не остановилась, её тело двинулось, инстинкт взял верх, и она села сверху, оседлав его, её колени упёрлись в диван, мягкий и продавленный. Её губы засосали его, глубоко, страстно, с лёгким стоном, что вырвался из горла, тихим, но живым, и её язык скользнул к его, горячий и смелый, танцуя с его вкусом — табаком, кофе, им самим. Она схватила его руки, тёплые и твёрдые, и положила их на свою попу, сжимая его пальцы на себе, мягкой и упругой под пижамными шортами, и прижалась ближе, её грудь коснулась его, живая и тёплая. Он выдохнул, низко, почти рычаще, и его удивление сменилось жаром, его пальцы сжали её попу, твёрдо, но ласково, впиваясь в кожу через ткань, и он ответил на поцелуй, жадно, властно, его губы двигались с её, углубляя их страсть. Диван скрипнул под ними, громче, и его тепло — его сила — вливалось в неё, как огонь, что горел между ними, яркий и настоящий. Её волосы упали на его лицо, мягкие и растрёпанные, цепляясь за его щетину, и она отстранилась, чуть-чуть, её дыхание было неровным, горячим, глаза блестели, смелые и потерянные. — Малышка… — сказал он, голос хриплый, глубокий, с тенью удивления, что смешалась с насмешкой, и его руки остались на её попе, тёплые и сильные, держа её, как что-то своё. Она фыркнула, тихо, но живо, её щёки пылали, и она уткнулась лбом в его плечо, её дыхание коснулось его шеи, горячее и мягкое. — Заткнись, — пробормотала она, голос дрожал, но твёрдо, и её пальцы сжали его футболку, цепляясь за него, как за якорь в этом утре, что стало их. Он хмыкнул, коротко, мягко, и его рука поднялась, поглаживая её спину, тёплая и ласковая, пока другая осталась на её попе, сжимая её, играя с её смелостью. Они замерли так, близко, их тепло смешалось, живое и глубокое, и утро вторника, что началось с холода и слёз, теперь горело между ними, страстное и настоящее, как их дыхание, что стало одним. Она не отодвинулась, позволяя ему держать её, и он не отпускал, его тепло — его удивление, его сила — укрывало её, мягкое и живое, как финал этого дня, что стал их общим.