Часть 11

День вторника лениво полз за окном, серый свет пробивался сквозь шторы, но в гостиной было тепло, почти жарко, с лёгким шлейфом табака, что цеплялся к их дыханию. Алиса сидела на его коленях, её тело прижималось к нему, мягкое и податливое, шорты пижамы задрались, открывая бёдра, а футболка смялась под его ладонями. Их поцелуй оставил её губы горячими, чуть припухшими, и смелость, что росла в ней, как искра, теперь пылала, жадная и настойчивая. Диван под ними был продавленным, тёплым, и она чувствовала его — его силу, его желание — под своими пальцами, что дрожали от её собственной дерзости. Она наклонилась, её дыхание — прерывистое, горячее — скользнуло по его шее, и её руки потянулись к его футболке, пальцы зацепили ткань, тёмную и мягкую, стягивая её вверх. Он помог ей, подняв руки, и футболка слетела, обнажая его грудь — широкую, с тонкими шрамами, что вились по коже, твёрдую и горячую под её ладонями. Она провела пальцами по его рёбрам, вниз, к животу, где мышцы напряглись под её касанием, и её губы нашли его снова, жадно, с лёгким прикусом, что оставил след на его нижней губе. Он выдохнул, низко, почти рычаще, и его руки ожили, одна рванула её футболку, стягивая её через голову, бросив на пол, где она упала комком. Её грудь — мягкая, открытая — прижалась к нему, кожа к коже, и его ладонь накрыла её, сжимая, тёплая и настойчивая, пальцы прошлись по соску, дразня его, пока она не выгнулась, тихо застонав, звук вырвался из горла, живой и дрожащий. Другая его рука скользнула к её бедру, под шорты, сжала попу, впиваясь в кожу, и он притянул её ближе, его колено раздвинуло её ноги, пока она сидела сверху, горячая и смелая. Её пальцы спустились к его штанам, цепляясь за пояс, тёплый и низкий, и она потянула ткань вниз, открывая полоску кожи, где тень волосков вела ниже. Он ответил, его рука нырнула под её шорты спереди, пальцы нашли её киску, тёплую и влажную, даже через прокладку, и он погладил её, медленно, но жадно, чувствуя её жар. Она задохнулась, её бёдра дрогнули, прижимаясь к его ладони, и поцелуй стал глубже, их языки сплелись, горячие и влажные, пока диван не скрипнул под их движениями, страсть закрутилась, густая и яркая, как пламя, что пожирало их. Но вдруг он остановился, его рука замерла, и он отстранился, резко, но не грубо, оторвавшись от её губ. Одной ладонью — широкой, твёрдой — он поймал её запястья, сжав их, и прижал к своей груди, останавливая её. — Нет, малышка, — сказал он, голос низкий, хриплый, с твёрдостью, что пробилась сквозь его желание. — Ты не готова, у тебя же месячные. — Его взгляд — тёмный, глубокий — поймал её, серьёзный, но с лёгкой насмешкой, и его грудь поднималась быстро, выдавая, как тяжело ему было себя сдержать. Она вспыхнула, жар разлился по её лицу, от шеи до ушей, яркий и горячий, и её глаза расширились, смелость сменилась смущением, что ударило её, как холодная вода. — Я ничего такого и не имела в виду! — выпалила она, голос сорвался, резкий и дрожащий, и она дёрнула руки, но он держал их, тёплый и сильный. Её грудь всё ещё касалась его, голая и живая, и она стиснула зубы, её дыхание стало громче, неровным, от его слов, что резали её, но оставили голой перед ним — в прямом и переносном смысле. Он хмыкнул, коротко, мягко, и его свободная рука легла на её щеку, тёплая и ласковая, пальцы прошлись по её скуле. — Тихо, малышка, — сказал он, голос смягчился, но остался твёрдым, и он смотрел на неё, его взгляд стал глубже, видя её смятение. Она фыркнула, слабо, но живо, и её тело расслабилось, всё ещё сидя на нём, горячее и смущённое, пока их страсть — яркая, но прерванная — висела между ними, как дым, что не успел рассеяться. Гостиная осталась позади, тёплой и тяжёлой от их прерванной страсти, диван хранил тепло их тел, а воздух был густым, с лёгким шлейфом их дыхания. Алиса замерла на его коленях всего секунду после его слов — «ты не готова» — и жар, что пылал в ней, сменился смущением, ярким и горячим, что ударило в щёки, разливаясь до ушей. Она дёрнула руки из его хватки, он отпустил её, пальцы скользнули по её запястьям, и она вскочила, движения быстрые, почти панические. Схватив футболку с пола, она натянула её, неловко, рукава путались, и рванула к двери, её босые ноги стукнули по холодному полу. — Я в комнату, — буркнула она, голос сорвался, слабый и резкий, и не глядя на него, она скрылась за дверью, хлопнув ею, тихо, но твёрдо. Влетев в спальню, она рухнула на кровать, одеяло смялось под ней, мягкое и знакомое, и уткнулась лицом в подушку. Дура, ну какая же дура, — крутилось в голове, мысли били её, быстрые и злые, как шаги, что она только что оставила за порогом. Зачем полезла к нему? Что я вообще творила? Её щёки горели, жар был липким, и она стиснула зубы, кулаки сжали ткань, ненавидя себя за эту смелость, что обернулась стыдом. Она перевернулась на бок, подтянув колени, и её волосы — растрёпанные, влажные от пота — прилипли к шее. Его тепло — его грудь, его руки — всё ещё жило на её коже, близкое и настоящее, но теперь оно резало её, как напоминание о том, как она открылась, а он остановил. Идиотка, — подумала она, фыркнув в подушку, звук был слабым, но живым, и смущение цеплялось к ней, горячее и острое, как шипы, что она сама себе воткнула. Но тут дверь скрипнула, тихо, но резко, и кровать прогнулась под новым весом. Кирилл вошёл, его шаги были мягкими, но уверенными, и он плюхнулся рядом, большой и тёплый, матрас качнулся под ним, как лодка на волнах. Она вздрогнула, не ожидая его, и повернула голову, её взгляд — смущённый, блестящий — поймал его. Он лёг на бок, подперев голову рукой, футболка всё ещё была скинута, грудь обнажена, и он ухмыльнулся, довольный, как зверь, что нашёл свою добычу. — Чего сбежала, малышка? — сказал он, голос низкий, хриплый, с насмешкой, что грела её против воли, и его свободная рука скользнула к ней, тёплая и сильная, обняв её за талию. Он сгрёб её ближе, притянув к себе, и его пальцы прошлись по её боку, сжимая её, играя, пока она не пискнула, слабо, но живо, её тело дёрнулось в его руках. — Отстань, — буркнула она, голос дрожал, но твёрдо, и она попыталась вывернуться, её локоть упёрся в матрас, но он только хмыкнул, его рука сжала её сильнее, тёплая и ласковая, не отпуская. Его дыхание коснулось её шеи, горячее и мягкое, и он чмокнул её в висок, тихо, с лёгким причмокиванием, что заставило её щёки вспыхнуть ещё ярче. — Не злись, малышка, — сказал он, голос стал мягче, но с тенью смеха, и он потискал её, его ладонь прошлась по её попе, сжимая её через шорты, твёрдо, но нежно. Она фыркнула, громче, но тело расслабилось, невольно поддаваясь его теплу, и смущение, что жгло её, стало тише, растворяясь в его близости, что укрывала её, как одеяло, которое она сама не могла взять. Кровать была мягкой, продавленной под их телами, и слабый свет дня пробивался в комнату, серый и холодный, но тепло его рук, его близости делало её убежищем. Алиса лежала рядом с ним, всё ещё в его объятиях, его ладонь — тёплая, сильная — сжимала её попу через шорты, а его дыхание, горячее и мягкое, касалось её шеи. Её смущение, что жгло её минуту назад, стало тише, растворяясь в его насмешке, в его ласке, что укрывала её, как тень от солнца. Но мысли, быстрые и острые, шевельнулись в её голове, и она замерла, её тело напряглось, едва заметно, под его пальцами. Она повернула голову, её взгляд — живой, но осторожный — поймал его, и она сглотнула, горло сжалось от вопроса, что вертелся на языке. — Кирилл, — начала она, голос тихий, но твёрдый, и её пальцы, что лежали на его груди, дрогнули, сжимая ткань его кожи, тёплую и настоящую. — А что между нами? Мы встречаемся или что? — Слова вырвались, простые, но тяжёлые, и она смотрела на него, её брови слегка нахмурились, ожидая его ответа. Он хмыкнул, коротко, низко, и его рука на её попе замерла, а потом сжала её снова, твёрдо, но ласково, как будто это был его ответ. — Естественно, малышка, — сказал он, голос хриплый, с той тёплой насмешкой, что грела её, и он наклонился ближе, его губы коснулись её виска, мягко, с лёгким теплом, что пробилось к её щекам. Его взгляд — глубокий, с мягким блеском — поймал её, довольный и уверенный, как у зверя, что знал своё место. Она фыркнула, слабо, но живо, и её пальцы соскользнули с его груди, легли на кровать, сжимая одеяло. Его ответ был тёплым, но лёгким, как ветер, что не оставил следов, и что-то в ней шевельнулось, любопытство, что укололо её, острое и настоящее. — А как мы можем встречаться, если я о тебе ничего не знаю, Кирилл? — сказала она, голос стал резче, но дрожал, выдавая её смятение, и она выпрямилась, опираясь на локоть, её волосы упали на лицо, растрёпанные и мягкие, цепляясь за щёки. Он замер, его рука на её попе остановилась, и взгляд стал глубже, тень пробежала по его лицу, но ухмылка не ушла, только дрогнула, сменившись чем-то твёрдым. — Что ты хочешь знать, малышка? — сказал он, голос низкий, с лёгкой хрипотцой, и он перевернулся на спину, закинув одну руку за голову, его грудь — широкая, с тонкими шрамами — поднялась, тёплая и живая под её взглядом. — Я тут, с тобой. Этого мало? — Его тон был мягким, но с насмешкой, что резала её, и он смотрел на неё, ожидая, его пальцы другой руки постучали по матрасу, лениво, но настойчиво. Она стиснула зубы, её щёки вспыхнули, слабым, но горячим жаром, и её взгляд — смелый, но потерянный — не отрывался от него. — Ты знаешь, что я имею в виду, — буркнула она, голос стал тише, но твёрже, и она сжала одеяло сильнее, её ногти впились в ткань. — Ты кто вообще? Откуда ты? Чем живёшь? — Слова вырвались, быстрые и живые, и она смотрела на него, её дыхание стало громче, неровным, как будто она боялась его ответа, но не могла не спросить. Он помолчал, его пальцы перестали стучать, и воздух между ними стал гуще, как перед дождём. Кровать скрипела под их движениями, мягкая и тёплая, а слабый свет дня лился в комнату, серый и холодный, но их близость делала её живой. Теперь она смотрела на него, опираясь на локоть, волосы падали на лицо, а голос стал твёрже, требуя ответов. Его рука — тёплая, сильная — лежала на её талии, пальцы сжимали кожу под футболкой, и он ухмылялся, довольный её вопросами, что висели между ними, острые и настоящие. — Спрашивай, малышка, — сказал он, голос хриплый, с насмешкой, что грела её, и его ладонь скользнула выше, к груди, обхватывая её, мягко, но жадно, пальцы прошлись по соску, дразня его, пока она не вздрогнула, дыхание сбилось. — Только не реви опять, если не понравится. — Он наклонился, его дыхание коснулось её шеи, горячее и мягкое, а другая рука потянулась к её бедру, сжимая его, лапая, как будто он не мог остановиться, изучая её тело, тёплое и податливое под его касаниями. — Ну, расскажи, — начала она, голос резкий, но дрожащий, и её пальцы сжали одеяло, цепляясь за него. — Чем ты занимаешься? Где живёшь? Что тебе вообще нравится? — Слова вырывались, быстрые и живые, и она смотрела на него, её взгляд — смелый, но потерянный — требовал правды, пока его рука скользнула к её животу, поглаживая кожу, тёплая и настойчивая. Он хмыкнул, коротко, и его пальцы сжали её грудь, твёрдо, но ласково, прежде чем ответить. — Бизнес у меня, малышка, — сказал он, голос низкий, с лёгкой хрипотцой, и его ладонь прошлась по её рёбрам, изучая её, как карту. — Клубы, пара точек в городе, грузы вожу, когда надо. Люди работают, я слежу, чтоб всё крутилось. — Он чмокнул её в шею, тихо, и его рука вернулась к её бедру, сжимая его, тёплая и живая. — Живу за городом, дом там, с гаражом — машины люблю, собираю старьё, чиню. — Его взгляд поймал её, глубокий, с блеском, и он ухмыльнулся, довольный её вниманием. — Ещё псы нравятся, держу двух, здоровые, как черти. Она фыркнула, громче, и её тело дёрнулось, когда его пальцы снова сжали её грудь, настойчиво, но нежно. — Прекрати лапать, Кирилл! — буркнула она, голос стал твёрже, и она толкнула его в плечо, слабо, но яростно, жар вспыхнул на щеках. — Я серьёзно спрашиваю, а ты… — Она замолчала, дыхание стало громче, неровным, пока его рука скользнула к её животу, обводя кожу, тёплая и шершавая. Он наклонился ближе, его губы коснулись её уха, горячие и мягкие. — Мне так проще успокоиться, малышка, — сказал он, голос смягчился, но с тенью смеха, что резала её, но грела, и его ладонь сжала её талию, притягивая ближе. — Спрашивай дальше, я тут. — Его пальцы вернулись к её груди, поглаживая её, тёплые и настойчивые, и он смотрел на неё, ухмылка стала шире, довольной и чуть ленивой, пока его руки продолжали изучать её, как будто её тело помогало ему говорить. Она стиснула зубы, её щёки пылали, но тело невольно подалось к нему, расслабляясь под его касаниями, и его слова — клубы, дом, машины, собаки — закружились в её голове, живые и яркие, как кусочки его мира, что он приоткрыл ей, пока его руки держали её, тёплые и настоящие. Кровать оставалась их тёплым убежищем, мягкой и продавленной, а серый свет за окном казался далёким, чужим, когда его руки — тёплые, настойчивые — держали её, делая всё живым. Алиса лежала рядом, её тело поддавалось его касаниям, хоть она и сопротивлялась, а его ладонь гладила её живот, сжимала грудь, изучала её с жадной нежностью. Его рассказ о бизнесе, доме и собаках всё ещё звучал в её ушах, но любопытство, острое и яркое, гнало её дальше, требуя новых кусочков его мира. Она смотрела на него, опираясь на локоть, волосы падали на лицо, а голос стал смелее, цепляясь за детали. — А у тебя есть друзья? — спросила она, голос твёрдый, но с лёгкой дрожью, и её пальцы сжали одеяло, пока его рука скользнула к её бедру, сжимая его, тёплая и живая. — С кем ты вообще время проводишь? — Она прищурилась, её взгляд поймал его, настойчивый и блестящий, и она толкнула его в плечо, слабо, но упрямо, когда его пальцы снова прошлись по её груди, дразня её. Он хмыкнул, низко, с тенью смеха, и его ладонь замерла на её талии, сжимая её, прежде чем ответить. — Есть пара ребят, малышка, — сказал он, голос хриплый, с насмешкой, что грела её, и его пальцы вернулись к её животу, поглаживая кожу, мягко, но жадно. — Санька, он с гаражом моим возится, и Матвей — правая рука, без него дел бы не было, башка у него железная. — Он наклонился, его дыхание коснулось её шеи, горячее и мягкое, и он чмокнул её в ключицу, тихо, пока его рука скользнула к её попе, сжимая её через шорты. Она фыркнула, её щёки вспыхнули, но любопытство толкнуло её дальше. — А почему не Матвей главный, если он такой умный? — спросила она, голос стал живее, с искрой, и она выпрямилась, её локоть упёрся в матрас, пытаясь отстраниться от его рук. — А собак своих покажешь? Они огромные? Как зовут? — Слова вырывались, быстрые и яркие, и она смотрела на него, брови приподнялись, пока его пальцы снова нашли её грудь, сжимая её, твёрдо, но ласково. — Матвей башковитый, но я рулю, малышка, — сказал он, голос смягчился, но с насмешкой, и его ладонь прошлась по её рёбрам, изучая её, как любимую вещь. — Он планы строит, я их в деле держу. А собак покажу, если поедешь со мной. Большие, да — Бой и Гром, кавказцы, шерсть до пола, лают, как черти. — Он ухмыльнулся, взгляд — глубокий, с блеском — поймал её, и его рука скользнула к её животу, обводя кожу, тёплая и шершавая. — Бой ленивый, жрёт всё подряд, а Гром за мной таскается, охраняет. — Прекрати лапать, Кирилл! — буркнула она снова, голос резкий, но дрожащий, и она дёрнулась, её рука упёрлась в его грудь, твёрдую и горячую, пытаясь оттолкнуть его. — Я спрашиваю, а ты… — Она замолчала, дыхание стало громче, неровным, когда его пальцы сжали её бедро, настойчиво, но нежно. Он наклонился ближе, его губы коснулись её уха, тёплые и мягкие. — Не могу остановиться, малышка, ты сама виновата, — сказал он, голос низкий, с тенью смеха, что резала её, но грела, и его ладонь скользнула к её талии, притягивая ближе. — Спрашивай ещё, я отвечу. — Его пальцы вернулись к её груди, поглаживая её, тёплые и жадные, и он смотрел на неё, ухмылка стала ленивой, довольной, пока его руки продолжали тискать её, как будто её тело было частью этого разговора. Кровать была их тёплым гнездом, мягким и уютным, а серый свет за окном казался далёким, бледным, когда его руки — горячие, настойчивые — держали её, наполняя всё жизнью. Алиса лежала рядом, её тело дрожало под его ласками, но сопротивление сменилось мягкостью, пока его ладонь — тёплая, жадная — жамкала её животик, чуть припухший от месячных, мягкий и уютный, как облачко под его пальцами. Его рассказ про собак и Матвея всё ещё звенел в её ушах, но любопытство, лёгкое и тёплое, как весенний ветер, тянуло её дальше, рождая новые вопросы. Она смотрела на него, опираясь на локоть, волосы падали на лицо, а голос стал нежнее, звеня от искренности. — А что тебе ещё нравится, Кирилл? — спросила она, голос тихий, но живой, и её пальцы скользнули к его груди, тёплой и твёрдой, поглаживая его, мягко, но смело. — Кроме машин и своих псов? — Она наклонилась ближе, её губы чмокнули его в плечо, тёплые и влажные, и она улыбнулась, слабо, но тепло, пока его рука жамкнула её животик, тёплая и ласковая, играя с его мягкостью. Он хмыкнул, низко, с искрами в глазах, и перекатился ближе, его колено коснулось её ноги, а ладонь сжала её грудь, твёрдо, но нежно, дразня её через ткань. — Музыку люблю, малышка, — сказал он, голос хриплый, с насмешкой, что обволакивала её, и его пальцы прошлись по её животу, жамкая его снова, как любимую игрушку. — Рок старый, громкий, чтоб в груди гудело. И движняк — драться, когда нервы на пределе, кулаки размять. — Он наклонился, его губы поймали её шею, тёплые и мягкие, чмокнув её, и она пискнула, её рука сжала его плечо, тёплое и сильное, тиская его в ответ. Она выдохнула, мягко, и её губы чмокнули его в скулу, тихо, с лёгким теплом. — А что ты ешь? — спросила она, голос стал ласковей, с тенью улыбки, и она прижалась к нему, её пальцы прошлись по его груди, гладя шрамы, тёплые и живые под её касанием. — И где бываешь, когда не дома? — Её слова лились, нежные и яркие, как лепестки, что падали с цветка, и она смотрела на него, глаза блестели, пока его рука снова жамкнула её животик, тёплый и мягкий, будто он не мог насытиться его припухлостью. Он ухмыльнулся, уголки губ дрогнули, и его ладонь скользнула к её попе, сжав её через шорты, а потом вернулась к животу, жамкая его с лёгким рычанием. — Еду люблю простую, малышка, — сказал он, голос хриплый, с теплом, что лилось из него, и он чмокнул её в лоб, тёплый и мягкий. — Стейки с кровью, картошку с салом, пельмени, если кто сварит по-человечески. Бываю везде — клубы ночью гудят, трассы днём пылят, склады, где дела крутятся. — Он наклонился ближе, его дыхание обожгло её щёку, и его пальцы сжали её грудь, тёплые и жадные, пока кровать не скрипнула под их движениями. — Хватит жамкать, Кирилл, — прошептала она, голос дрожал, но с нежной насмешкой, и она чмокнула его в подбородок, её ладонь скользнула к его шее, тёплой и сильной, тиская его, мягко, но настойчиво. — Я же спрашиваю… — Она замолчала, её дыхание стало громче, тёплым, когда его рука снова сжала её животик, тёплая и ласковая, будто он хотел оставить на нём свой отпечаток. Он хохотнул, тихо, с хриплым раскатом, и его губы поймали её ухо, тёплые и влажные. — Не могу, малышка, ты сама виновата, — сказал он, голос низкий, с тенью смеха, что грела её, и его ладонь скользнула к её талии, притягивая её ближе. — Такой животик сладкий, как не трогать? Спрашивай ещё, я твой. — Он чмокнул её в шею, тёплый и мягкий, и его пальцы вернулись к её животу, жамкая его, пока он смотрел на неё, глаза блестели, довольные и тёплые. Она улыбнулась, слабо, но ярко, и её губы чмокнули его в щёку, тёплые и нежные, а пальцы прошлись по его груди, тиская его в ответ. — А в лесу что делаешь? — спросила она, голос стал мягче, но любопытство пылало в нём, как искры. — И друзья твои… Матвей этот, он какой? Всегда с тобой? — Её взгляд поймал его, живой и ласковый, и она прижалась ближе, её рука сжала его плечо, тёплое и сильное, пока его ладонь жамкала её животик, мягкий и уютный, как будто это было его любимое место. Он оскалился, довольный, и перекатился на бок, тяня её к себе, его колено коснулось её ноги, а пальцы сжали её попу, твёрдо, но нежно. — В лесу отдыхаю, малышка, — сказал он, голос хриплый, с теплом, что лилось из него. — Дрова рублю, псов гоняю, мясо жарю на костре, пивом запиваю. Матвей — он спокойный, но как сталь, если что — за меня глотку порвёт, не всегда рядом, но в деле незаменим. — Он чмокнул её в висок, тёплый и мягкий, и его рука вернулась к её животу, жамкая его с лёгким шлепком, пока кровать не качнулась под их теплом. — А в лесу ты один бываешь? — спросила она, голос мягкий, но звенящий, и её губы чмокнули его в подбородок, тёплые и ласковые, пока её пальцы прошлись по его шраму на груди, мягко, но смело. — Или с кем-то ещё? И что Матвей любит, кроме дел ваших? — Она прижалась ближе, её щёки горели слабым жаром, и взгляд — блестящий, живой — поймал его, пока его ладонь сжала её живот. Он хмыкнул, низко, с тенью смеха, и его пальцы скользнули к её талии, сжимая её, твёрдо, но нежно. — Один, если башка гудит, малышка, — сказал он, голос хриплый, с теплом, что лилось из него, и его рука вернулась к её животу, жамкая его с лёгким шлепком. — Беру псов, топор, мясо — и в глушь, где только огонь трещит да ветер воет. Иногда Матвей едет, пивка взять, посидеть у костра. Он музыку любит, потяжелее, железо всякое — гитары, цепи, рок, чтоб в ушах звенело. — Он наклонился, его губы поймали её шею, тёплые и мягкие, чмокнув её, и его другая рука сжала её бедро, лапая её, как кот лапает мягкую подушку. Она выдохнула, тихо, с улыбкой, и её губы чмокнули его в скулу, тёплые и нежные. — А ты петь умеешь? — спросила она, голос стал ярче, с искрой, и её пальцы прошлись по его шее, тёплой и сильной, тиская его, мягко, но настойчиво. — Или только слушаешь? И… что ещё в жизни любишь, кроме драк и пива? — Её слова лились, нежные и живые, как лепестки, что падали на землю, и она смотрела на него, глаза блестели любопытством, пока его рука снова жамкнула её животик, тёплый и уютный, будто он не мог насытиться. Он ухмыльнулся, зубы сверкнули, и его взгляд — глубокий, с блеском — скользнул по её лицу, но вдруг замер, задержавшись на её груди, что выпирала под футболкой. Его дыхание стало глубже, неровным, и он замер, его рука на её животе остановилась, пальцы сжались, твёрдые и горячие. — Малышка… — сказал он, голос низкий, хриплый, с тенью рычания, что пробилось сквозь его тепло. — Не могу сдержаться, хочу попробовать тебя. — Его слова упали, тяжёлые и жаркие, и он потянулся, его пальцы подцепили край её футболки, тёплые и жадные, приподнимая ткань вверх, открывая её грудь — полную, мягкую, с тёмными сосками, что манили его, как спелые ягоды. Она пискнула, слабо, но живо, её руки взлетели к его груди, пытаясь остановить его, но он уже наклонился, его губы — горячие, влажные — припали к её груди, мягко, но жадно, обхватив сосок, втянув его в рот. Его язык скользнул по коже, тёплый и настойчивый, кружа вокруг, пока его рука сжала вторую грудь, пальцы дразнили её, твёрдо, но ласково, сжимая её, как плод, что он хотел раздавить. Она задохнулась, её тело выгнулось, жар разлился по ней, от шеи до живота, и её дыхание стало громким, неровным, как ветер, что ломал ветки снаружи. — Кирилл… — выдохнула она, голос дрожал, слабый, но с протестом, и её ладони упёрлись в его плечи, тёплые и сильные, толкая его, но без силы. — Перестань, ну… Он не слушал, его губы сосали её грудь, тёплые и жадные, зубы слегка прикусили кожу, оставляя слабый след, и его рука скользнула к её животу, жамкая его снова, тёплая и настойчивая, пока его дыхание — горячее, прерывистое — обжигало её кожу. Его язык прошёлся по соску, медленно, дразня её, и она застонала, тихо, невольно, её пальцы вцепились в его волосы, тёмные и растрёпанные, сжимая их, то ли отталкивая, то ли притягивая. Он перешёл к другой груди, его губы обхватили её, жадно, с лёгким рычанием, что вибрировало в его горле, и его рука сжала её попу, твёрдо, притягивая её ближе, пока кровать не скрипнула громче, качаясь под их теплом. — Кирилл, хватит! — выкрикнула она наконец, голос сорвался, резкий и дрожащий, и она рванулась, её ладони толкнули его в грудь, твёрдую и горячую, с силой, что родилась из её смущения. Он отстранился, медленно, его губы покинули её грудь, оставив её влажной и горячей, и она натянула футболку вниз, неловко, пальцы дрожали, а щёки вспыхнули, ярким, почти болезненным жаром, от шеи до ушей. — Ты дурак! — выпалила она, голос дрожал, но звенел, и она отвернулась, её тело сжалось, маленькое и смущённое, под одеялом, что она схватила, как щит. Он хохотнул, громко, низко, с хриплым раскатом, что заполнил комнату, как гром, и его руки — тёплые, сильные — потянулись к ней, сгребая её в объятия, несмотря на её протесты. — Малышка моя, — сказал он, голос хриплый, с тенью смеха, что грела её, даже сквозь её злость, и он притянул её к себе, его грудь — твёрдая, живая — прижалась к её спине, обнимая её, как зверь, что охранял своё. — Не злись, не удержался, сладкая ты слишком. — Он чмокнул её в затылок, тёплый и мягкий, и его руки обвили её талию, сжимая её, тёплые и ласковые, пока его хохот стихал, становясь мягким рычанием, что вибрировало в его груди. Она фыркнула, тихо, но живо, её щёки всё ещё пылали, и тело напряглось в его руках, но медленно расслабилось, поддаваясь его теплу, что укрывало её, как солнце после дождя. Её пальцы сжали его запястье, слабо, но твёрдо, и она пробормотала, голос дрожал, но с тенью улыбки: — Дурак… — Он хмыкнул, его дыхание коснулось её волос, горячее и мягкое, и его руки сжали её крепче. Алиса лежала в его объятиях, прижатая к его груди, твёрдой и живой, её щёки ещё пылали от недавнего смущения, но любопытство, лёгкое и игривое, как снежинка на ветру, снова закружилось в ней, рождая новые вопросы. Она повернулась в его руках, её тело — уютное — прильнуло к нему, и её губы чмокнули его в плечо, тёплые и мягкие, пока пальцы гладили его руку, сильную и тёплую под её касанием. — А сколько тебе лет, Кирилл? — спросила она, голос тихий, но с лёгкой насмешкой, и её взгляд — блестящий, хитрый — поймал его, пока её ладонь скользнула к его груди, тёплой и твёрдой, поглаживая шрамы. — И когда у тебя день рождения? — Она улыбнулась, слабо, но ярко, и её пальцы прошлись по его шее, тиская его, нежно, но смело, пока его рука лежала на её талии, сжимая её, тёплая и настойчивая. Он хмыкнул, низко, с тенью смеха, и его ладонь скользнула к её животу, жамкнув его, мягкий и припухший от месячных, как любимую подушку. — Двадцать семь, малышка, — сказал он, голос хриплый, с теплом, что лилось из него, и его пальцы сжали её талию, твёрдо, но ласково. — День рождения в мае, шестого, весной, когда псы мои шерстью дом засыпают. — Он наклонился, его губы поймали её висок, чмокнув её, тёплые и мягкие, и его взгляд — глубокий, с блеском — поймал её, довольный её любопытством. Она фыркнула, громче, её глаза расширились, и она приподнялась, опираясь на локоть, волосы упали на лицо, растрёпанные и живые. — Ну ты старый, конечно, — сказала она, голос звенел насмешкой, и она чмокнула его в щёку, тёплая и игривая, её пальцы ткнули его в бок, мягко, но с лёгкой дерзостью. Ей было девятнадцать, и эти восемь лет между ними вдруг стали поводом для поддразнивания, её губы дрогнули в улыбке, хитрой и яркой. Он замер, брови взлетели, и ухмылка сменилась притворным возмущением, глаза сузились, как у волка, что учуял добычу. — Это я-то старый? — рявкнул он, голос низкий, хриплый, с тенью рычания, и он рванулся, его руки — сильные, тёплые — схватили её за бока, пальцы нырнули под футболку, щекотать её, быстро и жадно, пока она не взвизгнула, её тело выгнулось, извиваясь под ним. — Щас тебе покажу, кто старый, малышка! — Он хохотнул, громко, с хриплым раскатом, и его пальцы забегали по её рёбрам, тёплые и настойчивые, дразня её, пока она не захлебнулась смехом, её ноги забились по матрасу, пытаясь вырваться. — Кирилл, хватит! — выкрикнула она, голос сорвался, звонкий и живой, и она рванулась, её ладони толкнули его в грудь, твёрдую и горячую, но он только хохотал, его пальцы продолжали щекотать её, пока она не задохнулась, её смех смешался с писком, тёплым и ярким. Наконец она вывернулась, скатилась к краю кровати и села, волосы растрепались, щёки пылали, а дыхание было громким, неровным, как после зимнего бега по снегу. — Дурак ты! — буркнула она, но глаза блестели, и уголки губ дрогнули в улыбке, что она не могла утаить. Он плюхнулся на спину, хохот стих, став мягким рычанием, и его рука потянулась к ней, тёплая и сильная, сгребая её обратно к себе. — Не злись, малышка, — сказал он, голос хриплый, с тенью смеха, и его ладонь легла на её животик, жамкнув его снова, тёплая и ласковая. Она фыркнула, но поддалась, её тело прижалось к нему, уютное и живое, и её пальцы прошлись по его груди, гладя его, мягко, но настойчиво. Она выдохнула, тихо, и её губы чмокнули его в шею, тёплые и нежные. — Если уж мы встречаемся, — начала она, голос стал серьёзнее, но с лёгкой искрой, и она посмотрела на него, её взгляд — живой, любопытный — поймал его. — То с какого числа? Когда это началось? — Её пальцы сжали его руку, слабо, но твёрдо, и она ждала, её дыхание стало тише, но глубже, пока его тепло обволакивало её, как январский плед. Он помолчал, его рука на её животике замерла, и взгляд стал глубже, с тенью чего-то тёплого, что пробилось сквозь его насмешку. — С начала января, малышка, — сказал он наконец, голос низкий, хриплый, с теплом, что лилось из него. — Пятого, когда я тебя после колледжа увидел, всю такую мелкую, дерзкую, с сумкой, что больше тебя самой, глаза горят, как фонарики в снегу. — Он ухмыльнулся, его пальцы сжали её талию, тёплые и сильные, и он чмокнул её в лоб, тёплый и мягкий. — Теперь конец февраля, почти два месяца, а ты всё ещё моя, считай, с того дня. — Его голос стал мягче, но с насмешкой, что грела её, и он смотрел на неё, глаза блестели, довольные и живые. Она замерла, её щёки вспыхнули снова, слабым, но горячим жаром, и она уткнулась лицом в его шею, её дыхание коснулось его кожи, тёплое и неровное. — Два месяца… — пробормотала она, голос дрожал, но с тенью улыбки, и её пальцы сжали его плечо, тёплое и сильное, цепляясь за него. — А кажется, будто только началось… — Она чмокнула его в шею, тихо, с лёгким теплом, и её тело расслабилось в его руках, уютное и настоящее, пока его тепло — его смех, его близость — укрывало её, как солнце, что пробивалось сквозь февральский мороз. Он хмыкнул, его рука обвила её талию, сжимая её, тёплая и живая, и кровать качнулась под их теплом, их игрой, их разговором, что стал их общим. — Старый, говоришь? — сказал он, голос хриплый, с тенью смеха, и его пальцы скользнули к её боку, тёплые и ласковые, слегка пощекотав её снова, пока она не пискнула, её смех вырвался, звонкий и яркий, как финал этого дня, что был их.