Часть 12

Прошло два месяца, быстрых и тёплых, как весенний ветер, что гнал облака по небу, и вот уже начало апреля стучалось в окна, мягкое и сырое, с запахом талого снега и первых почек. Квартира Алисы всё ещё хранила следы их зимы — его футболка, забытая на стуле, запах табака, что впитался в диван, пара пустых пивных банок, что она не выбросила, оставив их на кухне, как напоминание. Кирилл приходил, ночевал у неё, забирал её после пар в колледже, его машина — чёрная, с низким гулом — ждала у входа, а его руки, тёплые и сильные, сгребали её в объятия, как только она запрыгивала на сиденье. Но последние недели что-то изменилось, как будто весна принесла с собой не только тепло, но и холод, что пробрался между ними, тонкий и острый, как апрельский лёд. Он стал реже появляться, его шаги по её коридору звучали всё тише, всё дальше, и ночи, когда он оставался, становились редкостью, как звёзды в пасмурном небе. Работа, говорил он, дела, говорил он, и его голос, хриплый и тёплый, теперь чаще резал её короткими фразами, грубыми, как щебень под колёсами. Сообщения, что раньше летали между ними, как искры — быстрые, живые, с его насмешкой и её поддразниваниями, — теперь тонули в молчании. Она писала, он отвечал через часы, одним словом, двумя, а то и вовсе оставлял её слова висеть в пустоте, непрочитанными, как письма, что ветер унёс. Звонки, что раньше были их ниточкой — его низкий смех, её мягкий голос, — почти пропали, и её телефон молчал, холодный и тяжёлый в её руках, пока она смотрела на экран, кусая губы, тёплые и чуть припухшие от её нервов. Апрельское утро было серым, с мокрыми окнами, где капли стекали, как слёзы, что она не пролила, но чувствовала под рёбрами, горячие и живые. Она сидела на диване, свёрнутая в плед, её волосы — растрёпанные, каштановые — падали на лицо, а пальцы сжимали телефон, твёрдый и холодный, как камень, что она хотела бросить в эту тишину. Последний раз он писал вчера, коротко: "Занят, позже," — и это "позже" растянулось в сутки, пустые и длинные, как дорога, что уводила его от неё. Она сглотнула, горло сжалось, и её палец дрогнул, нажимая на его номер, знакомый, как её собственное имя, пока гудки — долгие, монотонные — били её по ушам, как дождь по стеклу. Гудки оборвались, и голос — не его, чужой, женский, тёплый, но деловой — ударил её, как холодный ветер в лицо. — Алло, — сказала женщина, её тон был ровным, с лёгкой хрипотцой, как у тех, кто привык говорить много и быстро. Алиса замерла, её дыхание сбилось, короткое и тихое, и её пальцы сжали телефон сильнее, до боли в суставах, пока плед не сполз с её плеча, мягкий и бесполезный. — А… можно Кирилла? — выдавила она, голос дрожал, слабый, но живой, и её щёки вспыхнули, жар разлился по лицу, от шеи до ушей, как будто её поймали на чём-то запретном. Она сглотнула снова, горло стало сухим, и её взгляд метнулся к окну, где капли рисовали узоры, мокрые и живые, как её мысли, что закружились, быстрые и колючие. Женщина помолчала, секунду, две, и её голос вернулся, твёрдый, но с лёгкой улыбкой, что Алиса почувствовала даже через провод. — Кирилла Андреевича сейчас нет, — сказала она, и это "Кирилл Андреевич" резануло её, как нож, холодный и чужой, будто это был не её Кирилл, а кто-то другой, далёкий и незнакомый. — Он на совещании, будет позже. Передать что-то? — Женщина ждала, её тон стал чуть мягче, но Алиса услышала шорох бумаг, стук клавиш, далёкий гул голосов — где-то там, где он был, но не с ней. — Нет… не надо, — пробормотала она, голос сорвался, тихий и ломкий, и она сбросила вызов, её палец дрожал, пока экран не погас, чёрный и пустой, как её мысли, что рухнули в эту тишину. Она откинулась на спинку дивана, плед упал на колени, и её руки сжали его, тёплый и мягкий, как будто это могло удержать её от падения в эту пропасть, что выросла между ними. Кирилл Андреевич, — крутилось в голове, слова били её, острые и живые, и она фыркнула, слабо, но зло, её губы дрогнули, выдавая обиду, что жгла её изнутри, горячая и мокрая, как слёзы, что она не дала пролиться. Кто эта женщина? Секретарь? Коллега? Почему она отвечает на его телефон, когда он не отвечает ей? Её сердце стучало, быстро, но тихо, под рёбрами, где обида смешивалась с чем-то новым — страхом, что он ускользал от неё, как дым, что она не могла поймать. Последние недели всплыли перед глазами — его грубые "потом поговорим", его молчание, его шаги, что не звучали в её коридоре, его тепло, что стало реже, холоднее, как апрельский дождь за окном. Она уткнулась лицом в ладони, тёплые и чуть влажные от её дыхания, и её мысли закружились, быстрые и колючие, как ветер, что гнал капли по стеклу. Диван был пустым без него, квартира — тихой, и её телефон лежал рядом, холодный и молчаливый, как гость, что не хотел говорить. Она сжалась, её колени подтянулись к груди, и плед укрыл её, мягкий и живой, как единственное тепло, что осталось в этом утре, где его голос — его смех, его насмешка — не звучал, а чужой голос, женский и деловой, резал её, как нож, что она не ожидала. Где ты, Кирилл? — думала она, её пальцы сжали плед сильнее, и обида, что жила в ней, стала глуше, но глубже, как тень, что легла на их весну. Она встала, резко, плед сполз на пол, мягкий и бесполезный, и её шаги — босые, быстрые — застучали по холодному полу, как будто движение могло прогнать эту бурю, что крутилась в ней. Кухня встретила её тишиной, только слабый гул холодильника нарушал молчание, и она схватила чайник, твёрдый и холодный, наполняя его водой, что зашумела, живая и громкая, как её мысли, что не могли улечься. Кто она? Почему она с его телефоном? — думала она, её руки дрожали, пока она ставила чайник на плиту, и пар, что поднялся через минуту, был горячим, но не трогал её, как его тепло, что пропало из её дней. Последние недели всплывали перед глазами, яркие и резкие, как кадры старого фильма, что она не хотела пересматривать. Его голос, грубый и короткий — "Занят, Алис, позже" — резал её через сообщения, что она отправляла, полные её улыбок, её вопросов, её тепла, что он оставлял без ответа. Его шаги, что раньше гремели в её коридоре, теперь звучали реже, тише, как эхо, что уходило вдаль. Его машина — чёрная, с низким гулом — не ждала её после пар, и её рюкзак, тяжёлый и мокрый от дождя, висел на её плече, пока она шла домой одна, её кроссовки хлюпали по лужам, холодным и глубоким, как эта пропасть, что росла между ними. Она сжала кружку, горячую и твёрдую, её пальцы обожглись, но она не отпустила, как не могла отпустить его, его тень, что всё ещё жила в её квартире. Телефон мигнул, коротко, и её сердце стукнуло, быстро и громко, но это была не его имя — просто уведомление, пустое и бесполезное, как её ожидание. Она фыркнула, зло, её губы дрогнули, и она открыла их чат, старый и длинный, где его слова — тёплые, насмешливые, живые — сменялись её ответами, яркими и мягкими, как их зима. Последние сообщения были её — "Ты где?", "Позвони, когда сможешь," — и его короткое "Занят," что упало, как камень, холодный и тяжёлый, два дня назад. Она сглотнула, горло сжалось, и её палец замер над клавиатурой, но она не написала, бросив телефон на стол, твёрдый и холодный, как её обида, что росла, горячая и мокрая, под кожей. День тянулся, длинный и серый, и она ходила по квартире, её шаги были быстрыми, но бесцельными, как птица, что билась в клетке. Она включила телевизор, старый боевик загудел, но его шум был далёким, чужим, и она выключила его, тишина упала снова, густая и живая, как её мысли. Она открыла окно, холодный воздух ворвался, сырой и острый, с запахом земли и дождя, и её волосы — растрёпанные, каштановые — закружились на ветру, цепляясь за щёки, где жар её обиды смешивался со страхом, что он уходил, как этот ветер, что она не могла поймать. К вечеру она сидела на подоконнике, её колени подтянуты к груди, и мокрое стекло холодило её лоб, твёрдое и живое, как её ожидание, что не уходило. Она смотрела на улицу, где машины гудели, мокрые и быстрые, но его чёрного зверя среди них не было, и её пальцы сжали подоконник, холодный и гладкий, пока её сердце стучало, медленно, но громко, под рёбрами, где обида смешивалась с чем-то новым — злостью, что родилась из этой тишины. *Почему он не звонит? Почему она отвечает за него?* — думала она, её дыхание стало громче, неровным, и её взгляд поймал капли на стекле, что падали, как слёзы, что она не дала пролиться. Телефон зазвонил, резко, и она вздрогнула, её тело рванулось к столу, где он лежал, чёрный и живой, и её пальцы схватили его, дрожащие, но быстрые. Но это был не он — номер подруги, знакомый и мягкий, и её сердце упало, тяжело и тихо, как камень в воду. Она сбросила вызов, её палец дрогнул, и телефон снова лёг на стол, холодный и молчаливый, как её надежда, что таяла, как снег за окном. Она уткнулась лицом в колени, её волосы упали на лицо, тёплые и влажные от её дыхания, и обида, что жила в ней, стала глубже, как тень, что легла на их весну, холодная и настоящая, как этот день, что был её один. Квартира была холодной и тихой, только стук дождя по стеклу нарушал молчание, серое и густое, как апрельский вечер, что тянулся за окном. Алиса сидела на подоконнике, её колени подтянуты к груди, лоб прижимался к мокрому стеклу, холодному и гладкому, а её дыхание оставляло на нём слабый туман, тёплый и живой, как её обида, что жгла её изнутри. Телефон лежал на столе, чёрный и молчаливый, как камень, что она бросила в эту пустоту, и его тишина резала её, острая и настоящая, пока мысли о Кирилле — его грубости, его молчании, том женском голосе — крутились в голове, колючие и быстрые, как ветер за окном. Он зазвонил снова, резко, и её сердце стукнуло, громко, но коротко, её тело дрогнуло, но она не рванулась, как раньше, её взгляд — усталый, блестящий — скользнул к экрану. Это была не он, а Маша — подруга, чей номер мигал уже третий раз за вечер, настойчивый и живой, как её голос, что всегда вытаскивал Алису из её бурь. Она сглотнула, горло сжалось, и её пальцы, дрожащие, но твёрдые, схватили телефон, тёплый от её рук, и она нажала "ответить", её дыхание стало громче, неровным, пока она подносила его к уху. — Алис, ну наконец-то! — выкрикнула Маша, её голос — звонкий, тёплый — ворвался в тишину, как солнце в пасмурный день, и Алиса невольно улыбнулась, слабо, но живо, её губы дрогнули, выдавая тепло, что пробилось сквозь её обиду. — Ты чего трубку не берёшь? Я уже третий раз звоню, думала, ты там в депрессии утонула! — Маша хмыкнула, коротко, с насмешкой, что грела её, и Алиса фыркнула, тихо, но с тенью смеха, её пальцы сжали телефон сильнее, как якорь, что держал её на плаву. — Да не утонула, — буркнула она, голос дрожал, но стал твёрже, и она сползла с подоконника, её ноги коснулись холодного пола, живого и твёрдого под её ступнями. — Просто… занята была, — соврала она, её взгляд метнулся к окну, где капли стекали, мокрые и быстрые, как её мысли, что она не хотела озвучивать. Маша хохотнула, громко, с лёгким раскатом, и Алиса почувствовала, как её тепло — её смех, её голос — прогоняет холод, что жил в ней весь день. — Ладно, занятая моя, — сказала Маша, голос стал мягче, но с искрой, что плясала в нём. — Слушай, поехали на выходные в Питер? Погуляем, развеемся, там набережные, кофе, дождь этот дурацкий пофоткаем. Я билеты возьму, если ты в деле. Ну что, едем? — Её слова лились, яркие и живые, как весенний дождь, что звал её наружу, и Алиса замерла, её дыхание сбилось, короткое и тихое, пока идея — побег, свобода, другой город — закружилась в голове, тёплая и настоящая. Она сжала губы, её пальцы прошлись по волосам, растрёпанным и влажным от её дыхания, и её взгляд упал на телефон, где его имя — Кирилл — всё ещё молчал, холодное и пустое, как её ожидание. Что будет, то будет, — подумала она, её сердце стукнуло, медленно, но твёрдо, и обида, что жгла её, стала глуше, как тень, что отступала под светом. — Едем, — сказала она наконец, голос стал ярче, с лёгкой искрой, и она выпрямилась, её шаги застучали по полу, быстрые и живые, как будто это решение могло унести её прочь от этой тишины. — Бери билеты, Маш, я в деле. Маша взвизгнула, коротко, но звонко, и её голос стал громче, полный смеха. — Вот это моя Алиска! — выкрикнула она, и Алиса услышала, как она хлопнула в ладоши, тёплый и живой звук, что долетел через провод. — Завтра утром едем, на семь утра поезд, успеешь собраться? Возьми куртку, там сыро, и фотик, если хочешь, будем ловить Питер во всей его серости. — Она хмыкнула, мягко, и Алиса улыбнулась, шире, её щёки вспыхнули, слабым, но горячим жаром, пока её обида растворялась в этом плане, ярком и настоящем. — Успею, — ответила она, голос стал твёрже, и она шагнула к шкафу, её руки рванули дверцу, твёрдую и холодную, вытаскивая рюкзак, старый и потёртый, что ждал её, как друг. — Куртку возьму, фотик тоже, погуляем нормально. — Она бросила рюкзак на кровать, мягкий и живой звук упал в тишину, и её пальцы прошлись по телефону, сжимая его, пока Маша болтала, её голос — тёплый, быстрый — заполнял комнату, как свет, что пробивался сквозь тучи. — Отлично, тогда до завтра, Алис, — сказала Маша, голос смягчился, но с тенью насмешки. — И не сиди там в тоске, а то приеду и сама тебя вытащу! — Она хохотнула, тихо, и звонок оборвался, оставив Алису в тишине, что теперь была мягче, живее, как дыхание, что выровнялось в её груди. Она посмотрела на телефон, его экран погас, чёрный и пустой, и её взгляд скользнул к окну, где дождь всё ещё стучал, но теперь он казался ей не холодным, а зовущим, как дорога, что ждала её впереди. Она скинула плед на диван, мягкий и тёплый, и её шаги стали быстрее, твёрже, пока она собирала вещи — куртку, джинсы, зарядку, фотик, что лежал в ящике, старый, но живой, как её желание уйти от этой тени, что легла на её весну. Кирилл — его молчание, его грубость, тот женский голос — всё ещё жил в ней, горячий и острый, но она отмахнулась от него, её руки двигались, быстрые и живые, как будто этот побег мог стереть его из её дня. Пусть делает, что хочет, — думала она, её губы сжались, твёрдые, но дрогнули в улыбке, и её сердце стукнуло, легко, но ярко, пока она затягивала рюкзак, готовый к дороге. Квартира осталась позади, тихая и холодная, но теперь это была не клетка, а просто место, что ждало её возвращения, а она — с Машей, с Питером, с мокрыми набережными и горячим кофе — шагала вперёд, её обида стала тише, как дождь, что утихал за окном, мягкий и живой, как эта весна, что всё ещё была её.