Часть 13

Апрельское утро было холодным и сырым, с серым небом, что висело низко, как мокрая пелена, но вокзал гудел, живой и шумный, полный шагов, голосов и запаха кофе, что смешивался с паром от поездов. Алиса стояла на платформе, её рюкзак — потёртый, тяжёлый — висел на плече, куртка, тёмно-синяя, шуршала от ветра, а волосы — растрёпанные, каштановые — цеплялись за щёки, влажные от утренней мороси. Маша была рядом, её голос — звонкий, тёплый — перекрикивал гул, и она тянула Алису за рукав, её глаза блестели, живые и яркие, как искры, что разгоняли этот серый день. — Пошли, Алис, наш вагон третий! — выкрикнула Маша, её шаги застучали по платформе, быстрые и лёгкие, и она тащила чемодан, красный и блестящий, что катился за ней, как верный пёс. Алиса улыбнулась, слабо, но тепло, её дыхание вырывалось паром, тёплым и живым, и она шагнула следом, её кроссовки хлюпали по мокрому асфальту, холодному и гладкому под ногами. Поезд стоял, длинный и тёмный, его бока блестели от дождя, и гудок, низкий и протяжный, разрезал воздух, зовя их внутрь, как голос, что обещал унести её прочь от вчерашнего молчания. Вагон был тёплым, с запахом старой ткани и горячего чая, что разносили проводники, и они рухнули на свои места, мягкие и продавленные, у окна, где капли стекали, рисуя узоры, мокрые и живые. Маша скинула куртку, её волосы — светлые, короткие — торчали во все стороны, и она хмыкнула, бросив чемодан на полку, твёрдую и скрипучую. — Ну что, Алиска, готова к Питеру? — сказала она, голос стал мягче, но с насмешкой, что грела её, и она ткнула Алису в бок, тёплая и живая, пока поезд дёрнулся, медленно трогаясь, его колёса застучали, ритмичные и громкие, унося их прочь. Алиса кивнула, её пальцы сжали рюкзак, что лежал на коленях, тёплый и потёртый, и её взгляд скользнул к окну, где вокзал уплывал назад, серый и мокрый, как её обида, что осталась там, в квартире, холодной и тихой. — Готова, — ответила она, голос был тихим, но твёрдым, и она выдохнула, её дыхание коснулось стекла, оставляя слабый туман, тёплый и настоящий. Маша хохотнула, коротко, с лёгким раскатом, и её рука потянулась к сумке, вытаскивая термос, блестящий и горячий, с запахом кофе, что разлился по вагону, тёплый и живой. — Держи, — сказала она, наливая кофе в пластиковый стакан, тёплый и лёгкий в её руках, и протянула его Алисе, её пальцы коснулись её, тёплые и мягкие. — Пей, а то ты как сонная муха, всю дорогу молчать будешь. — Она ухмыльнулась, её глаза блестели, и Алиса взяла стакан, её губы дрогнули в улыбке, слабой, но яркой, пока тепло кофе растекалось по её пальцам, прогоняя холод, что жил в ней с утра. Поезд набирал ход, его стук стал громче, ритмичнее, и за окном мелькали поля, серые и мокрые, с пятнами снега, что таяли под дождём, как её мысли о Кирилле, что становились тише, дальше, с каждым километром. Она отпила кофе, горячий и горький, его вкус обжёг язык, но согрел её, как солнце, что пробивалось сквозь тучи, слабое, но живое. Маша болтала, её голос — быстрый, звонкий — заполнял вагон, рассказывая про Питер, про набережные, про мосты, что она хотела показать, и Алиса слушала, её голова кивала, мягко, но с теплом, пока её обида растворялась в этом движении, в этом шуме, что уносил её прочь. — Смотри, фотик доставай, — сказала Маша, её рука махнула к окну, где лес, тёмный и мокрый, сменил поля, его ветки гнулись под ветром, живые и сильные. — Там такие кадры будут, Питер весь в серости, но красивый, как чёрно-белая открытка. — Она хмыкнула, мягко, и Алиса потянулась к рюкзаку, её пальцы расстегнули молнию, твёрдую и холодную, вытаскивая фотоаппарат, старый, но живой, его тяжесть легла в её руки, тёплая и настоящая. Она прижала его к глазам, объектив поймал лес, мокрый и тёмный, и щелчок, тихий, но резкий, поймал момент, живой и яркий, как её желание забыть вчера. — Красиво, — пробормотала она, голос стал мягче, и она улыбнулась, шире, её щёки вспыхнули, слабым, но горячим жаром, пока Маша хохотнула, её рука хлопнула по её плечу, тёплая и живая. — Вот это моя Алиска, — сказала она, голос стал громче, с искрой, и она налила себе кофе, горячий и дымящийся, её движения были быстрыми, лёгкими, как её смех. — Будем гулять, пока ноги не отвалятся, а потом найдём кафешку, с пирогами и видом на Неву, договорились? — Она подмигнула, её глаза блестели, и Алиса кивнула, её пальцы сжали фотоаппарат, тёплый и твёрдый, как её решимость оставить Кирилла позади, хотя бы на эти дни. Поезд мчал их вперёд, его стук был громким, живым, и за окном мелькали деревья, дороги, лужи, что блестели под дождём, мокрые и яркие, как её мысли, что становились легче, свободнее. Она смотрела на Машу, её светлые волосы торчали, растрёпанные и живые, и её смех — тёплый, звонкий — был как музыка, что заглушала тишину, что жила в ней вчера. Она выдохнула, её дыхание стало глубже, ровнее, и кофе, горячий и горький, согревал её, как эти километры, что уносили её в Питер, в новую весну, где её обида — её тень — таяла, как снег под апрельским дождём. Поезд прибыл в Питер к полудню, его гудок, низкий и протяжный, разрезал мокрый воздух, и вокзал встретил их шумом, живым и густым, с запахом сырости, кофе и горячего асфальта, что блестел под дождём. Алиса шагнула на платформу, её кроссовки хлюпнули по лужам, холодным и гладким, рюкзак оттягивал плечо, тёплый и потёртый, а Маша уже тянула её за рукав, её голос — звонкий, тёплый — перекрикивал толпу. — Пошли, Алис, начнём с Невского, там движняк, кафешки, всё как я люблю! — Она хмыкнула, её чемодан катился за ней, красный и блестящий, и Алиса улыбнулась, слабо, но ярко, её дыхание вырывалось паром, тёплым и живым, пока город обнимал её своей серостью, мокрой и настоящей. Невский гудел, машины шуршали по мокрым дорогам, их фары блестели, как глаза в тумане, и люди, быстрые и шумные, шли под зонтами, чёрными и яркими, как пятна на сером холсте. Маша вела её, её шаги были лёгкими, уверенными, и она болтала, её голос — быстрый, звонкий — смешивался с шумом дождя, что стучал по их курткам, твёрдым и шуршащим. — Смотри, вот тут фоткаемся, — сказала она, махнув рукой к каналу Грибоедова, где мост, старый и мокрый, гнулся над водой, тёмной и живой, как зеркало, что отражало их силуэты. Алиса достала фотоаппарат, его тяжесть легла в руки, тёплая и знакомая, и щелчок, тихий, но резкий, поймал момент — Машу, что смеялась, её волосы торчали из-под капюшона, и воду, что рябила под дождём, живая и яркая. Они гуляли, их ноги стучали по брусчатке, холодной и скользкой, и Маша тащила её в кафе, маленькое и тёплое, с запахом пирогов и горячего чая, что витал в воздухе, густой и живой. Они сели у окна, стекло запотело от их дыхания, тёплого и мягкого, и Алиса смотрела на улицу, где люди спешили, мокрые и быстрые, а её пальцы сжимали кружку, горячую и твёрдую, пока пирог с капустой, тёплый и рассыпчатый, таял во рту, прогоняя холод, что жил в ней вчера. — Ну как тебе Питер? — спросила Маша, её рот был набит пирогом, голос стал глуше, но с искрой, и она ткнула Алису в бок, тёплая и живая. — Классно же, да? — Классно, — ответила Алиса, голос стал мягче, и она улыбнулась, шире, её щёки вспыхнули, слабым, но горячим жаром, пока город за окном — серый, мокрый, живой — обнимал её, как старый друг. Она выдохнула, её дыхание коснулось стекла, оставляя туман, тёплый и настоящий, и её обида — её тень — растворялась в этом шуме, в этом тепле, что Маша принесла с собой, ярком и живом, как этот день, что был их. К вечеру они дошли до отеля, маленького, но уютного, с вывеской, что мигала в сумерках, мокрой и тёплой от света. Лифт гудел, старый и скрипящий, и их номер был на третьем этаже, с окном на канал, тёмный и живой, где вода рябила под ветром. Маша бросила чемодан на пол, твёрдый и громкий звук упал в тишину, и рухнула на кровать, мягкую и продавленную, её волосы растрепались, светлые и живые. — Всё, Алис, я сдохла, но счастлива, — сказала она, голос стал тише, но с насмешкой, и она потянулась, её руки раскинулись, тёплые и лёгкие, пока кровать скрипнула под ней. Алиса скинула рюкзак, тёплый и потёртый, и села на вторую кровать, её ноги гудели, живые и усталые, а куртка, мокрая и холодная, упала на стул, твёрдый и скрипучий. Она достала телефон, его экран мигнул, чёрный и холодный, и её сердце стукнуло, коротко, но громко, когда она увидела его имя — Кирилл. Три пропущенных, два сообщения, коротких, но живых: "Ты где?", "Позвони." Её пальцы дрогнули, тёплые и слабые, и её взгляд замер на экране, пока Маша болтала, её голос — тёплый, быстрый — заполнял комнату, как свет.

***

Тем временем в её городе, под тем же серым небом, Кирилл стоял у её подъезда, его машина — чёрная, блестящая — гудела на холостых, низкий и тёплый звук, что смешивался с шумом дождя. В руках он держал цветы — тюльпаны, красные и живые, их стебли были мокрыми от мороси, и его пальцы сжимали их, твёрдые и сильные, пока его взгляд — глубокий, с блеском — скользил по её окнам, тёмным и пустым. Он почувствовал что-то — тень, что шевельнулась в нём, острая и живая, когда её сообщения стали реже, её голос пропал, и его работа, что жрала его дни, вдруг отпустила его, как зверь, что ослабил хватку. Он поднялся по лестнице, его шаги гремели, твёрдые и быстрые, и постучал в дверь, громко, но ответа не было, только тишина, холодная и густая, встретила его, как чужак. Он нахмурился, его брови сжались, тёмные и живые, и достал телефон, его пальцы — шершавые, тёплые — набрали её номер, гудки — долгие, монотонные — били его по ушам, но она не ответила, её голос — её тепло — не пришёл, и его рука сжала цветы сильнее, их лепестки дрогнули, мокрые и живые. — Где ты, малышка? — пробормотал он, голос хриплый, низкий, с тенью тревоги, что пробилась сквозь его насмешку, и он спустился к машине, его шаги стали тише, но твёрже, пока дождь стучал по его плечам, холодный и острый, как его мысли.

***

Алиса смотрела на телефон, его экран мигал, его имя звонило снова, но она сжала губы, твёрдые и тёплые, и её палец сбросил вызов, быстрый и живой, как её решение не портить себе этот день. — Не буду брать, — сказала она, голос стал твёрже, но с лёгкой дрожью, и она бросила телефон на кровать, мягкий и тёплый звук упал в тишину, пока Маша приподнялась, её брови взлетели, живые и любопытные. — Это кто? — спросила она, голос стал громче, с искрой, и она подползла ближе, её колени продавили матрас, тёплый и живой. — Кирилл твой, что ли? — Она ухмыльнулась, хитро, и Алиса фыркнула, её щёки вспыхнули, слабым, но горячим жаром, пока её пальцы сжали простыню, тёплую и мягкую. — Он самый, — буркнула она, голос дрогнул, но стал ярче, и она выдохнула, её дыхание стало глубже, ровнее. — Пусть звонит, мне всё равно, я тут с тобой, и мне хорошо. — Она улыбнулась, слабо, но твёрдо, и Маша хохотнула, её смех — звонкий, тёплый — заполнил номер, как свет, что пробился сквозь тучи. — Вот это настрой, Алиска, — сказала она, её рука хлопнула по её плечу, тёплая и живая, и она плюхнулась обратно на кровать, её волосы растрепались, светлые и яркие. — Пусть помучается, раз такой занятой был. Завтра ещё погуляем, мосты, Дворцовая, всё тебе покажу! — Она подмигнула, её глаза блестели, и Алиса кивнула, её пальцы расслабились, тёплые и живые, пока её обида — её тень — оставалась где-то там, за километрами, мокрыми и серыми, как этот Питер, что стал её. Ночь в Питере укрыла их мягкой тишиной, мокрой и живой, с ветром, что гнал облака по низкому небу, и отель, маленький и тёплый, стал их убежищем, где канал за окном рябил под дождём, тёмный и настоящий. Алиса лежала на кровати, её тело гудело от прогулки, тёплое и усталое, простыня касалась кожи, прохладная и мягкая, успокаивая её, как дыхание, что стало ровным в её груди. Маша спала рядом, её волосы — светлые, растрёпанные — торчали из-под одеяла, и её дыхание, тихое и глубокое, сливалось с шорохом дождя, что стучал в стекло, живой и мягкий, как этот день, что был их. Телефон лежал на тумбочке, чёрный и молчаливый, его экран больше не мигал, и Алиса улыбнулась, слабо, но тепло, её пальцы сжали подушку, тёплую и мягкую, пока мысли о Кирилле — его звонках, его тени — таяли в этом покое, как капли в воде. Утро пришло с серым светом, что пробился сквозь шторы, тонкие и влажные, и Маша вскочила, её голос — звонкий, тёплый — разбудил Алису, как луч, что резал тучи. — Подъём, Алиска, сегодня мосты и кофе! — выкрикнула она, её шаги застучали по полу, быстрые и живые, и она рванула шторы, свет хлынул в комнату, холодный, но яркий, осветив её лицо, довольное и хитрое. Алиса фыркнула, щурясь от света, и потянулась, её тело скрипнуло, тёплое и ленивое, пока кровать не качнулась под ней, мягкая и живая. Они вышли на улицу, воздух был сырым, с запахом воды и камня, и Питер дышал вокруг них — машины гудели, люди шагали, быстрые и мокрые, а мосты, старые и твёрдые, высились над Невой, тёмной и живой, как сердце города. Маша вела её, её рука сжимала её локоть, тёплая и настойчивая, и они смеялись, их голоса — звонкие, яркие — перекрикивали ветер, что гнал капли по их курткам, шуршащим и холодным. — Смотри, Дворцовая! — сказала Маша, её палец махнул к площади, мокрой и блестящей, где Зимний дворец стоял, тёмный и величественный, как страж. Алиса достала фотоаппарат, его тяжесть легла в руки, тёплая и знакомая, и щелчок поймал момент — Машу, что прыгала, её волосы летели, светлые и живые, и площадь, что блестела под дождём, яркая и настоящая. Они пили кофе в кафешке у реки, его тепло обжигало губы, горькое и живое, и пирожки с вишней, тёплые и рассыпчатые, таяли во рту, прогоняя холод, что цеплялся к их пальцам, влажным и красным от ветра. Маша болтала, её голос — быстрый, тёплый — рассказывал про город, про байки, что она знала, и Алиса слушала, её голова кивала, мягко, но с теплом, пока её смех — тихий, но звонкий — вырывался, как искры, что грели её изнутри. Она смотрела на реку, её волны бились о камни, тёмные и живые, и её обида — её тень — оставалась где-то далеко, за километрами, мокрыми и серыми, как этот Питер, что стал её свободой.

***

Тем временем в её городе, под тем же низким небом, Кирилл сидел в машине, мокрой и тёплой, её двигатель гудел, низкий и живой, пока дождь стучал по стеклу, быстрый и острый, как его мысли. Его глаза — тёмные, глубокие — горели, острые и настоящие, и его пальцы — шершавые, тёплые — сжимали телефон, твёрдый и холодный, пока гудки её номера — долгие, монотонные — тонули в пустоте, не найдя ответа. Он выдохнул, его дыхание вырвалось паром, горячим и неровным, и его рука стиснула руль, твёрдый и влажный, пока тревога — живая, горячая — росла в нём, как огонь, что не гас под этим дождём. — Где ты, малышка? — пробормотал он, голос хриплый, низкий, с тенью рычания, что пробилось сквозь его насмешку, и его пальцы набрали другой номер — Матвея, его голос — твёрдый, спокойный — ответил через гудок, живой и знакомый. — Матвей, найди её, — сказал он, голос стал резче, но с теплом, что дрожало в нём. — Выясни, где она, с кем, что творится. Связи подними, мне надо знать, сейчас. — Он сжал челюсть, его зубы скрипнули, твёрдые и живые, пока Матвей хмыкнул, коротко, но уверенно. — Сделаю, Кир, — ответил он, голос стал глуше, но твёрдым, и звонок оборвался, оставив Кирилла в машине, где дождь бил по стеклу, мокрый и громкий, как его мысли, что закружились, острые и колючие. Он завёл двигатель, его гул стал громче, и машина рванула вперёд, её колёса шуршали по лужам, глубоким и холодным, пока он ехал, его взгляд — тёмный, блестящий — ловил дорогу, мокрую и настоящую. Матвей поднимет людей, быстрых и твёрдых, они найдут её — где она, почему молчит — и эта мысль держала его, горячая и живая, как угли, что тлели в нём, несмотря на апрельский холод. --- Алиса не знала, её телефон лежал в кармане, холодный и молчаливый, и она не смотрела на него, её пальцы сжимали кофе, горячий и твёрдый, пока Маша тянула её к следующему мосту, мокрому и живому, где ветер гнал капли по их лицам, холодные и яркие. Они смеялись, их голоса — звонкие, тёплые — перекрикивали шум, и Алиса чувствовала себя лёгкой, как птица, что летела над рекой, свободная и живая. Она смотрела на Машу, её волосы блестели, мокрые и светлые, и её улыбка — широкая, яркая — была как солнце, что пробивалось сквозь тучи, тёплое и настоящее. — Пошли, ещё фотки сделаем! — выкрикнула Маша, её рука махнула к реке, где баржи плыли, тёмные и медленные, их гудки были низкими, живыми. Алиса кивнула, её фотоаппарат щёлкал, ловя моменты — воду, что рябила, Машу, что кружилась, её куртка шуршала, мокрая и тёплая, и город, что дышал вокруг них, серый, но яркий. Она выдохнула, её дыхание стало глубже, ровнее, и её обида — её тень — осталась где-то там, за километрами, где Кирилл искал её, горячий и настойчивый, а она тусовалась, свободная и живая, как этот Питер, что стал её миром. Алиса шагала вдоль набережной, её кроссовки стучали по брусчатке, а фотоаппарат покачивался на шее, ловя моменты — реку, что текла спокойно, и Машу, что кружилась впереди, её смех звенел, чистый и живой. День был их, лёгкий и свободный, и Алиса ощущала тепло внутри, как будто ветер унёс её тень, оставив только эту прогулку, этот город, что дышал вокруг них. Маша остановилась у перил, махнула рукой, зовя её. — Давай фотку, Алис, ты и река, будет круто! — крикнула она, голос полный искр, и Алиса улыбнулась, шагнув к ней, её пальцы уже легли на фотоаппарат, готовые поймать кадр. Но шаги — тяжёлые, быстрые — ворвались в их мир, резкие, как выстрел, и Алиса обернулась, её сердце ёкнуло, коротко и сильно. Кирилл стоял в нескольких метрах, высокий, напряжённый, его лицо было усталым, с тёмными кругами под глазами, а дыхание вырывалось паром, неровным и горячим. Он выглядел так, будто не спал, его куртка промокла насквозь, а руки сжимались в кулаки, дрожащие от злости и чего-то ещё, что она не могла разобрать. — Ты где была? — рявкнул он, голос низкий, хриплый, с ноткой ярости, что сквозила в каждом слове, и он шагнул ближе, его ботинки гулко ударили по камням. Алиса замерла, её пальцы стиснули фотоаппарат, а Маша развернулась, её брови взлетели, но Кирилл не дал ей опомниться. В два шага он оказался рядом, его руки — сильные, горячие — схватили её за талию, рывком подняли, и она ахнула, её ноги оторвались от земли, пока он перекидывал её через плечо, как мешок, твёрдо и без церемоний. — Кирилл, ты что творишь?! — выкрикнула она, голос сорвался, звонкий и злой, и её кулаки заколотили по его спине, твёрдой и горячей под мокрой тканью, но он не дрогнул, его шаги ускорились, унося её к машине — чёрной, блестящей, что ждала у края набережной, её двигатель гудел, низкий и живой. Маша рванулась следом, её крик — резкий, яростный — разрезал воздух. — Эй, отпусти её, придурок! — заорала она, её ноги застучали по брусчатке, но из тени вынырнул Матвей, высокий и спокойный, его движения были быстрыми, точными, как у хищника. Он перехватил Машу за локоть, твёрдо, но без грубости, и она дёрнулась, её волосы хлестнули по лицу. — Пусти, урод! — рявкнула она, голос дрожал от злости, и её кулак махнул в воздух, но Матвей увернулся, его рука сжала её плечо, направляя к другой машине — серой, незаметной, что стояла чуть дальше. — Да пошёл ты! — кричала она, её ноги упирались в землю, но он толкнул её внутрь, дверь хлопнула, громко и резко, заглушая её мат, что летел фоном, яростный и живой. Кирилл дошёл до своей машины, его плечо напряглось под её весом, и он открыл дверь, заднюю, чёрную и холодную, скинув Алису на сиденье, мягкое, но влажное от её куртки. Она рванулась, её руки упёрлись в его грудь, твёрдую и горячую, но он поймал её запястья, сжал, не больно, но крепко, и его лицо оказалось близко — слишком близко, его дыхание обожгло её щёку. — Сиди, малышка, поговорим, — сказал он, голос стал тише, но с той же злостью, что кипела в нём, и он захлопнул дверь, звук ударил по её ушам, резкий и живой. Алиса стукнула по стеклу, её кулак дрогнул, тёплый и слабый, и её взгляд поймал Машу, что билась в другой машине, её силуэт мелькал за окном, пока Матвей садился за руль, спокойный и холодный, как сталь. — Кирилл, отпусти меня! — крикнула она, голос дрожал, но звенел, и её ноги пнули сиденье, твёрдое и холодное, но он уже сел вперёд, его руки легли на руль, быстрые и сильные, двигатель взревел, громче, и машина рванула, унося её прочь от набережной, от Маши, от этого дня, что был её. Она сжала зубы, её щёки вспыхнули, жаркие и злые, и её пальцы вцепились в ремень, твёрдый и холодный, пока город мелькал за окном, серый и быстрый, как её мысли, что закружились, острые и живые. Кирилл молчал, его спина была прямой, напряжённой, и его взгляд ловил дорогу, твёрдый и горячий, пока машина неслась, её гул смешивался с шумом дождя, что бил по стеклу, живой и настоящий, как эта буря, что накрыла её. Машина неслась по набережной, двигатель гудел, а дождь стучал по стеклу, оставляя разводы. Алиса сидела сзади, её тело напряглось, пальцы сжимали ремень, пока она смотрела на затылок Кирилла. Он держал руль, не оборачиваясь, и тишина между ними лопнула, когда она рванулась вперёд, её голос ударил, резкий и злой. — Ты что творишь, Кирилл? — крикнула она, стукнув по спинке его сиденья. — Какого чёрта ты меня сюда затащил? Отпусти! — Она дёрнула ремень, пытаясь вырваться, её дыхание стало громким, прерывистым. Он не повернулся, только выдохнул, коротко и резко. — Сиди и молчи, Алиса, — сказал он, голос хриплый, с ноткой злости. — Я два дня тебя искал, а ты тут тусуешься и трубку не берёшь. — Его пальцы сжали руль сильнее, он бросил взгляд в зеркало, поймав её глаза. Она фыркнула, громко, и рванулась ближе. — Это ты серьёзно? — выпалила она, голос дрожал, но звенел. — Ты пропал, не отвечал, грубил, а я должна была ждать? И кто та баба, что твой телефон взяла? Объясни! — Она стукнула по сиденью ещё раз, её кулак сжался. Он крутанул руль, машина вильнула и остановилась у обочины. Двигатель затих, и он обернулся, его лицо оказалось перед ней, усталое, напряжённое. — Какая баба? — рявкнул он, голос стал громче. — Это Лена, помощница. Я на совещании был, телефон у неё оставил. Ты что, ревновать вздумала? — Он наклонился ближе, его дыхание коснулось её щеки. Алиса толкнула его в плечо, резко, но слабо. — А мне что, верить на слово? — крикнула она, голос стал тише, но жёстче. — Ты пропадаешь, не звонишь, а потом врываешься и тащишь меня? Ты понимаешь, как это выглядит? — Она отвернулась, глядя в окно, где капли стекали по стеклу. Он схватил её за подбородок, повернул к себе. — Смотри на меня, — сказал он, голос стал ниже. — Я работал, дела решал, а ты сбежала в Питер, даже не сказав. Это ты объясни! — Его пальцы сжали её лицо, не отпуская. Она вырвалась, отмахнувшись от его руки. — А что я должна была делать? — крикнула она, рванувшись вперёд. — Ты меня бросил, не звонил, а я устала ждать, как дура! Я поехала жить, а не ныть! — Её глаза блестели, голос сорвался, и она стукнула по сиденью ещё раз. Он замер, его рука упала, и он выдохнул, коротко. — Жить, значит? — сказал он, голос стал глуше. — А я для тебя пустое место? Два месяца, Алиса, а ты просто сбегаешь. — Он отвернулся, сжал руль, и тишина вернулась, тяжёлая, как дождь снаружи. Алиса сжала губы, её щёки пылали, пальцы вцепились в ремень, а сердце стучало под рёбрами, где обида смешивалась с виной. Она смотрела на его профиль, он молчал, и машина стояла, их ссора висела между ними, живая и острая. Машина стояла у обочины, двигатель тихо гудел, а дождь стучал по крыше, заглушая тишину, что повисла между ними после её слов. Алиса сидела сзади, пальцы сжимали ремень, щёки горели, а взгляд упирался в его затылок. Кирилл молчал, его рука лежала на руле, неподвижная, но напряжённая, пока её обвинения — острые, живые — висели в воздухе, как эхо их ссоры. Вдруг он хмыкнул, коротко, с горькой насмешкой, и резко ударил по рулю, звук глухо разнёсся по салону, заставив её вздрогнуть. — Я о тебе волновался, дура, — выпалил он, голос хриплый, злой, но с трещиной, что выдала его. Он крутанул ключ, двигатель взревел, и машина рванула вперёд, колёса зашуршали по мокрой дороге. — У меня есть конкуренты, а если бы тебя тупо украли? Подумай своей маленькой глупой головой! — Он бросил взгляд в зеркало, короткий, но жёсткий, и его слова ударили её, резкие и горячие, как пощёчина. Алиса замерла, её дыхание сбилось, и она открыла рот, но слова застряли, колючие и тяжёлые. — Украли? — переспросила она наконец, голос дрогнул, стал тише, но с ноткой возмущения. — Ты серьёзно? Это что, теперь моя вина, что ты пропал и я уехала? — Она рванулась вперёд, насколько позволял ремень, и стукнула по спинке его сиденья, слабо, но зло. Он не ответил сразу, только выдохнул, громко, и крутанул руль, сворачивая на узкую улицу. Машина летела, её гул смешивался с шумом дождя, пока он не заговорил снова, голос стал ниже, но твёрже. — Я не пропал, я работал, Алиса, — сказал он, каждое слово падало, как камень. — А ты сбежала, даже не сказав, куда. Я думал, что-то случилось, пока Матвей не выяснил, что ты тут тусуешься. — Он сжал челюсть, зубы скрипнули, и машина замедлилась, подъезжая к отелю — невысокому зданию с мигающей вывеской, что светилась в сумерках. Она фыркнула, но уже без прежней злости, её пальцы расслабились на ремне, а взгляд скользнул в окно, где капли бежали по стеклу. — Волновался, значит, — буркнула она, голос стал мягче, с лёгкой насмешкой, и она сжала губы, скрывая дрожь, что пробежала по ней от его слов. — А сказать нормально не мог? Вместо того, чтобы меня, как мешок, тащить? — Она посмотрела на него, его профиль был чётким в полумраке салона, и что-то в его напряжении — в его голосе — заставило её сердце стукнуть, тише, но глубже. Он заглушил двигатель, машина остановилась у входа в отель, и тишина упала, только дождь стучал по крыше, мягкий и живой. Кирилл обернулся, его лицо было близко, усталое, но с тенью тепла, что пробилось сквозь злость. — Не мог, — сказал он, голос стал глуше, и он выдохнул, коротко. — Я сорвался, когда понял, что тебя нет. Не хочу думать, что с тобой что-то случится, понятно? — Его рука потянулась к её лицу, пальцы коснулись её щеки, тёплые и шершавые, но он замер, не закончив жест, и опустил руку. Алиса молчала, её взгляд поймал его, и она сглотнула, горло сжалось от смеси обиды и чего-то нового — понимания, что шевельнулось в ней. — Ты дурак, — сказала она наконец, голос дрожал, но стал мягче, и она отвернулась, открывая дверь. Холодный воздух ворвался в салон, сырой и резкий, и она выбралась наружу, её кроссовки хлюпнули по лужам, пока он выходил следом, его шаги застучали за ней, быстрые и твёрдые. — Может, и дурак, — бросил он, голос хриплый, с лёгкой насмешкой, и он догнал её у входа в отель, его рука поймала её локоть, не сжимая, а просто держа. — Но ты тоже хороша, малышка. Пошли, поговорим нормально. — Он кивнул на дверь, стеклянную и запотевшую, и шагнул вперёд, открывая её, пока дождь шумел за их спинами, живой и неумолимый. Она фыркнула, но пошла за ним, её плечо коснулось его, тёплого даже сквозь мокрую куртку, и они вошли в холл — маленький, с запахом кофе и старого ковра.