Часть 15

Машина осталась позади, её чёрный силуэт блестел на солнце, что пробивалось сквозь редкие облака, и двор встретил Алису шумом — два пса, чёрные и лохматые, рванулись к забору, их лай был громким, радостным, хвосты мотались, как метёлки. Кирилл шагал впереди, его шаги хрустели по гравию, и он махнул рукой, зовя её за собой. — Пошли, малышка, покажу тебе своих бандитов, — сказал он, голос хриплый, но с теплом, что сквозило в нём, и он открыл калитку, скрипнувшую на петлях. Алиса вышла из машины, её кроссовки коснулись земли, твёрдой и сухой, и она пошла следом, её взгляд скользил по двору — большому, просторному, с аккуратным газоном, что зеленел после зимы, и гаражом, что стоял в углу, серым и крепким. Псы выскочили навстречу, их лапы застучали по земле, и она замерла, её сердце стукнуло, быстро, но не от страха, а от их энергии, живой и настоящей. Один, с густой шерстью и белым пятном на морде, ткнулся носом в её ладонь, тёплым и влажным, а второй, чуть меньше, крутился у ног Кирилла, повизгивая, как щенок. — Это Бой, а это Шторм, — сказал он, наклоняясь, его рука потрепала меньшего по загривку, и пёс лизнул его пальцы, шумно и радостно. — Не бойся, они добрые, только шумят много. — Он выпрямился, его взгляд поймал её, с лёгкой насмешкой, и он кивнул на дом. — Пошли дальше, покажу, где живу. — Его голос стал тише, но в нём мелькнула гордость, тонкая, но заметная. Она улыбнулась, слабо, но тепло, её пальцы погладили Боя, его шерсть была мягкой, тёплой, и она шагнула за Кириллом, её шаги ускорились, лёгкие и живые. Дом был двухэтажным, большим — кирпичные стены, тёмные окна с белыми рамами, крыша с черепицей, что блестела на солнце. Он открыл дверь, тяжёлую и деревянную, и они вошли, её взгляд сразу поймал простор — холл с высоким потолком, лестница вела наверх, тёмная и широкая, а пол был выложен плиткой, тёплой от света, что лился из окон. — Сколько тут метров? — спросила она, голос стал громче, с любопытством, и она повернулась к нему, её брови приподнялись, пока она осматривала стены, где висели старые фотографии — он с псами, он с друзьями, чёрно-белые снимки, что дышали историей. — Триста, плюс-минус, — ответил он, его шаги застучали по плитке, и он бросил куртку на вешалку, небрежно, но точно. — Хватит места, чтоб не тесниться. — Он прошёл дальше, махнув рукой, и повёл её в гостиную — огромную, с диваном, что занимал полстены, телевизором на стойке и камином, чёрным и пустым, но обещающим тепло. Она замерла, её глаза заблестели, и она выдохнула, тихо, но с восторгом. — Круто, — сказала она, голос стал мягче, и она шагнула к окну, большому, от пола до потолка, что выходило во двор, где псы уже носились, гоняясь друг за другом. — У тебя тут как в фильмах, знаешь? — Она обернулась, её улыбка стала шире, и он хмыкнул, коротко, но довольный её реакцией. — Ну, не совсем, — сказал он, голос хриплый, с насмешкой, и он кивнул на кухню, что виднелась через арку. — Пошли, кофе сварю, а то ты ещё сонная. — Он прошёл вперёд, его шаги были лёгкими, уверенными, и она пошла следом, её взгляд цеплялся за детали — полки с книгами, старый ковёр, запах дерева и чего-то тёплого, что жил в этом доме. День пролетел незаметно, яркий и живой, как солнце, что поднималось выше. Они пили кофе на кухне, большой и светлой, с деревянным столом и окнами на сад, где росли яблони, ещё голые, но обещающие цветы. Он рассказывал про псов — как Бой однажды утащил его ботинок, а Шторм любит спать на диване, — и она смеялась, её голос звенел, мягкий и настоящий, пока её обида, что тлела после Питера, растворялась в его тепле, его доме, его историях. Они гуляли во дворе, псы носились вокруг, и он показал ей гараж, где стоял старый мотоцикл, покрытый чехлом, и она ткнула его в бок, шутя, что он байкер, а он хохотнул, низко, с раскатом, что грело её. К вечеру они вернулись в кухню, солнце село, оставив за окном мягкий сумрак, и он открыл холодильник, вытаскивая мясо, картошку, зелень. — Будем ужин готовить, — сказал он, голос стал тише, но с теплом, и он бросил ей нож, лёгкий и острый. — Режь лук, малышка, не сиди без дела. — Он ухмыльнулся, его руки уже чистили картошку, быстрые и ловкие, и она фыркнула, но взяла нож, её пальцы сжали рукоятку, пока запах еды начал заполнять кухню, живой и уютный. Они работали вместе, их движения были слаженными, почти домашними, и она смотрела на него, его профиль — чёткий, спокойный — освещал свет лампы, что висела над столом. Лук щипал глаза, она шмыгнула носом, и он хмыкнул, бросив ей полотенце, мягкое и сухое. — Не реви, Алиска, — сказал он, голос с насмешкой, и она ткнула его локтем, слабо, но весело, её смех вырвался, тихий и живой. Когда мясо жарилось, а картошка кипела, она вытерла руки, её взгляд стал серьёзнее, и она повернулась к нему, её голос упал, мягкий, но твёрдый. — Кирилл, а когда ты меня отвезёшь домой? — спросила она, её пальцы сжали край стола, пока она ждала, её сердце стукнуло, тихо, но заметно. Он замер, его рука с ложкой остановилась над сковородой, и он обернулся, его взгляд поймал её, спокойный, но с искрой, что мелькнула в нём. — Теперь ты тут живёшь, — сказал он, голос хриплый, но твёрдый, и он кивнул на кухню, на дом, на них. — Всё, малышка, привыкай. — Он отвернулся, его движения стали быстрее, но уголки его губ дрогнули в улыбке, лёгкой, но настоящей, пока её глаза расширились, её дыхание сбилось, и она смотрела на него, её мысли закружились, быстрые и живые, как этот день, что стал их. Кухня была тёплой, запах жареного мяса и картошки заполнял воздух, густой и уютный, а свет лампы над столом отбрасывал мягкие тени на их лица. Алиса стояла у стола, её пальцы сжимали край столешницы, твёрдой и гладкой, пока слова Кирилла — "Теперь ты тут живёшь" — повисли между ними, тяжёлые и живые, как удар, что она не ожидала. Он стоял у плиты, его спина была к ней, ложка в его руке двигалась над сковородой, спокойная и уверенная, но её глаза расширились, дыхание сбилось, и тишина лопнула, как стекло, когда она рванулась вперёд, её голос ударил, резкий и звонкий. — Что значит "тут живёшь"? — выпалила она, её шаги застучали по полу, быстрые и злые, и она остановилась рядом с ним, её рука махнула в воздух, подчёркивая слова. — Ты серьёзно? Я что, теперь твоя вещь, чтобы ты решал, где мне жить? — Её щёки вспыхнули, горячие и красные, и она сжала кулаки, её ногти впились в ладони, пока она смотрела на него, её взгляд резал, острый и яростный. Кирилл обернулся, его движения замедлились, и он положил ложку на край сковороды, звук металла звякнул, тихий, но заметный. Он посмотрел на неё, его лицо было спокойным, но брови приподнялись, и в его глазах мелькнула насмешка, что всегда жила в нём. — Успокойся, малышка, — сказал он, голос хриплый, но ровный, и он скрестил руки на груди, его футболка натянулась на плечах. — Я не сказал, что ты вещь. Просто теперь ты тут, со мной, и всё. — Он пожал плечами, небрежно, но твёрдо, и отвернулся, его рука снова взяла ложку, как будто разговор был закончен. Алиса фыркнула, громко, её злость вспыхнула ярче, и она шагнула ближе, её палец ткнул в его плечо, резкий и живой. — Нет, не "всё"! — крикнула она, голос стал выше, дрожал, но не терял силы. — У меня своя жизнь, свой дом, свои вещи! Ты не можешь просто взять и решить за меня, Кирилл! — Её грудь вздымалась, дыхание рвалось, быстрое и горячее, и она отступила, её шаги застучали назад, к столу, где она схватила полотенце, скомкала его в руках, как будто это могло удержать её ярость. Он выключил плиту, мясо шипело тише, и повернулся к ней полностью, его взгляд поймал её, спокойный, но с тенью раздражения, что пробилось в нём. — Своя жизнь, говоришь? — сказал он, голос стал ниже, с хриплым раскатом, и он шагнул к ней, его шаги были медленными, но твёрдыми. — А сбежать в Питер, не сказав мне, это твоя жизнь? Я два дня тебя искал, думал, что-то случилось, а ты там с подружкой кофе пила. — Он остановился в шаге от неё, его руки упёрлись в бока, и он наклонил голову, его слова падали, тяжёлые и живые. Она сжала зубы, её глаза сузились, и она бросила полотенце на стол, звук шлёпнулся в тишину, резкий и злой. — А ты пропадал, не звонил, грубил! — выпалила она, её голос сорвался, звонкий и яростный. — Я не обязана сидеть и ждать, пока ты вспомнишь обо мне! И теперь ты решил, что я тут останусь, потому что тебе так удобно? — Её руки махнули в стороны, обводя кухню, дом, его, и она отступила ещё, её спина упёрлась в стену, твёрдую и холодную, пока её сердце стучало, быстро и громко. Он хмыкнул, коротко, но без смеха, и шагнул ближе, его тень легла на неё, высокая и живая. — Не потому что мне удобно, — сказал он, голос стал тише, но твёрже, и он посмотрел на неё, его взгляд поймал её, не отпуская. — Потому что я не хочу, чтобы ты была где-то там, одна, когда у меня тут всё. — Он замолчал, его челюсть сжалась, и он выдохнул, коротко, его дыхание коснулось её лица, тёплое и неровное. — Ты моя, Алиса, и я не отпущу тебя опять сбегать. Она замерла, её дыхание сбилось, и её глаза блестели, злые, но растерянные. — Твоя? — переспросила она, голос стал ниже, с дрожью, и она толкнула его в грудь, слабо, но резко, её ладони упёрлись в него, тёплого и неподвижного. — Я не собака твоя, чтобы ты меня на поводок посадил! У меня своя квартира, свои дела, я не собираюсь тут жить только потому, что ты так сказал! — Её слова вырвались, быстрые и горячие, и она вывернулась из-под его тени, её шаги застучали к окну, где она остановилась, глядя на двор, тёмный и тихий, пока её пальцы сжали подоконник. Он не двинулся, его руки упали вдоль тела, и он смотрел на неё, его лицо стало серьёзнее, но в нём мелькнула тень боли, быстрая и живая. — Я не на поводок, — сказал он, голос стал глуше, хриплый и честный. — Я хочу, чтобы ты была рядом, Алиса. Не из-за контроля, а потому что мне без тебя хреново. — Он замолчал, его шаги застучали к ней, медленные, но твёрдые, и он остановился за её спиной, его тепло коснулось её, близкое, но не давящее. — Подумай, малышка, я не заставляю. Но я прошу. Она сжала губы, её пальцы стиснули подоконник сильнее, и её взгляд упёрся в стекло, где отражалось его лицо, спокойное, но напряжённое. Её злость горела, живая и горячая, но его слова — его голос, его просьба — пробили её, тонкие, но настоящие, и она молчала, её дыхание стало тише. Кухня замерла в тишине, только слабый треск остывающего мяса на сковороде нарушал её, и свет лампы падал на них, мягкий, но резкий, освещая её лицо, что пылало злостью. Алиса стояла у окна, её пальцы впились в подоконник, твёрдый и холодный, пока слова Кирилла — "Мне без тебя хреново" — звенели в её ушах, живые и настоящие, но только разжигали её ярость, что кипела в ней, горячая и необузданная. Она резко обернулась, её волосы хлестнули по плечам, тёмные и спутанные, и её голос сорвался, звонкий и яростный. — Ты серьёзно думаешь, что это нормально?! — крикнула она, её шаги рванулись к нему, быстрые и злые, и она ткнула его в грудь, её палец ударил, резкий и живой. — Сначала пропадаешь, потом тащишь меня сюда, а теперь говоришь, что я должна остаться, потому что тебе так хочется? — Её глаза блестели, горячие и колючие, и она толкнула его снова, сильнее, её ладони упёрлись в него, тёплого и неподвижного, пока её дыхание рвалось, быстрое и громкое. Кирилл поймал её запястья, его пальцы сжали её, твёрдо, но не больно, и его взгляд вцепился в неё, горячий и живой. — Да, мне так хочется, — рявкнул он, голос хриплый, с раскатом, что пробился сквозь его спокойствие, и он шагнул ближе, его тело почти прижалось к её, оставляя лишь тонкую грань между ними. — Потому что я не хочу тебя терять, поняла? — Его слова упали, тяжёлые и резкие, и он сжал её руки сильнее, его дыхание коснулось её лица, горячее и неровное. Она вырвалась, её руки дёрнулись, освобождаясь, и она крикнула, голос сорвался, высокий и злой. — А я не твоя игрушка, чтобы ты мной вертел! — Её грудь вздымалась, её кулаки стукнули по его груди, слабо, но яростно, и она отступила, но споткнулась о стул, что скрипнул под её ногой, и чуть не упала. Он рванулся вперёд, его руки поймали её за талию, сильные и быстрые, и притянули к себе, её тело врезалось в его, тёплое и дрожащее, и их взгляды столкнулись, горячие и живые, как искры, что вспыхнули между ними. — Перестань, Алиса, — сказал он, голос стал ниже, хриплый и напряжённый, и его пальцы сжали её бёдра, прижимая её ближе, пока её дыхание смешалось с его, быстрое и горячее. Она рванулась снова, её руки толкнули его, но он не отпустил, его тело стало стеной, что не сдвинуть, и её злость, её протест, её жар переплелись с чем-то другим — желанием, что вспыхнуло в ней, яростным и настоящим. — Отпусти! — крикнула она, но голос дрогнул, стал тише, и она ударила его ещё раз, её кулак врезался в его плечо, но он поймал её руку, прижал к своей груди, и наклонился, его губы нашли её, резко, жадно, как удар, что она не ждала. Она ахнула, её тело напряглось, но тут же подалось, её рот ответил, яростно, горячо, и их поцелуй стал бурей — зубы клацнули, языки столкнулись, её пальцы вцепились в его футболку, комкая ткань, пока его руки рванули её ближе, сжимая её, как будто боясь отпустить. Она оттолкнула его, на секунду, её дыхание сорвалось, громкое и живое, и её глаза сверкнули, злые и жадные. — Ты невыносимый, — выплюнула она, но её руки уже тянули его обратно, её пальцы сжали его шею, и она прижалась к нему, её губы снова нашли его, жёстко, настойчиво, пока её тело дрожало, горячее и живое. Он рыкнул, низко, его руки скользнули под её футболку, пальцы прошлись по её спине, жадные и сильные, и он толкнул её к столу, её бедро ударилось о край, но она не заметила, её ноги обхватили его, притягивая ближе. Они рухнули в эту страсть, яростную и бурную, как их ссора, что переросла в огонь. Его руки рвали её одежду, футболка упала на пол, её джинсы последовали за ней, и она тянула его, её ногти царапали его плечи, оставляя следы, пока он срывал с себя ткань, его движения были быстрыми, резкими, как её дыхание, что вырывалось, громкое и неровное. Стол скрипнул под её весом, когда он прижал её к нему, его тело накрыло её, горячее и твёрдое, и она выгнулась, её крик — короткий, живой — смешался с его хрипом, низким и яростным, пока они двигались, быстрые и жадные, не останавливаясь, не думая. Это был не нежный момент, не мягкий первый раз, а буря, что вырвалась из их злости, их близости, их трёх месяцев, что копились в них. Её пальцы вцепились в его волосы, тянули, её ноги сжали его сильнее, и он двигался, его руки держали её, сильные и настойчивые, пока их дыхание сливалось, горячее и живое, как этот момент, что стал их. Стол качался, посуда звякнула, упав на пол, но они не слышали, их мир сузился до них двоих, до этой страсти, что взорвалась, яростной и настоящей, пока они не замерли, их тела дрожали, потные и близкие, и тишина упала, тяжёлая и живая, как их дыхание, что медленно стихало. Она откинулась назад, её спина легла на стол, холодный и гладкий, и её грудь вздымалась, её глаза смотрели в потолок, блестящие и растерянные. Он стоял над ней, его руки упёрлись в столешницу, его дыхание было громким, неровным, и он смотрел на неё, его взгляд стал тише, но всё ещё горел, живой и настоящий. Они молчали, их тела всё ещё касались друг друга. Кухня осталась позади, её тёплый свет и запах еды растворились в тишине, что легла между ними после бури, что разорвала их злость и страсть. Алиса лежала на столе, её спина прижималась к холодной столешнице, грудь вздымалась, а волосы разметались, тёмные и спутанные, пока её дыхание, быстрое и живое, медленно стихало. Кирилл стоял над ней, его руки упирались в стол, тело было напряжённым, пот блестел на его шее, и он смотрел на неё, его взгляд — горячий, но смягчённый, с тенью чего-то нового, что пробилось сквозь их ярость. Он выдохнул, коротко, хрипло, и отстранился, его руки скользнули к её плечам, мягко, но твёрдо, поднимая её. — Пошли, — сказал он, голос низкий, с лёгкой дрожью, и он потянул её за собой, его пальцы сжали её локоть, тёплые и настойчивые. Она встала, её ноги дрожали, слабые после их взрыва, и она шагнула за ним, её футболка осталась на полу, джинсы валялись где-то у стула, и она осталась в белье, её кожа горела, живая и настоящая, пока он вёл её через гостиную, к лестнице, что поднималась на второй этаж. Они поднялись, ступени скрипели под их шагами, быстрыми и неровными, и коридор встретил их полумраком, только свет луны лился через окно, тонкий и серебристый. Он толкнул дверь спальни, тёмную и просторную, и она вошла, её взгляд поймал кровать — большую, с тёмным покрывалом, что смялось под его утренним сном, и шкаф у стены, высокий и молчаливый. Окно было открыто, слабый ветер шевелил шторы, лёгкие и белые, и воздух пах весной, свежий и прохладный, контрастируя с жаром, что всё ещё жил в них. Он закрыл дверь, щелчок замка упал в тишину, и обернулся к ней, его шаги приблизились, медленные, но твёрдые. Она стояла у кровати, её руки скрестились на груди, слабая попытка прикрыться, но её взгляд поймал его, смелый и живой, и она сглотнула, её горло сжалось, пока её сердце стукнуло, быстро и громко. Он остановился перед ней, его футболка была смята, джинсы расстёгнуты, и он протянул руку, его пальцы коснулись её щеки, тёплые и шершавые, скользнув к её шее, мягко, но настойчиво. — Ты невыносимая, — сказал он, голос хриплый, с тенью насмешки, но в нём было тепло, что пробилось сквозь его тон, и он наклонился, его губы нашли её, мягко, но жадно, не так яростно, как в кухне, а глубже, медленнее. Она ответила, её руки рванулись к его плечам, пальцы сжали его кожу, тёплую и живую, и она притянула его ближе, её тело подалось вперёд, касаясь его, пока их поцелуй рос, горячий и настоящий. Он толкнул её к кровати, мягко, но решительно, и она упала на покрывало, её спина вдавилась в ткань, мягкую и прохладную, а он навис над ней, его колено вдавилось в матрас, его руки поймали её запястья, прижимая их к кровати, не сильно, но твёрдо. Она выгнулась, её дыхание сорвалось, быстрое и живое, и её ноги обхватили его, притягивая ближе, пока его губы скользнули к её шее, горячие и жадные, оставляя следы, что обжигали её кожу. — Кирилл, — прошептала она, голос дрогнул, стал выше, и она рванулась к нему, её пальцы вырвались из его хватки, вцепились в его волосы, тянули, пока он рыкнул, низко, его зубы слегка прикусили её плечо. Их секс в спальне был другим — не яростным взрывом, как в кухне, а бурным, глубоким, живым танцем, где злость уступила место страсти, что копилась в них три месяца. Он срывал с неё остатки белья, его руки двигались быстро, но мягче, чем внизу, пальцы прошлись по её бокам, сжимая её, пока она тянула его джинсы вниз, её ногти царапали его бёдра, оставляя слабые следы. Он вошёл в неё, резко, но не грубо, его тело накрыло её, горячее и сильное, и она ахнула, её крик — короткий, живой — смешался с его хрипом, низким и настоящим, пока они двигались, их ритм был быстрым, но слаженным, как дыхание, что сливалось между ними. Её ноги сжали его сильнее, её руки скользили по его спине, чувствуя мышцы, что напрягались под её пальцами, и она выгибалась, её тело отвечало ему, жадное и открытое, пока он держал её, его ладони сжимали её бёдра, направляя её, не отпуская. Их взгляды встречались, горячие и живые, и она видела в нём не только злость, что была в кухне, но и тепло, что пробивалось сквозь его насмешку, его контроль, его стены. Он наклонился, его губы нашли её снова, поцелуй был глубоким, долгим, и она застонала, тихо, но ярко, её пальцы вцепились в его плечи, пока их движения ускорялись, их тела дрожали, близкие и настоящие. Они дошли до края вместе, их дыхание стало громче, рваным, и она выкрикнула его имя, её голос сорвался, высокий и живой, пока он рыкнул, его тело напряглось, и они замерли, их жар смешался, потный и горячий, пока кровать скрипела под ними, мягкая и живая. Он рухнул рядом, его грудь вздымалась, его рука легла на её живот, тёплая и тяжёлая, и она лежала, её голова откинулась на подушку, её дыхание стихало, медленно, но глубоко, пока тишина спальни укрыла их, мягкая и настоящая, как этот момент, что стал их. Он повернул голову, его взгляд поймал её, спокойный, но с искрой, что не угасла, и он хмыкнул, тихо, с лёгкой насмешкой. — Всё ещё хочешь домой? — спросил он, голос хриплый, но мягкий, и его пальцы скользнули по её коже, лёгкие, но живые. Она фыркнула, слабо, её щёки вспыхнули, и она отвернулась, её волосы упали на лицо, закрывая её улыбку, что дрогнула, тонкая, но настоящая.