Часть 16

Ночь накрыла дом, звёзды мигали над городом, а ветер шевелил ветки за окном. Алиса спала утонув в простынях, её волосы разметались по подушке, дыхание текло ровно, как эхо их близости, что пылала час назад. Её запах остался на его коже, манящий, и Кирилл чувствовал её даже здесь, на балконе, куда его выгнала тревога, что никогда не спала. Он вышел босиком, доски холодили ноги, а воздух ударил в грудь, обнажённую после их ночи. Чёрные спортивные брюки сидели низко на бёдрах, и он опёрся локтями на перила, скрестив руки, его плечи напряглись, привычно готовые к бою. Двор шумел — псы, Бой и Шторм, носились у забора, их шерсть блестела под луной, а яблони качались, ловя ветер. Сигарета тлела в пальцах, дым вился вверх, горький, и он затянулся, выдохнув облако, что улетело к небу, дерзкое, как его мысли. Кирилл смотрел на город, огни сверкали вдали, пульс его жизни, и он ухмыльнулся, вспомнив Алису — её огонь, её упрямство, её тело, что горело под ним. Она вломилась в его мир, как вихрь, и теперь спала в его кровати, не зная, что за его спиной всегда тени — сделки, риск, адреналин. Он затянулся снова, дым обжёг горло, и пальцы крутили сигарету, пока он думал, как удержать её в этом хаосе, что звал его каждую ночь. Телефон загудел на перилах, резкий звук разрезал тишину, и он нахмурился, схватив его. Экран мигнул — Матвей. Кирилл ответил, голос хрипел, но был твёрд. — Что там? — бросил он, взгляд скользнул к псам, что замерли, уши навострились, чуя его тон. Матвей ворвался, голос жёсткий, с хрипом, и на фоне — свист пуль, крики, треск выстрелов. — Беда на складе, Кир! — рявкнул он. — Трое наших легли, татары лезут, хотят увести груз для турок. — Его слова били, тяжёлые, и он добавил тише: — Ты нужен, сейчас. Кирилл сжал телефон, пальцы напряглись, взгляд стал острым. Склад — его кровь, ящики с оружием для турков, миллионы на кону, а татары, как шакалы, рвут его дело. Он затянулся напоследок, сигарета вспыхнула, и он швырнул её вниз, искры упали на гравий. — Выезжаю, — сказал он, голос короткий, как удар, и сбросил звонок. Экран погас, он шагнул в дом, шаги быстрые, бесшумные, и ночь осталась за спиной, а впереди ждал его мир — оружие, кровь, игра, где он был королём, но теперь с ней в сердце. Ночь дышала за окном, звёзды мигали над городом, а ветер гнал тени по двору, где яблони качались, как часовые. Кирилл шагнул с балкона в коридор, его босые ноги коснулись паркета, холодного и гладкого, и каждый звук — скрип доски, шорох ветра — бил по нервам, как сигнал тревоги. Он знал, что налёт татар на склад — не просто грабёж, а удар, за которым стоит крыса, кто-то из его людей, кто продал их, их груз, их деньги. Предательство воняло, как порох, и он сжал кулаки, пока шёл к лестнице, его шаги ускорились, точные, как у хищника, что почуял кровь. Он спустился в холл, лунный свет лился через окна, рисуя полосы на плитке, и рванул к пульту у двери — чёрной коробке с красными кнопками, что мигали, как пульс. Пальцы пробежали по кодам, быстрые, безошибочные, и дом ожил: ставни поползли вниз, металл звякнул, закрывая окна, замки щёлкнули, тяжёлые и неподатливые, сигнализация пискнула, запирая его крепость. Он выдохнул, но глаза остались острыми, он думал о ней — Алисе, что спала наверху, не ведая, что его мир рушится, и он строит стены, чтобы ни одна тень не дошла до неё. Телефон лежал на столе, он схватил его, набрал номер, короткий, как выстрел. — Дима, — рявкнул он, когда голос ответил, хриплый и сонный. — Двоих к дому, сейчас. Один у ворот, второй у спальни. Никого не пускать, понял? — Тон был жёстким, без пробелов, и Дима кашлянул, просыпаясь. — Сделаю, Кир, — буркнул он, и звонок оборвался. Кирилл сунул телефон в карман, его пальцы сжались, он представил её наверху, безмятежную, и поклялся, что ни одна пуля не коснётся этого дома, пока он дышит. Он рванул в кладовку у лестницы, дверь скрипнула, открывая тёмный угол, где пахло металлом и маслом. Сейф стоял за ящиками — чёрный, квадратный, с кодовым замком, что открылся под его пальцами, быстрыми и точными. Внутри ждал броник, тёмный, с пластинами, что могли остановить выстрел, и он натянул его на голую грудь, ремни впились в кожу, холодные и тугие. Рядом лежал "Глок", чёрный, с затёртой рукояткой, что легла в ладонь, как продолжение руки, и он проверил обойму — полная, тяжёлая, готовая. Запасной магазин сунул в карман брюк, нож — короткий, с зазубренным лезвием — прицепил к поясу, и натянул футболку, тёмную, что обняла плечи, скрывая броню. Он прошёл к шкафу в холле, схватил куртку, кожаную, потёртую, и ботинки, что ждали у двери, их шнурки затянул одним движением. Зеркало у входа поймало его — лицо жёсткое, глаза горят, как фары, и он кивнул себе, как будто подписал контракт с ночью. Дверь в комнату осталась за спиной, он знал, что там стоит парень Димы, твёрдый, как бетон, и дом заперт, как сейф, но его сердце стукнуло, коротко, когда он подумал о ней, о том, что она не должна проснуться в этом месиве. Гараж встретил его запахом бензина, машина — чёрная, низкая, с движком, что рычал, как зверь, — ждала его, ключи уже в руке. Он прыгнул за руль, двигатель взревел, громкий и голодный, и ворота поползли вверх, выпуская его в ночь. Шоссе было пустым, мокрым от вчерашнего дождя, и он вдавил газ, стрелка рванула за сотню, потом за сто пятьдесят, колёса визжали на поворотах, нарушая все знаки, все правила, что были для других, но не для него. Фары резали темноту, свет бил по асфальту, и он мчался, его руки сжимали руль, пальцы белели, пока город мелькал за окнами — огни, мосты, тени, что не могли его догнать. Он думал о своих ребятах, о складе, о ящиках с автоматами, патронами, гранатами, что ждали турков, их миллионы, и о татарах, что полезли в его игру, но теперь он знал — кто-то из его людей слил их, продал, как шкуру, и эта мысль жгла его, как порох. Матвей держал оборону, его голос всё ещё звенел в ушах — свист пуль, крики, хаос, — и Кирилл гнал быстрее, его челюсть сжалась, зубы скрипнули, а сердце билось ровно, как мотор, что вёл его в бой. Он был готов — не просто защищать груз, а вырвать правду, найти крысу, раздавить её, чтобы его мир, где теперь была она, остался целым. Машина летела, ночь расступалась, и он мчался, его взгляд резал дорогу, а в груди горел огонь — не только злость, но и она, её тепло, её имя, что держало его, даже когда пули ждали впереди. Машина влетела на территорию склада, колёса завизжали по бетону, оставляя чёрные полосы, и двигатель заглох с резким рыком, когда Кирилл рванул ручник. Ночь была густой, только фонари у ворот бросали жёлтый свет, выхватывая куски ржавых стен и штабеля ящиков, что громоздились в темноте. Воздух вонял порохом и кровью, а звуки — выстрелы, крики, звон металла — били по ушам, как молот. Он выпрыгнул из машины, "Глок" уже в руке, его пальцы сжали рукоятку, холодную и знакомую, и он пригнулся, его шаги стали быстрыми, бесшумными, пока он скользил к главному ангару, где хаос разрывал ночь. Склад был его крепостью — бетонные стены, стальные ворота, ящики с оружием, что ждали турок, но теперь это поле боя, где татары, как шакалы, рвали его дело. Он заметил Матвея у входа, тот прижался к стене, автомат в руках дымился, лицо было чёрным от копоти, а кровь текла из царапины на виске, тёмная и липкая. — Кир! — рявкнул он, голос хрипел, перекрикивая треск выстрелов. — Их десяток, в ангаре, лезут к грузу! Двое наших у западной стены, но там мясо! — Его глаза сверкнули, злые и острые, и он кивнул в темноту, где тени мелькали, быстрые и смертельные. Кирилл сжал челюсть, его взгляд резал ночь, и он рванул вперёд, пригнувшись, его ботинки хрустели по осколкам стекла, что валялись у ворот. Он влетел в ангар, где свет ламп мигал, выхватывая куски бойни — ящики, разбитые пулями, лужи крови на полу, тела, что лежали, скрюченные и неподвижные, их глаза смотрели в никуда. Двое его ребят, Сёма и Лёха, были среди них, их куртки пропитались красным, и он выругался, тихо, но яростно, его кулак сжал ствол сильнее, пока ярость жгла его, как бензин. Татары были внутри, их силуэты мелькали за ящиками, автоматы в руках плевались огнём, пули свистели, рикошетя от стен, и он нырнул за контейнер, его плечо врезалось в металл, холодный и твёрдый. Он высунулся, прицелился, и "Глок" рявкнул, пуля ушла в темноту, попав в плечо одного — тот заорал, хрипло, и рухнул, его автомат загремел по полу. — Матвей, обходи слева! — крикнул Кирилл, голос резал шум, и он рванул вперёд, его тело двигалось, как машина, точное и быстрое, пока пули били рядом, высекая искры из бетона. Матвей кивнул, его шаги застучали, он нырнул в тень, а Кирилл выстрелил снова, ещё один татарин упал, кровь хлынула из груди, тёмная и густая, и он перекатился, уходя от очереди, что прошила ящик над его головой. Дерево разлетелось, щепки царапнули щёку, и он выругался, его рука схватила нож, что висел на поясе, короткий и острый, как его злость. Он рванул к следующему укрытию, где татарин, здоровый, с бородой, целился в Матвея, не видя его. Кирилл прыгнул, нож вошёл в бок, быстрый и бесшумный, парень замычал, кровь брызнула на его куртку, и он рухнул, глаза закатились, пока Кирилл выдернул лезвие, его пальцы стали липкими, горячими. — Кир, справа! — заорал Матвей, и он обернулся, пуля царапнула броник, удар толкнул его назад, но он устоял, его "Глок" ответил, две пули ушли в грудь стрелка, тот сполз по стене, оставляя красный след, его автомат заглох, как сердце. Воздух стал тяжёлым, порох ел лёгкие, и Кирилл нырнул за ящик, его дыхание рвалось, быстрое и громкое, пока он считал врагов — осталось трое, мелькали у выхода, их тени бежали к грузовику, где груз, его груз, ждал турок. Он рванул за ними, его ботинки топтали кровь, что липла к подошвам, и он крикнул Матвею: — Держи ворота! — Его голос был хриплым, но твёрдым, и он прыгнул через ящик, пуля свистнула у виска, но он выстрелил, попав в ногу одного — тот упал, завыл, его автомат задёргался, стреляя в потолок, пока лампы лопались, искры сыпались, как звёзды. Кирилл добил его, пуля вошла в лоб, кровь брызнула, тёмная и быстрая, и он рванул дальше, к последним двоим, что тащили ящик к грузовику, их лица блестели от пота, глаза дикие, как у загнанных псов. — Стоять! — рявкнул он, голос разнёсся по ангару, и один обернулся, его автомат поднялся, но Кирилл был быстрее — пуля пробила горло, кровь хлынула, как фонтан, и парень рухнул, ящик загремел, падая. Последний татарин бросил груз, рванул к выходу, но Матвей вынырнул из тени, его автомат дал очередь, короткую, точную, и тело упало, дёрнувшись раз, прежде чем замереть, кровь растеклась, чёрная в свете фонарей. Тишина упала, тяжёлая, только звон в ушах и хрип Матвея, что подошёл, его плечо кровоточило, но он стоял, его автомат висел на ремне. — Чисто, Кир, — сказал он, голос дрожал, но держался, и он сплюнул, кровь смешалась с пылью на полу. Кирилл кивнул, его "Глок" всё ещё смотрел в темноту, пальцы сжимали рукоятку, пока он оглядывал ангар — тела, ящики, кровь, что пропитала бетон, как краска. Он знал, что это не конец — крыса, что продала их, всё ещё дышит, и её нужно найти, но сейчас груз был цел, а татары — мертвы. Он вытер нож о куртку, кровь размазалась, тёмная и липкая, и сунул его в чехол, его взгляд поймал Матвея. — Зови чистильщиков, — сказал он, голос хрипел, но не дрожал, и он шагнул к ящикам, проверяя их — замки целы, автоматы, патроны, гранаты на месте. — И выясни, кто слил, — добавил он, тише, но жёстче, его глаза сузились, пока он думал о предателе, что спрятался среди его людей, как змея в траве. Матвей кивнул, его рука потянулась к рации, и Кирилл шагнул к выходу, его ботинки оставляли кровавые следы, а сердце билось ровно, но тяжело, как после гонки. Он думал о ней, о доме, где она спала, не зная, что он только что вырвал их мир из огня, и эта мысль держала его, как якорь, пока ночь стояла вокруг, тёмная и хищная, но уже побеждённая его руками. Ангар затих, только эхо выстрелов ещё гудело в ушах, а воздух был тяжёлым от пороха и крови, что пропитала бетон. Кирилл шагал к выходу, его ботинки оставляли тёмные следы на полу, "Глок" висел в руке, горячий от стрельбы, а куртка липла к телу, пропитанная потом и чужой кровью. Матвей стоял у ящиков, его голос хрипел в рацию, вызывая чистильщиков, и склад, теперь мёртвый, хранил их победу — груз цел, татары легли, но Кирилл знал, что крыса где-то рядом, и эта мысль жгла его, как уголь, что тлел в груди. Он толкнул ворота, металл скрипнул, и ночь хлынула навстречу — холодная, с запахом мокрого асфальта и бензина, что витал у его машины. Он сделал шаг наружу, фонарь над воротами мигнул, выхватывая его силуэт, и вдруг — треск, резкий, как хлыст, разорвал тишину. Выстрел. Кирилл замер, его тело напряглось, но разум не сразу поймал, что случилось. Жар ударил в правое плечо, острый, рвущий, и он глянул вниз — кровь хлынула, тёмная, горячая, заливая рукав, текла между пальцев, что рефлекторно сжали рану. Боль пришла позже, как молния, что бьёт с запозданием, и он зашипел, зубы скрипнули, но ноги не дрогнули, его взгляд рванул в темноту, ища источник, пока адреналин гнал кровь быстрее, заглушая всё, кроме инстинкта. Он увидел его — тень мелькнула за грудой шин, в сотне метров, у забора, что тянулся вдоль улицы. Стрелок, одинокий, с винтовкой, что блеснула под фонарём, и Кирилл, не думая, вскинул "Глок" левой рукой, правая онемела, кровь капала на асфальт, но его прицел был мёртвым. Выстрел. Пуля ушла в ночь, и крик — хриплый, яростный — ответил ему, стрелок дёрнулся, хватаясь за бедро, его фигура качнулась, но он рванул прочь, хромая, к переулку за складом. Кирилл понял — задел, не убил, и это было то, что нужно. — Матвей, живым его! — заорал он, голос хрипел, резал ночь, и он рванул вперёд, не глядя назад, его ботинки топтали гравий, кровь текла по руке, пачкая асфальт, но он не чувствовал боли, только ярость, что гнала его, как мотор. Матвей выскочил следом, его шаги загремели, автомат болтался на ремне, и он крикнул: — Кир, ты ранен, стой! — Но Кирилл не слышал, его взгляд был прикован к стрелку, что нырял в тень переулка, его хромота замедляла бег, как раненого зверя. Переулок был узким, вонял мочой и мусором, мусорные баки громоздились у стен, а фонарь в конце мигал, бросая пятна света. Кирилл мчался, его дыхание рвалось, кровь брызгала с плеча, но он не отпускал тень впереди — стрелок споткнулся, его нога подогнулась, и он врезался в бак, металл загремел, как барабан. Кирилл прыгнул, его левая рука схватила воротник парня, рванула назад, и они рухнули на асфальт, твёрдый и мокрый, стрелок замычал, его винтовка отлетела, звякнув о стену. — Кто ты? — рявкнул Кирилл, его колено вдавилось в грудь стрелка, правая рука, несмотря на боль, сжала его горло, кровь капала на лицо парня, тёмная и липкая. Стрелок был молодым, с редкой бородой, глаза дикие, но в них мелькнул страх, когда он увидел его — Кирилла, чьё лицо было маской, жёсткой и горящей. Он попытался вырваться, его кулак махнул, но Кирилл перехватил его, прижал к земле, и "Глок" ткнулся в его висок, холодный и тяжёлый. Матвей подлетел, его ботинки загремели, и он рванул стрелка за руку, заламывая её, пока тот не завыл, его нога дёрнулась, кровь текла из бедра, где пуля Кирилла оставила рваную дыру. — Спокойно, сука, — прорычал Матвей, его автомат качнулся, готовый ударить, но Кирилл махнул рукой, останавливая. — Живым, сказал, — хрипел он, его плечо горело, кровь текла по пальцам, но он встал, его взгляд не отпускал стрелка, что корчился под Матвеем, его лицо было белым, потным, как у загнанной крысы. — Тащи его к ангару, — сказал Кирилл, голос был низким, но твёрдым, и он вытер кровь с руки о куртку, тёмную и липкую, пока Матвей кивнул, поднимая парня, его руки заломали его, как верёвкой. Стрелок хрипел, его нога волочилась, но он шёл, подталкиваемый стволом Матвея, а Кирилл двинулся следом, его шаги были медленнее, плечо пульсировало, но он держался, его разум был острым, как лезвие. Он знал — этот парень, может, не крыса, но знает, кто продал их, и он вырвет правду, даже если придётся резать его по кускам. Они вернулись к складу, фонарь мигал над воротами, выхватывая их — Кирилла, с кровью на плече, Матвея, что тащил стрелка, и ангар, где тела лежали, как трофеи их войны. Кирилл остановился, его "Глок" всё ещё был в руке, и он посмотрел на парня, что рухнул на колени, его глаза бегали, ища выход, но выхода не было. — Говори, — сказал Кирилл, голос хрипел, но бил, как молот, и он шагнул ближе, его тень легла на стрелка, тяжёлая и живая, пока ночь ждала ответа, что решит, кто умрёт следующим. Ангар был холодным, свет фонаря над воротами мигал, выхватывая куски бойни — кровь на бетоне, разбитые ящики, тела, что лежали в углах, их лица застыли в гримасах. Кирилл стоял над стрелком, что скорчился на полу, его колени вдавились в грязь, руки связаны за спиной верёвкой, которую Матвей затянул, как удавку. Парень был молодым, с редкой бородой, лицо белое, потное, глаза бегали, как у крысы в клетке, а кровь текла из его бедра, тёмная, смешиваясь с пылью. Кирилл сжимал "Глок" в левой руке, правая висела, плечо горело, кровь капала на бетон, но он не моргал, его взгляд резал парня, острый, как лезвие, что ждало в его кармане. Матвей стоял рядом, автомат висел на плече, его лицо было чёрным от копоти, а кровь из царапины на виске засохла, коркой. — Кто он, Кир? — спросил он, голос хрипел, но был твёрд, и он кивнул на стрелка, что дёргался, пытаясь отползти, но верёвка держала его, как цепь. Кирилл не ответил, его ботинок ударил парня в рёбра, не сильно, но точно, и тот замычал, его дыхание сорвалось, хриплое и быстрое. — Имя, — сказал Кирилл, голос был низким, спокойным, но в нём звенела сталь, что не гнётся. Он присел перед стрелком, его глаза поймали его, не отпуская, и он ткнул стволом в его колено, холодный металл впился в кожу. — И кто тебя послал. Говори, или я начну резать. — Его слова падали, тяжёлые, и он вытащил нож, короткий, с зазубренным лезвием, что блеснуло под фонарём, как обещание боли. Парень замотал головой, его губы дрожали, но он выдавил: — Никто… я сам… — Голос был слабым, ломким, и Кирилл хмыкнул, без смеха, его рука рванула вперёд, нож полоснул по руке стрелка, неглубоко, но кровь брызнула, тёмная и быстрая, и парень заорал, его крик разнёсся по ангару, резкий и живой. — Врёшь, — сказал Кирилл, голос стал тише, но жёстче, и он схватил его за волосы, рванул голову назад, лезвие замерло у горла, холодное и острое. — Ещё раз. Кто? Матвей шагнул ближе, его кулак сжался, но Кирилл махнул рукой, останавливая. — Дай ему шанс, — буркнул он, но его взгляд не дрогнул, он знал — парень сломается, они всегда ломаются, когда кровь течёт, а надежда гаснет. Стрелок хрипел, его глаза блестели, слёзы смешались с потом, и он выдавил, голос дрожал: — Артём… Артём слил… он ваш… — Его слова упали, как камни, и Кирилл замер, его пальцы сжали нож сильнее, пока имя — Артём, его парень, что грузил ящики, пил с ним пиво, — резануло его, как пуля, что сидела в плече. — Артём, значит, — сказал он, голос хрипел, но не дрожал, и он посмотрел на Матвея, тот кивнул, его лицо стало каменным, глаза сузились, как у волка, что почуял добычу. — Что ещё? — Кирилл ткнул ножом в плечо парня, лезвие вошло на сантиметр, кровь потекла, тёплая и липкая, и стрелок закричал, его тело дёрнулось, но верёвка держала. — Турки… татары знали про турок… Артём сказал, где груз, когда… — Он задохнулся, его голос сорвался, и он кашлянул, кровь брызнула с губ, тёмная, как его страх. Кирилл выпрямился, его нож вернулся в чехол, но "Глок" смотрел на парня, ствол не дрожал, несмотря на кровь, что текла из его плеча, заливая рукав. — Всё? — спросил он, голос был холодным, как бетон под ногами, и стрелок кивнул, его голова упала, волосы липли к лицу, потные и грязные. Кирилл смотрел на него, его разум был ясным, острым, он знал, что парень сказал правду — Артём, его тень, его предатель, и татары, что хотели груз, были лишь пешками в игре, что он теперь раздавит. Он кивнул Матвею, тот шагнул назад, и Кирилл вскинул ствол, его палец лёг на спуск, твёрдый и точный. — Ты выбрал сторону, — сказал он, голос был низким, без гнева, только факт, и выстрел рявкнул, пуля вошла в лоб стрелка, кровь брызнула, тёмная и быстрая, и тело рухнуло, глаза закатились, пустые, как ночь вокруг. Матвей сплюнул, его ботинок пнул бетон, и он буркнул: — Сволочь, — но Кирилл не ответил, его взгляд был на теле, а мысли — на Артёме, что ещё дышал, но уже мёртв в его глазах. Он вытер кровь с руки о куртку, его плечо пульсировало, боль била, как молот, но он стоял, его дыхание было ровным, пока ангар молчал, только фонарь мигал, выхватывая его — Кирилла, с кровью на плече, с ножом на поясе, с яростью, что горела в груди. Он думал о ней, о доме, где она спала, не зная, что он только что вырвал правду из крови и боли, и эта мысль держала его, как трос, что не даёт упасть. — Найди Артёма, — сказал он Матвею, голос хрипел, но бил, как приказ, и он шагнул к воротам, его ботинки топтали кровь, а ночь ждала его, тёмная и голодная, но уже не страшная.