Часть 17

Ночь не отпускала город, её огни сверкали, как осколки стекла, а улицы гудели — машины, смех, басы, что вырывались из клубов. Кирилл сидел в машине, припаркованной у заднего входа "Казановы" — неоновой дыры, где полы липли от пролитого виски, а воздух вонял потом и дешёвым парфюмом. Его плечо было перевязано наспех, кровь уже не текла, но боль пульсировала, как мотор, что гнал его сюда. "Глок" лежал на коленях, холодный и тяжёлый, а в глазах горела ярость, что не угасла после ангара. Матвей сидел рядом, его пальцы барабанили по рулю, лицо было каменным, но глаза бегали, как у волка перед прыжком. — Артём там, — сказал Матвей, голос хрипел, он кивнул на чёрный ход, где охранник курил, лениво пуская дым. — Нашёл его через час. Обдолбанный, в випке, с тёлками, деньги татар жгёт, как дрова. — Он сплюнул в окно, его кулак сжался, и добавил тише: — Думал, всё в шоколаде, тварь. Кирилл сжал челюсть, его пальцы стиснули ствол, и он выдохнул, коротко, как перед ударом. Артём — его парень, что грузил ящики, пил с ним пиво, смеялся над его шутками, — оказался крысой, что продала их татарам за пачку налички. Он думал, что его предательство сойдёт, что он будет тусить, пока кровь его братьев течёт на складе, но Кирилл знал — предатели не живут долго, не в его мире. — Пошли, — сказал он, голос был низким, твёрдым, и он открыл дверь, его ботинки ударили по асфальту, пока боль в плече била, но не останавливала. Они двинулись к чёрному ходу, Матвей шёл следом, его автомат висел под курткой, готовый рявкнуть. Охранник, здоровый, с бычьей шеей, поднял взгляд, но Кирилл был быстрее — его кулак врезался в челюсть, глухой хруст, и парень рухнул, сигарета упала в лужу, шипя. Матвей толкнул дверь, ржавую и скрипучую, и они вошли, коридор встретил их — узкий, с красным светом, что мигал, как пульс, и басами, что били по груди из зала. Клуб был живым, толпа колыхалась под треки, лазеры резали воздух, а бар блестел бутылками, что звенели под руками бармена. Кирилл шёл, его взгляд резал лица — потные, пьяные, чужие, — пока не нашёл лестницу в вип-зону, где Артём, по словам Матвея, гудел, как король. Он кивнул Матвею, тот двинулся к другой стороне зала, их план был прост — загнать крысу, не давая ей щели. Кирилл поднялся по ступеням, его ботинки топтали ковёр, липкий от коктейлей, и толкнул занавес, тяжёлый, бархатный, что скрывал випку. Артём был там, развалившись на диване, его рубашка расстёгнута, глаза мутные, зрачки как блюдца. Две девки сидели рядом, их платья сверкали, дешёвый блеск, одна хихикала, вторая целовала его шею, а на столе — бутылка текилы, порошок в пакете, пачки денег, что он не прятал, как будто уже выиграл. Кирилл замер, его кровь вскипела, и он шагнул вперёд, занавес упал за спиной, заглушая басы. — Артём, — сказал он, голос хрипел, но бил, как молот, и парень дёрнулся, его глаза расширились, узнавая его, но мутный мозг не успел среагировать. — Кир… — начал он, голос дрожал, и он попытался встать, но споткнулся, девки пискнули, отшатнувшись, их каблуки застучали, убегая. Кирилл рванул к нему, его левая рука схватила его за воротник, рванула вверх, и он швырнул его на стол, бутылка разбилась, осколки брызнули, текила разлилась, едкая и мокрая. — Ты продал нас, сука, — рявкнул он, его кулак врезался в лицо Артёма, кровь хлынула из носа, тёмная, и парень замычал, его руки махнули, но Кирилл был быстрее, его "Глок" ткнулся в его лоб, холодный и неподвижный. Толпа внизу завизжала, кто-то заметил их, и хаос рванул, как граната. Дверь випки распахнулась, двое татар — подельники Артёма, что гудели в соседней комнате, — влетели, их стволы сверкнули, и выстрелы грянули, пули пробили диван, ткань разлетелась, как пух. Кирилл нырнул за стол, Артём рухнул с ним, его вопли смешались с криками толпы, и он выстрелил, пуля ушла в грудь одного, тот упал, кровь брызнула на стену, красная на чёрном бархате. Второй татарин дал очередь, пули резали воздух, но Матвей вынырнул сзади, его автомат рявкнул, коротко, и парень сполз по стене, его глаза закатились, кровь текла из дырок, тёмная и липкая. Кирилл рванул Артёма за волосы, его лицо было в крови, нос сломан, губы дрожали. — Кто ещё? — заорал он, ствол ткнулся в его щёку, и Артём хрипел, его руки цеплялись за стол, скользкий от текилы. — Никто… только я… клянусь… — выдавил он, но Кирилл ударил его снова, кулак хрустнул о челюсть, и парень завыл, его зубы брызнули, красные на ковре. — Врёшь, — сказал Кирилл, голос был холодным, как металл, и он выстрелил, пуля пробила колено Артёма, кровь хлынула, и крик разнёсся, заглушая басы, что всё ещё гремели внизу. Толпа бежала, двери хлопали, сирены выли вдали, но Кирилл не слышал, его мир сузился до Артёма, что корчился, его лицо было маской боли, а глаза молили. — Всё сказал… татары… деньги… — хрипел он, и Кирилл кивнул, его "Глок" поднялся, ствол смотрел в лоб. — Ты выбрал, — сказал он, голос хрипел, но не дрожал, и пуля рванула, кровь брызнула, мозги размазались по стене, и тело рухнуло, пустое, как его предательство. Матвей схватил его за плечо, кровь текла из его руки, но он тянул. — Кир, валим, менты близко! — крикнул он, и они рванули к чёрному ходу, их ботинки топтали ковёр, липкий от крови и алкоголя. Машина ждала, двигатель взревел, и они вылетели на улицу, фары резали ночь, пока клуб горел за спиной — не огнём, а хаосом, что они оставили, и Кирилл гнал, его плечо ныло, кровь сочилась под повязку, но он думал о ней, о доме, где она спала, не зная, что он только что вырвал их мир из предательства, и эта мысль держала его, как свет в конце дороги. Машина неслась по шоссе, чёрная, как ночь, что осталась позади, её двигатель рычал, глуша эхо выстрелов, что всё ещё звенели в ушах. Матвей гнал, его руки сжимали руль, костяшки белели, а взгляд резал дорогу, где фары выхватывали куски асфальта, мокрого от утренней росы. Кирилл сидел рядом, его плечо ныло под повязкой, кровь засохла, тёмной коркой, но он не моргал, его "Глок" лежал на коленях, холодный и пустой, а лицо было жёстким, как бетон, что они оставили в клубе, пропитанный кровью Артёма. Они оба знали — менты не полезут, их карманы набиты достаточно, чтобы замять бойню в "Казанове", но осторожность была их второй кожей, и Матвей вдавливал газ, уводя их подальше от неона, криков и сирен. Часы на приборке мигнули — 5:57 утра. Небо на востоке дрогнуло, тьма начала таять, уступая серому свету, что лился тонкими полосами, как краска, что разводят водой. Кирилл выдохнул, его пальцы сжали подлокотник, и он бросил, голос хрипел, но был твёрд: — Тормози. — Матвей глянул на него, брови дёрнулись, но он кивнул, крутанул руль, и машина съехала на обочину, колёса хрустнули по гравию, остановившись у поля, что тянулось до горизонта — трава, высокая и мокрая, качалась под ветром, а вдали лес чернел, как тушь. Кирилл открыл дверь, его ботинки коснулись земли, сырой и мягкой, и он вышел, воздух ударил в грудь, свежий, с запахом травы и земли. Он вытащил пачку сигарет, помятую, из кармана куртки, чиркнул зажигалкой, и огонёк вспыхнул, осветив его лицо — скулы острые, глаза усталые, но горящие. Он затянулся, дым вырвался, серый и лёгкий, и он шагнул к краю поля, его взгляд поймал рассвет, что разгорался, медленный, но упрямый, крася небо в золото и розовый, как кровь, что смешалась с вином в его венах. Матвей хлопнул дверью, его шаги хрустнули следом, и он остановился рядом, его куртка была порвана, кровь на рукаве засохла, но он двигался, как всегда — твёрдо, как танк. Он вытащил свою сигарету, прикурил от зажигалки Кирилла, их пальцы почти коснулись, и затянулся, дым смешался с его выдохом, тяжёлым, как ночь, что они пережили. Они стояли молча, плечом к плечу, их тени легли на траву, длинные и чёткие, пока поле шепталось, а рассвет лился, мягкий и настойчивый. — Дерьмовая ночь, — сказал Матвей, голос хрипел, он сплюнул в траву, его сигарета тлела, пепел падал, как снег. — Артём, сука, был же наш. Как ты и думал — крыса. — Он глянул на Кирилла, его брови сжались, и он затянулся снова, дым вырвался, резкий, как его злость. Кирилл хмыкнул, коротко, без смеха, его взгляд не отрывался от горизонта, где солнце пробивалось, как пуля сквозь ткань. — Наш, — сказал он, голос был низким, с горечью, что осела в нём, как пепел. — Пока не почуял деньги. Татары дали ему пачку, и он нас слил, как мусор. — Он затянулся, дым обжёг горло, и он выдохнул, его пальцы сжали сигарету, пока он думал о складе, о телах, о крови, что текла из его плеча, пока он рвал правду из стрелка. Матвей кивнул, его ботинок пнул камешек, тот улетел в траву, глухо стукнув. — А если ещё кто? — спросил он, голос стал тише, но резче, и он глянул на Кирилла, его глаза сузились, как у того, кто ищет трещину в стене. — Артём сказал, он один, но такие, как он, редко без подстраховки. — Он затянулся, дым вился, и добавил, почти шёпотом: — Надо перетрясти всех, Кир. Кирилл повернул голову, его взгляд поймал Матвея, острый, но спокойный, как ствол, что ждёт выстрела. — Перетрясём, — сказал он, голос был твёрд, как асфальт под ногами. — Каждый ящик, каждый разговор, каждый взгляд. Если есть ещё крыса, я её найду, и она пожалеет, что родилась. — Он затянулся в последний раз, сигарета тлела, почти догорев, и он бросил её в траву, пепел вспыхнул, угасая, как надежды тех, кто вставал у него на пути. Матвей хмыкнул, его губы дрогнули, почти улыбка, и он кивнул, его сигарета упала следом, тлея в росе. — Ты всегда так, — сказал он, голос стал легче, но в нём звенела сталь, что связывала их годы. — Но эта девка твоя… она тебя меняет, Кир. — Он глянул на него, брови приподнялись, и он добавил, тише: — Сегодня ты гнал не только за делом, да? Кирилл замер, его пальцы сжались в кулак, и он посмотрел на поле, где трава качалась, ловя первые лучи, что били в глаза, тёплые и настойчивые. Он думал о ней — Алисе, что спала в его доме, её тепло, её огонь, что держал его, даже когда кровь текла, а ствол горел в руке. — Может, — сказал он, голос хрипел, но стал мягче, и он выдохнул, коротко, как будто выпустил что-то тяжёлое. — Она не знает, во что влезла, но я не дам её тронуть. Никому. — Его слова упали, тяжёлые, как клятва, и он повернулся к машине, его шаги хрустнули по гравию. Матвей кивнул, его рука хлопнула его по здоровому плечу, лёгко, но крепко, и он сказал: — Тогда держи её, брат. И нас заодно. — Он ухмыльнулся, но глаза были серьёзными, и он двинулся к машине, его ботинки топтали траву, пока Кирилл смотрел на рассвет, последний раз, перед тем как сесть за руль. Они рванули к дому, солнце поднималось, крася небо в золото, а поле осталось позади, шепча их тайны ветру, что гнал их вперёд. Машина катила по шоссе, её двигатель урчал, тише, чем ночью, а солнце, уже поднявшееся, било в стёкла, золотом и жаром, что лилось на асфальт. Матвей гнал, его руки лежали на руле, расслабленные, но твёрдые, а лицо хранило следы клуба — копоть, засохшая кровь на виске, тень усталости, что не гасила его глаз. Кирилл сидел рядом, его плечо ныло под повязкой, футболка липла к коже, пропитанная потом и кровью, но он смотрел вперёд, где город уступал место пригороду — домам, заборам, деревьям, что зеленели после зимы. Его "Глок" был убран в кобуру, пустой, но тяжёлый, как память об Артёме, чья кровь осталась в клубе, и он думал о ней — Алисе, что ждала его, не зная, что он только что вырвал их мир из огня. Они свернули к его улице, гравий хрустнул под колёсами, и дом вырос перед ними — кирпичный, двухэтажный, с тёмными окнами, что блестели на солнце, как глаза, что следят. Ворота были закрыты, ставни подняты, а у входа стоял Дима, его парень, с автоматом на плече, лицо суровое, но спокойное. Матвей заглушил двигатель, машина замерла, и тишина упала, только птицы пели где-то в саду, их голоса резали утренний воздух, лёгкие и чужие после ночи, что пахла порохом. Кирилл открыл дверь, его ботинки коснулись гравия, и он вылез, воздух ударил в грудь, свежий, с запахом травы и земли. — Останешься? — спросил он, голос хрипел, но был тёплым, и он глянул на Матвея, что вылез следом, его куртка скрипнула, когда он потянулся, хрустнув шеей. Матвей помолчал, его взгляд скользнул по дому, по забору, где яблони качались, и он кивнул, коротко, но твёрдо. — Ага, — буркнул он, уголки губ дрогнули, почти улыбка. — Душ и кофе не помешают. Они двинулись к крыльцу, их шаги хрустели в унисон, и Дима шагнул навстречу, его автомат качнулся, но он расслабился, узнав их. — Матвей, — сказал он, голос низкий, и кивнул, его рука хлопнула по плечу Матвея, лёгко, как брат. — Дим, — ответил тот, его голос был хриплым, но живым, и он прошёл мимо, толкнув дверь, что скрипнула, открывая холл. — Я в гостевую, — бросил он через плечо, его шаги застучали по плитке, уводя его к комнате на первом этаже, где диван и тёплый душ ждали его, как награда за ночь. Кирилл остановился у входа, его взгляд поймал Диму, что стоял, твёрдый, как столб, но с тенью усталости в глазах. — Всё тихо? — спросил он, голос был низким, но твёрдым, и он кивнул на дом, где она была, наверху, за закрытой дверью. Дима покачал головой, его рука легла на ремень автомата, небрежно, но уверенно. — Ни звука, Кир, — сказал он, голос был ровным. — Никто не лез, всё чисто. Пацан у её комнаты, как ты сказал. Кирилл кивнул, его пальцы сжали перила крыльца, холодные и гладкие, и он выдохнул, коротко, как будто сбросил груз. — Хорошо, — сказал он, голос стал тише, но не мягче. — Иди отдыхай, я сейчас поднимусь, отпущу твоего парня. — Он хлопнул Диму по плечу, его ладонь была тяжёлой, но тёплой, и Дима кивнул, его ботинки скрипнули, уводя его к машине, что ждала у ворот, её двигатель кашлянул, оживая. Кирилл шагнул в холл, дверь закрылась за ним, щелчок замка упал в тишину, и дом обнял его — запах дерева, кофе, её тепла, что витало где-то наверху. Его шаги застучали по лестнице, медленные, но твёрдые, боль в плече била, но он не замечал, его разум был там, за дверью, где она спала, не зная, что он вернулся, с кровью на руках, но с миром, что он сохранил для них. Он знал, что поднимется, отпустит парня, что стерёг её, и рухнет рядом с ней, чтобы её дыхание, её близость вымыли ночь, что всё ещё горела в его венах.

***

Дом стоял тихо, укрытый утренней дымкой, что лилась через щели ставен, но внутри воздух был тяжёлым, как перед грозой. Ближе к пяти утра Алиса дёрнулась во сне, её веки дрогнули, и она открыла глаза, сердце стукнуло, быстро и резко, как будто кто-то крикнул её имя. Быстро глянула на настольные часы – 5:45. Кровать была холодной, простыни смяты, но Кирилла не было — ни его тепла, ни его дыхания, что убаюкивало её ночью. Она села, волосы упали на лицо, спутанные после их страсти, и её взгляд рванул по комнате — тёмные стены, закрытые ставни, что глушили свет, и тишина, что давила, как бетон. — Кирилл? — позвала она, голос хрипел спросонья, но ответа не было, только эхо её слов упало в пустоту. Она вскочила, босые ноги коснулись паркета, холодного и гладкого, и тревога, острая, как игла, впилась в грудь. Окна были заперты, ставни — металлические, неподатливые — не пускали ни света, ни звука, и дом, что вчера был её укрытием, теперь казался клеткой. Она рванула к стулу, где лежала пижама — шорты и футболка, мягкие, но мятые, — и натянула их, её пальцы дрожали, пока она застёгивала пуговицу, её разум кружился, ища ответы, которых не было. Она бросилась к двери, ручка не поддалась, замок был мёртвым, и она ударила по дереву, кулаки застучали, звонко и яростно. — Эй! Откройте! — крикнула она, голос сорвался, высокий и злой, и она била сильнее, её ладони горели, но дверь стояла, как стена. С той стороны послышались шаги, тяжёлые, и голос — мужской, низкий, незнакомый — ответил, твёрдый, как приказ: — Приказа открывать не было. Сиди тихо. — Его слова ударили её, холодные и равнодушные, и она замерла, её дыхание сбилось, быстрое и громкое. — Какого чёрта?! — заорала она, её кулак снова врезался в дверь, дерево загудело, но не поддалось. — Кто ты? Где Кирилл? Открой, сейчас же! — Её голос дрожал, злость мешалась со страхом, и она пнула дверь, её босая нога заныла, но она не остановилась, её крики рвались, как сирены. — Я не ваша пленница! Выпустите меня! — Она колотила, её ладони покраснели, ногти царапали краску, но голос за дверью молчал, только шаги прошуршали, удаляясь, и тишина легла снова, тяжёлая и злая. Она отступила, её грудь вздымалась, пот выступил на лбу, и она рванула к окну, её пальцы вцепились в ставни, но металл был неподвижным, замки — как кандалы. Она дёрнула сильнее, её ногти скользнули, царапая кожу, но ничего — только глухой звук, что смеялся над ней. — Да что за… — пробормотала она, голос упал, дрожащий, и она обернулась, её взгляд заметался по комнате, ища телефон, её спасение, но сумка осталась в гостиной, экран, что мог позвать его, был далеко, за этой чёртовой дверью. Она рухнула на кровать, матрас скрипнул, мягкий, но чужой, и свернулась калачиком, её колени подтянулись к груди, руки обняли ноги, как будто могли удержать её от распада. Слёзы хлынули, горячие и быстрые, текли по щекам, капали на футболку, и она зажмурилась, её дыхание рвалось, короткое и больное. Как же так? — думала она, её разум кружился, как лист в ветре. Вчера он был здесь, его руки держали её, его голос звал её своей, а теперь — заперта, одна, в доме, что стал тюрьмой, без него, без ответов. Она вспомнила его взгляд, его тень, что мелькала в нём, когда он думал, что она не видит, и страх, что он скрывал что-то, теперь бил её, как молот. — Кирилл, где ты? — прошептала она, голос сломался, утонув в подушке, и она плакала, её тело дрожало, пока утро лилось за ставнями, медленное и равнодушное, не зная, что её мир рушился, пока его не было рядом.

***

Дом был тихим, утренний свет пробивался через щели ставен, рисуя тонкие полосы на лестнице, где Кирилл поднимался, его шаги были тяжёлыми, но бесшумными, как будто он всё ещё крался по ангару. Плечо ныло под повязкой, кровь засохла, тёмной коркой, а футболка липла к коже, пропитанная потом и грязью ночи, что горела в его венах. Он дошёл до второго этажа, коридор был пустым, только парень Димы — молодой, с коротким ёжиком волос и автоматом на плече — стоял у двери её комнаты, его лицо было суровым, но усталым, как у часового, что ждал смены. — Всё чисто? — спросил Кирилл, голос хрипел, низкий, но твёрдый, и он кивнул на дверь, за которой, как он думал, она спала, её тепло ждало его, как маяк после бури. Парень кивнул, его рука легла на ремень, небрежно, но уверенно. — Ни звука, Кир, — сказал он, голос был ровным. — Она там, всё тихо. — Кирилл выдохнул, его пальцы сжали перила, холодные и гладкие, и он махнул рукой. — Иди, отдыхай, — буркнул он, его ладонь хлопнула парня по плечу, коротко, но тёпло, и тот ушёл, его шаги застучали вниз, растворяясь в утренней тишине. Кирилл толкнул дверь, она скрипнула, мягко, и он вошёл, его глаза привыкли к полумраку — ставни закрыты, кровать смята, простыни лежали, как после их ночи. Он ждал увидеть её спящей, её дыхание, что уведёт его от крови, от клуба, от предательства, что всё ещё жгло его. Но она не спала. Алиса вскочила с кровати, её пижама — шорты и футболка — смялась, глаза блестели, красные, как будто она плакала, и она рванулась к нему, её босые ноги застучали по паркету, быстрые и живые. — Кирилл! — крикнула она, голос сорвался, высокий и дрожащий, и она врезалась в него, её руки обхватили его шею, пальцы вцепились в его куртку, тёплую и липкую. — Где ты был?! — Её слова хлынули, быстрые, горячие, и она прижалась к нему, её щека тёрлась о его, её тело дрожало, как лист на ветре. — Я проснулась, тебя нет, окна заперты, дверь на замке! Какой-то мужик сказал, что не откроет, я кричала, била, но они… — Она задохнулась, её дыхание рвалось, и она отстранилась, её руки сжали его лицо, пальцы гладили его щёки, пока она смотрела на него, её глаза горели, злые и испуганные. — Мне было страшно, Кирилл! Я думала… я не знала, вернёшься ли ты! Он замер, его руки легли на её талию, твёрдые, но мягкие, и он хотел сказать что-то, объяснить, но она не дала, её голос бил, как молот. — Где ты был? Почему меня заперли? Что происходит?! — Её пальцы сжали его куртку, она трясла его, слабо, но яростно, и вдруг её ладони замерли, её взгляд упал на свои руки, что касались его груди, его шеи. Они были липкими, тёмными, и она отшатнулась, её глаза расширились, ужас резанул её, как нож. — Это… кровь? — прошептала она, голос дрогнул, стал тонким, и она подняла руки, её пальцы дрожали, красные пятна блестели в полумраке, липкие, как кошмар. Она посмотрела на него, его щеку — грязь, пот, кровь, что засохла, но всё ещё пахла железом, — и её дыхание остановилось, грудь сжалась, как будто воздух вырвали. — Кирилл… — Её голос сломался, и она закричала, громко, пронзительно, звук разнёсся по комнате, как сирена, что рвала тишину. — Что это?! Что ты сделал?! — Её руки махнули, она отступила, споткнулась о кровать, её колени подогнулись, и она рухнула на матрас, её тело задрожало, слёзы хлынули, горячие и быстрые, текли по щекам, капали на пижаму. — Алиса, — начал он, голос хрипел, он шагнул к ней, его рука потянулась, но она отшатнулась, её ладони взлетели, как щит, её крик стал выше, яростнее. — Не трогай меня! — заорала она, её глаза блестели, полные ужаса, злости, боли, что рвали её, как стекло. — Ты весь в крови! Где ты был?! Убил кого-то, да?! — Её слова били, как пули, и она вскочила, её ноги дрожали, но она рванула к нему, её кулаки стукнули по его груди, слабо, но отчаянно. — Скажи мне! Скажи, что это не правда! — Её голос сорвался, стал хрипом, и она била его, её ладони горели, пока слёзы текли, не останавливаясь, её лицо было маской, разорванной страхом. Он поймал её запястья, его пальцы сжали её, твёрдо, но не больно, и он притянул её к себе, её тело врезалось в его, дрожащее и горячее. — Успокойся, — сказал он, голос был низким, но треснул, выдавая его, и он посмотрел на неё, его глаза поймали её, тёмные, но тёплые, как будто могли укрыть её от правды. — Я здесь, я жив, всё кончено, — добавил он, тише, но она вырвалась, её руки дёрнулись, освобождаясь, и она крикнула, её голос разнёсся, как взрыв. — Кончено?! — Её грудь вздымалась, она отступила, её спина упёрлась в стену, холодную и твёрдую, и она смотрела на него, её пальцы вцепились в волосы, тянули, как будто могли вырвать страх. — Ты в крови, Кирилл! Я была заперта, как в тюрьме, а ты… ты где-то там, с этим… — Она махнула на его руки, на его куртку, где кровь, чужая и его, смешалась с грязью, и её голос сломался, стал шёпотом, полным боли. — Я думала, ты мёртв… или что ты… — Она задохнулась, её колени подкосились, и она сползла по стене, её тело свернулось, как лист, что падает, и она закрыла лицо руками, её слёзы текли, громкие, рвущие, как буря, что не остановить. Он опустился перед ней, его колени коснулись пола, и он смотрел на неё, его руки дрожали, но не касались, боясь сломать её ещё сильнее. Его разум горел — кровь Артёма, крики в клубе, пуля в плече, — но её слёзы жгли его больше, чем всё, что было ночью. Он знал, что правда убьёт её, но ложь была не лучше, и он молчал, его дыхание рвалось, пока её крики стихали, превращаясь в хрипы, что били его, как ножи, в самое сердце.