Часть 18

Утро лилось в дом, мягкое и золотое, но комната была ледяной — не от воздуха, а от её криков, что рвали тишину, как стекло. Алиса сидела у стены, её колени поджаты, руки закрывали лицо, слёзы текли, горячие и неудержимые, а её голос, хриплый от плача, всё ещё бил Кирилла, как молот. — Ты в крови, Кирилл! Что ты сделал?! — повторяла она, её слова путались, задыхались, и она смотрела на него, её глаза горели — страх, злость, боль, что рвали её, как бумагу. Его куртка, пропитанная кровью, лежала на полу, его руки, грязные, липкие, висели вдоль тела, и он смотрел на неё, его лицо было каменным, но глаза треснули, выдавая усталость, что грызла его кости. — Алиса, хватит, — сказал он, голос хрипел, низкий, но в нём дрожала нота, что он не мог спрятать. Он присел перед ней, его колени коснулись паркета, холодного и гладкого, и он потянулся, его пальцы замерли в сантиметре от её плеча, боясь коснуться, боясь сломать. — Я здесь, я жив, — добавил он, тише, но она вскинула голову, её волосы прилипли к мокрым щекам, и её крик рванул снова, пронзительный, как сирена. — Жив?! — заорала она, её руки махнули, отталкивая воздух, как будто он был врагом. — Ты весь в крови, а я была заперта, как зверь! Ты хоть понимаешь, каково это?! — Она вскочила, её ноги дрожали, пижама смялась, и она рванула к нему, её кулаки стукнули по его груди, слабо, но яростно. — Где ты был, сука?! Убил кого-то, да?! — Её голос сорвался, мат вырвался, резкий и чужой, и она била его, её ладони горели, пока слёзы текли, не останавливаясь. Кирилл сжал челюсть, его терпение лопнуло, как верёвка, что держала тонну. Он был уставшим — кровь, пуля в плече, Артём, чьи мозги размазались по стене, — всё это жгло его, а её крики рвали последнюю нить. — Хватит орать! — рявкнул он, голос ударил, громкий и жёсткий, и он схватил её за запястья, его пальцы сжали её, твёрдо, но не до боли, и рванул к себе, её тело врезалось в его, дрожащее и горячее. — Пошли, — буркнул он, его шаги рванули к ванной, что была через коридор, он тащил её, её ноги спотыкались, но он не отпускал. Она вырывалась, её голос не затихал, мат лился, как вода. — Отпусти, козёл! — кричала она, её кулаки били его по спине, слабо, но зло. — Ты псих, отвали! Я не хочу! — Её слёзы текли, смешиваясь с яростью, и она дёргалась, её пижама цеплялась за косяк, но он был сильнее, его рука держала её, как трос, что не рвётся. За этим смотрел Матвей — он вышел из гостевой, уже чистый, в свежей футболке и джинсах, с кружкой кофе в руке, что пахла горько и тёпло. Он остановился в коридоре, его шаги замерли, когда он увидел их — Кирилла, что тащил орущую Алису, и её, что билась, как птица в сетке. Он хмыкнул, его брови дёрнулись, но он не вмешался, его взгляд скользнул к двери комнаты охраны на втором этаже, где мигал экран системы — он шёл проверить её, но теперь замер, допивая кофе, пока буря гремела перед ним. Кирилл втащил её в ванную, плитка блестела, белая и холодная, и толкнул дверь, она хлопнула, заглушая её крики. Он рванул к душевой кабине, стеклянной, с чёрной фурнитурой, и втянул её внутрь, её ноги скользили по полу, она всё ещё орала, её голос резал уши. — Ублюдок, пусти! — вопила она, её кулаки махнули, попав по его груди, где повязка намокла, тёмная от крови, но он не дрогнул, его рука крутнула кран, и вода хлынула, холодная, как лёд, брызги ударили их, моментально промочив его футболку, её пижаму, их волосы. — Смотри на меня, дура! — рявкнул он, его голос перекрыл шум воды, и он схватил её за плечи, прижал к стеклу, его глаза поймали её, тёмные и горящие, несмотря на воду, что текла по его лицу, смывая грязь, кровь, ночь. — Успокойся, слышишь?! — Его слова били, но в них дрожала нота, что просила, а не приказывала, и он держал её, его пальцы впились в её кожу, тёплые, несмотря на холод. Она брыкалась, её ноги скользили, вода лилась по её лицу, смывая слёзы, но она всё ещё кричала, её голос ломался, слабел. — Отвали, псих! Ты… ты… — Её слова тонули, она кашлянула, вода попала в рот, и она ударила его, её ладонь шлёпнула по его груди, но слабо, как будто силы уходили. — Я ненавижу тебя… — прошептала она, голос сорвался, и она задрожала, её тело сжалось, слёзы текли, смешиваясь с водой, и она сползла по стеклу, её колени подогнулись, но он поймал её, его руки подхватили её, притянули к себе, мокрую и дрожащую. — Тише, — сказал он, голос хрипел, стал ниже, и он прижал её к груди, вода лилась на них, холодная, но живая, смывая её крики, его кровь, их ночь. Она плакала, её лицо уткнулось в его шею, её руки вцепились в его футболку, мокрую и тяжёлую, и она хрипела, её слёзы текли, но брыкаться перестала, её тело расслабилось, дрожащее, но спокойное. — Я здесь, — шепнул он, его губы коснулись её лба, тёплые, несмотря на воду, и он держал её, пока её плач стихал, как буря, что уходит, оставляя только дождь. Ванная была холодной, плитка блестела под струями воды, что лились из душа, ледяные и неумолимые, смывая грязь, кровь, их ярость. Алиса дрожала в его объятиях, её пижама прилипла к коже, мокрая и тяжёлая, а её лицо уткнулось в его шею, слёзы текли, горячие, смешиваясь с водой, что стекала по их телу. Кирилл держал её, его руки сжимали её талию, твёрдые, но мягкие, его футболка промокла, обнимая его грудь, где повязка на плече темнела, набухшая от воды и крови. Её плач стихал, превращаясь в хрипы, что рвались из неё, слабые, но живые, и он прижимал её сильнее, его дыхание грело её лоб, пока вода шумела, как их буря, что улеглась, но не ушла. Она отстранилась, её руки всё ещё цеплялись за его футболку, пальцы дрожали, и она подняла взгляд, её глаза, красные и блестящие, поймали его, тёмные и усталые, но тёплые, как всегда, когда он смотрел на неё. — Почему ты не сказал? — прошептала она, голос ломался, хриплый от криков, и она сглотнула, её губы дрожали. — Я проснулась, тебя нет, дом заперт, этот мужик за дверью… — Её слова путались, она кашлянула, вода капала с её волос, и она посмотрела на него, её пальцы сжали его руку, холодную и мокрую. — Я думала, ты не вернёшься, Кирилл. Я не знала, что думать. Он выдохнул, его грудь сжалась, и он кивнул, его рука легла на её щёку, большой палец стёр воду, слёзы, что всё ещё текли. — Я не хотел тебя пугать, — сказал он, голос хрипел, низкий, но честный, и он наклонился, его лоб коснулся её, тёплый, несмотря на холод. — Было дерьмо, Алиса. Я не мог оставить тебя без защиты. — Его слова упали, тяжёлые, но мягкие, и он замолчал, его глаза держали её, как будто могли передать всё, что он не умел сказать. Она сжала губы, её дыхание рвалось, и она покачала головой, её пальцы скользнули по его груди, мокрой и твёрдой, пока не наткнулись на повязку, тёмную, где пятно крови проступило, густое и страшное. Её глаза расширились, она замерла, её рука замерла на его плече, и ужас резанул её, как нож. — Ты… ранен? — прошептала она, голос сломался, и слёзы хлынули снова, быстрее, горячее, она задрожала, её пальцы вцепились в него, как будто он мог исчезнуть. — Господи, Кирилл, тебя подстрелили?! — Её крик рванул, тихий, но яростный, и она прижалась к нему, её лицо уткнулось в его грудь, её руки обхватили его, мокрые и дрожащие, пока она плакала, её тело содрогалось, как от удара. — Эй, эй, тише, — сказал он, голос стал мягче, он обнял её, его руки гладили её спину, тёплые, несмотря на воду, что лилась на них. — Я жив, малышка, это ерунда, — добавил он, его губы коснулись её макушки, его дыхание грело её кожу, и он прижал её сильнее, его сердце стучало, ровно, но громко, как якорь, что держал их. Она хрипела, её слёзы текли, пропитывая его и так мокрую футболку, и она повторяла, её голос ломался, слабел: — Мне так страшно, Кирилл… я так тебя люблю… так люблю… — Её слова падали, быстрые, горячие, и она цеплялась за него, её пальцы впились в его спину, как будто он был её спасением. — Я знаю, — шепнул он, его голос хрипел, но был тёплым, и он качнул её, мягко, как ребёнка, его руки гладили её волосы, мокрые и спутанные. — Я тоже тебя люблю, Алиса. И я не дам тебя в обиду, слышишь? Никогда. — Его слова были твёрдыми, как клятва, и он наклонился, его губы нашли её, солёные от слёз, и он поцеловал её, мягко, но глубоко, как будто мог передать ей всё — его силу, его страх, его ночь, что он оставил за дверью. Она всхлипнула, её плач стал тише, но не ушёл, и она прижалась к нему, её лицо уткнулось в его шею, её дыхание рвалось, но замедлялось, как волны, что отступают. — Мне страшно, — прошептала она снова, её голос был слабым, но живым, и она сжала его футболку, её пальцы дрожали, но держали. — Я не хочу тебя терять… я люблю тебя, Кирилл… — Её слова тонули в его тепле, и она плакала, но уже мягче, её тело расслабилось, дрожащее, но близкое. — Ты не потеряешь, — сказал он, голос был низким, но твёрдым, и он поднял её лицо, его пальцы коснулись её подбородка, заставляя её посмотреть на него. — Я здесь, и я останусь, — добавил он, его глаза поймали её, тёмные, но горящие, и он улыбнулся, слабо, но искренне, его большой палец стёр слезу с её щеки. — Мы справимся, малышка. Вместе. — Его слова упали, как мост, что он строил для них, и он обнял её, вода лилась, холодная, но уже не злая, а их тепло держало их, как щит, что не сломать. Вода перестала литься, душ затих, только капли стекали по стеклу кабины, звонкие и редкие, как последние ноты их бури. Алиса стояла в его объятиях, её тело всё ещё дрожало, мокрая пижама липла к коже, волосы прилипли к щекам, тёмные и тяжёлые. Кирилл держал её, его руки были тёплыми, несмотря на холод, что пропитал их одежду, и его дыхание грело её висок, ровное, но глубокое, как будто он выдохнул всю ночь, что жгла его. Её слёзы стихли, оставив только хрипы, что рвались из неё, слабые, но живые, и она прижималась к нему, её пальцы цеплялись за его футболку, мокрую и холодную, как будто он был её якорем. Он отстранился, мягко, его руки легли на её плечи, и он посмотрел на неё, его глаза, тёмные и усталые, но тёплые, поймали её взгляд. — Пойдём, — сказал он, голос хрипел, низкий, но мягкий, и он открыл кабину, стекло скрипнуло, выпуская их в ванную, где плитка блестела, холодная и белая. Он взял полотенце с полки, большое, пушистое, и обернул её, его руки двигались медленно, но твёрдо, вытирая воду с её плеч, её рук, её лица. — Ты замёрзла, — буркнул он, его большой палец стёр каплю с её щеки, и он нахмурился, но в его голосе была забота, что он не умел прятать. Она кивнула, её губы дрожали, но она не плакала, её глаза смотрели на него, блестящие, но уже спокойные. — Спасибо, — прошептала она, голос был слабым, хриплым, и она прижалась к полотенцу, её руки сжали его края, тёплые и мягкие. Он вытер её волосы, его пальцы скользили по прядям, осторожно, как будто боялся сломать её, и она закрыла глаза, её дыхание стало глубже, как будто его тепло выгоняло холод из её костей. — Снимай это, — сказал он, кивнув на её пижаму, что промокла насквозь, и он отвернулся, давая ей миг уединения, его шаги отошли к шкафчику, где лежали сухие вещи. Она скинула шорты и футболку, они шлёпнулись на пол, мокрые и тяжёлые, и завернулась в полотенце, её кожа покрылась мурашками, но тепло его рук всё ещё жило в ней. Он вернулся, держа её свитер, мягкий, серый, и его футболку, чёрную, что пахла им — порошком, кожей, домом. — Держи, — буркнул он, его голос был тёплым, и он помог ей натянуть свитер, его пальцы коснулись её плеч, лёгкие, но живые. Он скинул свою футболку, мокрая ткань упала, открыв повязку на плече, тёмную и смятую, и сменив повязку натянул сухую, тёмно-синюю, что обняла его грудь. Его джинсы, влажные, но терпимые, остались, и он вытер руки полотенцем, его взгляд не отпускал её, следя, как она дрожит, но уже мягче, как будто буря ушла, оставив только её. — Давай поспим, малышка, — сказал он, голос хрипел, но был тёплым, как одеяло, и он взял её за руку, его пальцы сплелись с её, твёрдые, но нежные, и повёл её в спальню, где кровать ждала их, смятая, но родная. Они вошли, ставни были приоткрыты, утренний свет лился, золотой и мягкий, рисуя полосы на паркете. Он откинул одеяло, его рука махнула, приглашая её, и она забралась на кровать, её тело свернулось, маленькое и хрупкое, но уже спокойное. Он лёг рядом, скинув влажные джинсы, матрас скрипнул под его весом, и он потянул её к себе, его рука легла на её талию, тёплая и тяжёлая, притягивая её ближе. Она уткнулась в его грудь, её щека коснулась его футболки, её дыхание грело его кожу, и она прошептала, почти неслышно: — Не уходи больше… — Её голос был слабым, но живым, и она зевнула, её глаза закрылись, ресницы дрогнули, как крылья. — Не уйду, — шепнул он, его губы коснулись её лба, тёплые и мягкие, и он обнял её сильнее, его пальцы гладили её спину, лёгкие, как ветер. Она вздохнула, её тело расслабилось, её дыхание стало ровным, глубоким, как волны, что качают лодку, и она заснула, её рука лежала на его груди, маленькая и доверчивая. Он смотрел на неё, его глаза следили за её лицом — скулы, губы, тень ресниц, что падала на щёки, — и улыбка, слабая, но настоящая, тронула его губы. Усталость навалилась, тяжёлая, как бетон, но её тепло держало его, как свет, что не гаснет. Он зевнул, его веки отяжелели, и он закрыл глаза, его дыхание замедлилось, сливаясь с её, их сердца стучали, тихо, но в унисон. Кровать укрыла их, мягкая и тёплая, а утро стояло за окном, золотое и живое, охраняя их сон, где не было крови, только они, вместе, как обещание, что он дал ей.