Промежуточная глава

Ричард быстрыми, почти резкими шагами направлялся на Астрономическую башню. Ступени под ногами отзывались глухим эхом, а ветер, пробиравшийся сквозь узкие окна, холодил лицо — но он ничего не замечал. Сейчас он не хотел видеть никого: ни сестру, ни кого‑либо из друзей, ни даже случайного прохожего. В голове гудело, мысли путались, а в груди разрасталась тяжёлая, давящая боль. С грохотом открыв дверь на площадку башни, он вышел под открытое небо. Ветер тут же взъерошил его волосы, но Ричард не обратил на это внимания. Он подошёл к перилам и оперся руками о них, тяжело дыша. Ладони вцепились в холодный камень так, что побелели костяшки. Он смотрел вдаль, на раскинувшийся перед ним пейзаж Хогвартса, но не видел ни шпилей замка, ни леса, ни озера — перед глазами проносились воспоминания, одно за другим. Прочитанная глава книги, которую он взял в библиотеке, надавила на него сильнее, чем все сеансы легилименции с Беллатрисой. В памяти всплывали обрывки прошлого: «…первые рассказы бабушки и дедушки о том, что случилось с его родителями… Как они говорили о Беатрис — его матери — с такой нежностью и болью, что маленький Ричард не мог понять, почему её нет рядом». «…то, как он рассматривал их колдографии, где они были счастливы: отец смеётся, запрокинув голову, мать прижимается к нему, а на губах — та самая улыбка, которую Ричард помнил смутно, но отчаянно пытался воскресить в памяти». «…первая встреча с отцом в Хогвартсе… Тот день он запомнил навсегда: Лита устроила их встречу в кабинете, полном напряжения. Они почти двадцать минут сверлили друг друга взглядом, не в силах найти слов. Воздух казался густым, почти осязаемым, а тишина давила сильнее любых обвинений». Тогда Ричард понял отца — по‑настоящему понял. Тот, с обезумевшим блеском в глазах, талдычил, что Тёмный Лорд сможет вернуть Беатрис и всех остальных, кто погиб абсолютно несправедливо. Он перечислял имена почти двадцать минут: Регулус, Аллин, Беатрис, Ирэн, Элизабет, Виттория, Корвус и Эстелла. Его голос дрожал, срывался, а в глазах стояла такая боль, что Ричард на мгновение почувствовал к нему жалость. Отец верил, что они осуществят мечту Беатрис: просто свалить из страны и зажить нормальной жизнью. Ричард и Лита целый год обрабатывали его, терпеливо объясняя, что никто не способен возвращать человека в живых, даже Тёмный Лорд. Они говорили мягко, но настойчиво, приводили аргументы, показывали книги, рассказывали истории о тщетности таких попыток. Постепенно отец начал осознавать реальность, и одержимость ослабла. Но если бы Ричард не помог ему тогда, не вытащил из этой бездны безумия, всё могло бы закончиться гораздо хуже. После спасения отца Ричард отправил его в поместье Селвин в Швейцарии — там он мог лечиться и приходить в себя. Лорд и Леди Селвин, конечно, были в шоке от появления нежданного гостя, но поспособствовали его лечению: нашли лучших целителей, обеспечили покой и уход. До статуса «любящие отец и сын» им было далеко. Они общались сдержанно, почти официально: отец называл Ричарда «пацан» или «малой», а Ричард обращался к нему просто «отец» или «родитель». Но постепенно лёд начал таять. Ричард часто видел отца в подавленном состоянии: тот сидел у окна, уставившись в одну точку, или бесцельно бродил по саду. Однажды, в пьяном бреду, отец вывалил на сына все переживания: он подвёл любимую жену, своего сына, всех друзей… Ричард тогда долго говорил с ним, разубеждал, напоминал о том, что он всё ещё жив, что у него есть семья, что впереди ещё много возможностей. И их отношения чуть улучшились — теперь они хотя бы могли провести вместе час‑другой без напряжения. А сейчас, стоя на башне и вспоминая всё это, Ричард вдруг отчётливо понял отца. Он видел живую и яркую мать, и понимал, почему отец так цеплялся за надежду. Она была красивой, язвительной, яркой и милой. В ней было столько жизни, что её отсутствие оставляло в душе зияющую дыру. Ричард сжал перила ещё крепче, чувствуя, как в груди смешиваются горечь и тоска.

***

Башня Старост царила напряжением. Никто не говорил ни слова — было не до разговоров. Тишину нарушал лишь треск камина: поленья потрескивали, изредка выбрасывая снопы искр, а пламя то вспыхивало ярче, то угасало, отбрасывая пляшущие тени на стены. Беллатриса ходила из угла в угол, почти бесшумно — её шаги были лёгкими, но в каждом движении чувствовалась сдерживаемая ярость. Она то сжимала кулаки, то нервно поправляла прядь волос, а взгляд метался, будто она искала, на ком сорвать раздражение. Рудольфус следил за ней и думал о своём: его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась усталость — он знал, что сейчас лучше не вмешиваться, пока Белл не выпустит пар. Люциус и Нарцисса сидели рядом на мини‑диване, тесно прижавшись друг к другу. Их ладони были сцеплены — крепко, почти до побеления костяшек. Они молча смотрели на камин, и в этом молчании читалось больше, чем могли бы выразить слова: тревога, беспокойство, попытка найти опору друг в друге. На полу сидел Регулус, облокотившись спиной о колени Аллин. Он откинул голову на её колени, закрыл глаза и старался дышать ровно, чтобы не выдать, как его трясёт изнутри. Аллин рассеянно перебирала его пряди, стараясь сосредоточиться на мягком движении пальцев — так она подавляла нарастающую истерику и панику внутри. Её губы были плотно сжаты, а в глазах стояли непролитые слёзы. Беатрис сидела на полу перед камином, подтянув колени к груди. Она смотрела на пламя, но взгляд был расфокусирован — она явно думала о чём‑то своём, погрузившись в тяжёлые размышления. Барти Крауч заплетал её волосы в хвост, делая это медленно и аккуратно, будто этот простой ритуал мог хоть немного успокоить всех вокруг. Его пальцы двигались уверенно, но в уголках губ залегла горькая складка. Рабастан сидел на диване, уставившись в огонь. Он машинально перебирал пальцы Аддамс, которая съежилась рядом, положив голову ему на плечо. Она почти спала, но даже во сне её брови были нахмурены, а пальцы слегка подрагивали. Антонин сидел в глубоком кресле, откинувшись на спинку. Конте устроилась на подлокотнике этого кресла, положив подбородок на его макушку. Долохов сидел рядом и перебирал пряди её волос, спадающие вниз. В его движениях была непривычная мягкость — он редко позволял себе такие проявления заботы. Элизабет и Бен сидели на полу неподалёку. Семикурсник положил голову на плечо девушки и сжимал её руки так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Элизабет гладила его по спине, пытаясь передать хоть каплю своего спокойствия, хотя внутри у неё всё дрожало. — И они ещё говорят, что мы отвратительны?! — вдруг нарушила тишину Беллатриса голосом, полным негодования и абсолютной злости. Она резко остановилась посреди комнаты и обвела всех взглядом. — Учитывая, что они могли сделать, если бы не эти книги?! — Белл, успокойся, прошу тебя, — устало попросил Рудольфус, поднимая на неё взгляд. — Мне успокоиться?! — звенящим голосом переспросила Блэк. Она сделала шаг к нему, сжимая кулаки. — Да им повезло, что я им волосы не повырывала! — Я бы на это посмотрел, — усмехнулся Регулус, не открывая глаз. Его голос прозвучал неожиданно легко, и на мгновение атмосфера чуть разрядилась. — Я бы присоединилась, — хмыкнула Селвин, наконец отводя взгляд от камина и слегка улыбаясь. — Сначала МакКинон, а потом Стоун, — сразу же сказала Виттория, и в её голосе прозвучала неприкрытая горечь. — Слушайте, этого не произошло, и, если постараться, то не произойдёт, — сказала Лиззи, поворачиваясь к остальным. Её голос звучал твёрдо, почти по‑деловому. — Надо просто подумать рационально и принять сей факт. — Молодец, Лиз, — сухим голосом сказала Ирэн. — Но мне сейчас это не очень поможет. — Лиз права, — вздохнул Антонин, потирая переносицу. — Я предлагаю после этих книг на всё лето свалить куда‑нибудь. Хоть на край света, лишь бы подальше от всего этого. — Я за, — мгновенно согласилась Виттория. — Предлагаю Италию. Тёпло, красиво, вино отличное… — Я за Грецию, — мгновенно отреагировала Фоули, оживляясь. — Море, древние руины, оливковые рощи… — Если на то пошло, — улыбнулась Белла, и в этой улыбке впервые за вечер промелькнуло что‑то настоящее, — то я голосую за Испанию. Фламенко, паэлья, сиеста… — Что нам мешает побывать в трёх странах сразу? — ухмыльнулся Рудольфус, глядя на то, как Беллатриса наконец садится рядом с ним. — Раз уж мы решили сбежать, так сделаем это по‑королевски. — И где побываем первым? — усмехнулся Барти, чуть осипшим голосом. Он закончил заплетать волосы Беатрис и слегка похлопал её по плечу.

***

— Опять куришь? — с лёгким упрёком, но без раздражения спросила Луна Лавгуд, лёгкими шагами заходя на Астрономическую башню. Ричард стоял у перил и курил, глядя вдаль — на тёмные очертания Запретного леса и первые звёзды, проступающие на небе. Он перевёл на неё взгляд и медленно выдохнул дым, который тут же подхватил ветер и унёс прочь. — Считай это моим способом унять напряжение, ангелок, — ухмыльнулся Ричард, стараясь придать голосу лёгкость, но в глазах читалась усталость. — Спасибо, что не драка и не кулаками в стену, — хмыкнула блондинка, подходя к нему ближе и останавливаясь рядом. Она заправила прядь волос за ухо и посмотрела на него с мягкой улыбкой. Ричард усмехнулся и затянулся ещё раз, задержал дыхание на мгновение, а затем выпустил дым тонкой струйкой. — Тебе не стоит грустить, — обеспокоенным тоном сказала когтевранка, её голос звучал мягко, почти напевно. — А то тебя сильно окружат Умбра Депрессио, а они пагубно влияют на моральное здоровье человека. Говорят, они питаются печалью и делают её ещё сильнее. — Ничего не могу с этим сделать, Луна, — тяжело вздохнул парень и выбросил сигарету за перила башни. Та прочертила в воздухе короткую искрящуюся дугу и исчезла в сумерках. — Иногда грусть — это просто часть меня. — Тебе тяжело, я знаю, — Луна дотронулась до его плеча в качестве поддержки, её прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Но тебе стоит мыслить чуть позитивнее. Эти книги помогут вырасти тебе в счастливой и полной семье, ведь они изменят всё. Ты получишь то, чего был лишён. Разве это не прекрасно? — Я знаю, Луна, знаю, — он посмотрел на пейзаж вдали: на замок, чьи окна уже начали светиться огнями, на тёмную гладь озера, отражающего первые звёзды. — Но я не могу не скучать по миру, откуда мы пришли. По отцу, Малфоям, бабушке с дедом, Лестрейнджам, Долохову… И даже просто по воспоминаниям, что были связаны с ними. Там были люди, которые, несмотря ни на что, стали мне семьёй. — Но не стоит тешить себя надеждой, что мы сможем туда вернуться, — легко сказала Лавгуд, глядя на него своими большими, прозрачными глазами. Ричард резко перевёл взгляд на неё: — О чём ты говоришь?! — раздался его резкий голос, в нём прозвучало недоверие и боль. Они посмотрели на дверь и увидели Литу. Она стояла на пороге, её руки непроизвольно сжались в кулаки, а голос был полон недоумения и негодования одновременно: — Луна, что ты такое говоришь? — Во время нельзя вмешиваться, это все знают, — пожала плечами Луна, сохраняя поразительное спокойствие. — Любое вмешательство влечёт за собой последствия. Эти книги меняют очень многое, и мы сюда попали только потому, что эти книги начали рушить мир. Из‑за этих книг вы вырастете с родителями в счастливой семье, Гарри тоже будет расти в полной семье. Нашего мира, где вы все сироты, больше не существует, как и людей в нём. Лита застыла. Её лицо на мгновение исказилось от боли, а глаза наполнились слезами. Она перевела взгляд на брата, и тот мгновенно уловил эту боль. Ричард вздохнул, подошёл к сестре и крепко обнял её. Лита уткнулась лицом в его плечо, и он почувствовал, как её плечи слегка дрожат. Да, они оба выросли сиротами в том мире. Но несмотря на это, там были люди, которые были им дороги и которых они любили. У них было счастливое детство и без родительской любви — эту любовь им обеспечили другие: тётя Селвин, наставники, друзья, те, кто не бросил их в трудную минуту. Воспоминания о них были тёплыми, живыми — и теперь, когда Луна так просто сказала, что того мира больше нет, внутри всё сжалось от острой, пронзительной тоски.