| - Чернильное перерождение.

«Человек — это не только то, что он помнит. Он — это ещё и то, во что отчаянно хочет верить.» Сначала это были лишь робкие попытки. Эми вставала перед зеркалом в ванной, её пальцы дрожали, цепляясь за раковину. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, и прошептала: — Я… я есть Фишль фон Луфтшлосс Нарфидорт, принцесса… Принцесса осуждения… Голос сорвался на полуслове, став тонким и жалким. Зеркало отражало лишь испуганную девочку с растрёпанными волосами и слишком большими глазами. — Нет! — она резко ударила ладонью по раковине. — Правило номер один: принцесса остаётся невозмутимой в любой ситуации! Сжав кулаки до побелевших костяшек, она распрямила плечи, подняла подбородок — и на этот раз голос прозвучал твёрже: — Я Фишль фон Луфтшлосс Нарфидорт, принцесса осуждения! Дверь внезапно приоткрылась, впуская полосу жёлтого света из коридора. — Милая? Что ты там делаешь? — мать замерла на пороге, её брови поползли вверх, когда она разглядела дочь: фиолетовые ленты, обмотанные вокруг рук, кружевной платок вместо мантии, один глаз скрыт чёрной повязкой… — Мам, выйди! — Фишль резко развернулась и захлопнула дверь перед лицом матери, сердце бешено колотилось где-то в горле. За дверью на секунду воцарилась тишина, затем раздались осторожные шаги, удаляющиеся по коридору. __ Трепетный свет масляной лампы отбрасывал на стены гигантские тени, когда Фишль склонилась над древним фолиантом. Кончик пера скрипел по бумаге, оставляя за собой причудливые завитки готического шрифта. — Правило номер два… — она шептала, вырисовывая каждую букву с болезненной тщательностью, — принцесса никогда не сутулится… Спина ныла от напряжения, но она не позволяла себе расслабиться. Где-то за окном прокричала сова, и Фишль вздрогнула, оставив кляксу на странице. — Бездна! — она схватила промокашку, но лишь размазала фиолетовые чернила. Слёзы подступили к глазам, но она сжала зубы. Принцессы не плачут. Принцессы не ошибаются. __ На скамейке у винокурни Фишль сидела, склонившись над гроздью винограда. Детишки с соседнего двора тыкали в неё пальцами, шепчась за спиной. — Смотрите, это та сумасшедшая! Она старалась не слышать. Её пальцы дрожали, когда она пыталась аккуратно разделить ягоду пополам ногтями, ведь настоящий нож мать отобрала ещё неделю назад. — Правило номер шесть… — она бормотала, чувствуя, как сок течёт по пальцам, — принцесса… принцесса… всегда ест изящно, маленькими кусочками. Кусок винограда выскользнул и упал в пыль. __ — Ну разве не прелесть? — отец улыбался через силу, наблюдая, как дочь отодвигает тарелку с картошкой, морщась от вида некогда любимого блюда — Наша малышка играет в принцессу! Мать теребила край салфетки, оставляя на ткани затяжки от ногтей. — Дорогая, — голос её дрогнул, — хотя бы хлеб съешь? Фишль встала. Не резко, не со стуком — плавно, как подобает принцессе. __ Улицы Мондштадта встретили её шепотом. — Фишль-дуришль! — донеслось из-за угла. Камешек шлёпнулся в лужу, обдав подол платья грязными брызгами. Она не ускорила шаг. Не опустила голову. Но внутри всё сжалось в тугой, горячий комок, а в носу предательски защипало. — Оз… — губы сами прошептали это имя. — Они снова сдесь. Ответа не последовало. __ Дома мать схватила её за плечо — сначала нежно, потом крепче. — Эми, хватит! — в её голосе впервые зазвучала не маскируемая усталость, а настоящая злость. — Почему ты отказываешься надевать своё платье? — Я не Эми. Тишина упала между ними, густая, как смола. Мать медленно опустилась на кровать. Вдруг, за один миг, она показалась Фишль постаревшей на десять лет. — Селестия… — прошептала она в пустоту, — что мы сделали не так? Фишль молчала. "Матушка правда не понимает?"–хотелось съязвить, но фишль вовремя укусила себя за язык, останавливаясь. __ Темными вечерами, когда в библиотеке оставалась лишь она одна, Эми начинала разговаривать с пустотой. — Оз, ты ведь согласен, что эти глупцы недостойны внимания наследницы Эйнсберга? — шептала она, прижимая к груди потрепанную книгу. Сначала ответы приходили из ее собственной головы — тихие, робкие, слишком похожие на ее собственные мысли. Но постепенно голос в воображении стал меняться. Он звучал глубже, насмешливее, с легким каркающим оттенком. — Конечно, моя принцесса, — услышав утвердительный ответ, фишль ухмыльнулась. Было бы странно, если бы ее сознание ответило что-то иное. Но постепенно, голос её сознания стал отдельным. Фишль начала слышать его повсюду — в шелесте страниц, в скрипе старых половиц, в шуме дождя за окном. Иногда ей казалось, будто черная тень мелькает в углу зрения, но когда она поворачивала голову — там никого не было. Но, шаг за шагом, голос стал настолько реальным , что Фишль больше не нужно было сознательно представлять ответы. Оз говорил сам, без ее участия, будто всегда существовал где-то рядом, не зменно соглашаясь — Госпожа, — раздалось из пустоты, когда она остановилась около витрины, придирчиво осматривая одежду, — это платье достойно только служанки. Она вздрогнула, но тут же кивнула, ухмыляясь. (Будто бы её одежда была хоть сколько-то лучше.) — Ты прав, Оз. И шла дальше, не замечая испуганных взглядов прохожих, слышавших лишь одну сторону «диалога». А потом, в один из тех дней, когда насмешки детей стали особенно жестокими, она почувствовала тяжесть на плече. — Госпожа..— прозвучало прямо у уха, — теперь я здесь, моя принцесса Фишль медленно повернула голову. Черный ворон сидел на ее плече, его острый клюв почти касался ее щеки. В его глазах светился разум, а перья отливали фиолетовым в свете заката. Она не удивилась. — Я знала, что ты настоящий, — просто сказала Фишль, не добавляя уже столь привычное "словесное кружево" и потянулась погладить его. Но ее руки встретили пустоту.