"Прощание Славянки"

«Прощание Славянки»     Две тусклые лампочки, перемаргиваясь, слабо освещали длинный коридор: обшарпанный линолеум, стены - сплошь в трещинах по унылой зеленой краске. Воздух был пропитан запахами тушеной квашеной капусты и мочи, вечными спутниками нищеты и страдания. Этот дом престарелых стоял на окраине заштатного городишки где-то в российской глубинке. И был он так стар и плох, что, казалось, о нем все забыли, что потерялся он и не значится ни в одном реестре - ни на небе, ни на земле. С легкой руки одного из постояльцев, который когда-то работал водителем троллейбуса, дом этот получил название «Конечная». Постояльцев, или, как сами они себя называли - пассажиров, было всего пятнадцать - семь мужчин и восемь женщин: всем за восемьдесят или около того, тут они и доживали отпущенный срок.      Работников было трое. И сейчас, поздним вечером, когда все пассажиры уже спали, успокоенные снотворным, они втроем пили чай на кухне и, в который раз, обсуждали закрытие Конечной. Врач - Ирина Николаевна, она же медсестра, она же психолог: строгая, подтянутая, с седой укладкой голубоватого от синьки оттенка. За глаза все называли ее Главная. Завхоз - Евдокия Бенедиктовна, она же уборщица и сторож. Странное её отчество давно уже сократили и звали просто – Евдиковна. А а она и не обижалась, Евдиковна так Евдиковна. И, наконец, традиционно толстая, одышливая и краснолицая повариха Михална, она же водитель при стареньком Москвиче и музработник. Михална выросла в деревне и еще оттуда вынесла преданную любовь к балалайке. Играла она скверно, но с душой, а ядреные частушки в ее исполнении любили все. Даже Ирина Николаевна слушала, хотя иногда морщилась и говорила, что Михална опошляет народное творчество. А та хитро щурила маленькие глазки и авторитетно отвечала, что из песни слова не выкинешь. Все они жили в этом городе, были одиноки и потому частенько задерживались на работе, а то и ночевали - благо свободные койки были. Они знали, что с закрытием Конечной трудовая жизнь их закончится, а с нею закончится все, что наполняло их, давало силы и интерес жить.     По ту пору стояли теплые дни начала мая. С утра все народонаселение Конечной пребывало в саду - так назывался клочок земли вокруг дома, огороженный щербатым штакетником и сплошь заросший лопухами, среди которых виднелась крошка дорожек. Большинство дремало в пластиковых креслах, двое самых активных - старик Фельдман, за сохранившийся зычный голос прозванный Левитаном, и Натэлла Ашотовна - старая армянка с выдающимся носом и манерами леди на отдыхе, в байковом халате и шляпке, для верности пришпиленной к жиденькому пучку булавкой с облезлыми вишнями, - прогуливались по саду. Беседа их сводилась к одному вопросу: починит ли сегодня вызванный монтер радиоточку или нет. Телевизор в Конечной уже давно выработал свой ресурс, оставалось радио, и оно сломалось.     В кресле закопошился Айболит. По паспорту имя этого смешного, мелкого, непоседливого, задиристого старика было Виктор Артемович Касаткин. В своем желании помочь ближнему он был неугомонен. Через дыру в заборе выбирался в соседний лесок, собирал там одному ему ведомые травки, заботливо сушил, заваривал и поил всех женщин Конечной этим зельем, говоря, что для девушек это первое дело. Женщины, чтобы не обидеть его, смиренно пили, и даже вроде у кого-то стало лучше то ли с глазами, то ли с поясницей. В том же лесочке нашел Виктор Артемович вороненка с поврежденной лапой, принес к себе в комнату, соорудил крошечные лубки из спичечного коробка и со всем старанием и осторожностью, на какую были способны его заскорузлые артритные руки, перевязал птенца. А уж когда он нашел полумертвого крысеныша у помойки и каким-то чудом его выходил, прозвище Айболит прочно закрепилось за ним. Крысеныш вырос в аккуратного толстенького крыса, имя ему было присвоено боевое - Комбат. Он везде сопровождал Айболита, сидя в кармане пижамной куртки. А ночью спал у того на голове, закопавшись лапами в реденькие волосенки. У Айболита была тайная проблема, которой он стыдился и тщательно скрывал. Но как утаишь энурез. Конечно, все знали, но никто никогда ни словом, ни намеком не касался больного места. С появлением Комбата проблема эта счастливо разрешилась - крыс каким-то шестым чувством улавливал, что пора и будил Айболита, дергая его за волосы.     Наконец, Айболит выбрался из кресла и, оглядываясь, не видит ли кто, засеменил в сторону продуктовой кладовки. Там, в глубине куста акации, были припрятаны им две литровые бутылки кваса. Они уже хорошенько забродили - Айболит готовился к 9 мая. На лице его блуждала шкодливая подростковая улыбочка, когда он вспоминал, как ловко сумел стырить квас у бдительной Евдиковны. Как ни в чем не бывало он уселся в кресло и на подозрительный вопрос Евдиковны ответил, что ходил по нужде.     И вот наступил Праздничный день, который в Конечной отмечали всегда. Так уж повелось, что праздничным был завтрак, поскольку пассажиры здоровье имели хрупкое, а с ним, как уже и бывало, шансы не дожить до обеда, а праздника хотелось всем. Михална расстаралась и к манной каше, желтой от масла, подала сдобные обсахаренные булочки, в центре которых коричневело озерцо яблочного повидла. Вместо обыденного чая был компот. Когда все расселись по местам, Ирина Николаевна сказала речь и поздравила всех с великим Праздником. Извинилась, что не смогли починить радио, и послушать парад Победы не получится. Конечно же, все огорчились, но тут же утешились вкусной едой.     Если бы Михална принялась мыть посуду сразу, то не досчиталась бы семи стаканов. Но она на что-то отвлеклась, а когда вернулась к посуде было поздно. Все пассажиры мужеского пола кто как расположились в кустах акации. На дощечке стояли пропавшие стаканы, а Айболит щедрой рукой разливал мутную квасную бражку.     - Ну что, ребята, вздрогнем! За Победу! – поднял он свой стакан и оглядел общество.     - За Победу! За Победу! - Раздался нестройный хор голосов и звяканье стаканов.     Старики выпили, закусили двумя конфетами Кара-Кум, извлеченными из карманов запасливого Айболита. Помолчали. Допили до конца и сидели в ожидании, когда захорошеет. Бражка оказалась, что надо, захорошело почти сразу. И неспешно потекла беседа. Вспоминали войну: кто фронт, кто госпиталя, кто работу на заводе. Вспоминали погибших друзей, вспомнили и тех, кто ушел уже здесь. Хорошо сидели, пока не нашла их Михална, она подошла, молча погрозила им кулаком, собрала стаканы и ушла. Настроения сидеть уже не было и все пошли в дом.     - Да, жаль, конечно, что сегодня без парада, хоть бы послушали, как там: «Да, здравствуют воины победители!!!» - грустно сказал Василий Николаевич Котиков - он один из них воевал с первого до последнего дня, дошел до Берлина, а вернулся к разрушенному дому, семья погибла под бомбёжкой.     - Не тужи, Вася, сейчас, что-нибудь придумаем, - судорожно соображал Айболит, - сейчас, сейчас! – И лицо его посветлело от пришедшей мысли. – Так, ребята, мы сейчас сами парад организуем!     Никто и глазом моргнуть не успел, как он уже звал Михалну и что-то увлечено ей втолковывал. Михална послушно кивнула и пошла в свою комнатку при кухне.     - Так, - командовал Айболит, - давайте ребята, стройся в колонну по двое! Левитан, ты куда поперся, лезь на стул, кто парад будет вести?!!     Ирина Николаевна, пришедшая на шум, хотела было остановить разошедшегося Айболита, но поняв, в чем дело, только махнула рукой и стала помогать Левитану взгромоздиться на стул: - Осторожнее, Фельдман, обопритесь о меня и так и стойте!     Пришла Михална с балалайкой. Евдиковна, вытаращив глаза, молчала, потом подошла к Левитану и подперла его с другой стороны. Пассажирки женского пола сгрудились в конце коридора, с живым интересом ожидая продолжения заварушки.     - Ну! Готовы? – строго спросил Айболит. – Давай, Михална, жги!     Михална не заставила себя ждать, ударила по струнам и по коридору понеслась «Славянка».     - Ну, пошли ребята!     И они пошли - шесть стариков попарно пошли из конца в конец коридора, сначала неуверенно - кто прихрамывая, кто качаясь - потом бодрее, бодрее, на ходу вспоминая строевой шаг. Михална, от усердия оттопырив нижнюю губу, с упоением наяривала «Славянку». А Левитан во всю мощь своих легких грохотал: - Проходят в строю ветераны Великой Отечественной войны! Слава воинам – победителям! – и понеслось нестройное ура!    На словах «Слава труженникам тыла!» из кармана высунул мордочку потревоженный шумом Комбат, быстро взобрался к Айболиту на плечо и дальше уже ехал стоя, держась тому за волосы.     Вера Павловная - худенькая женщина с ясными голубыми глазами - вдруг быстро зашла в комнату и вернулась с горшком фиалок. Она обрывала по одному розовые цветочки и бросала их в марширующих.      А Левитан все грохотал и грохотал, про космос, про кавалерию, про вооружение. Колонна продолжала марш, и летела, летела над коридором «Славянка».