Ад на земле

* * *

Алиса стояла босиком на снегу. Холод прожигал ступни, но она не чувствовала боли — только странное оцепенение. Снег не скрипел под ногами, а впитывал шаги, как песок. Он неестественно белый — без теней, без бликов, будто мир накрыли ватой. Домики лагеря стоят с заколоченными окнами. Сквозь щели в досках пробивается тусклый свет — будто внутри горят свечи, но никакого движения. Флагшток у центральной площади сломан пополам. На обледеневшем канате болтается флаг: чёрная сова на кроваво-красном фоне, её грудь пронзает штык. Знакомый пионерский лозунг «Всегда готов!» превратился в кривые готические буквы: «Alles bereit». Атмосфера гнетущая. Воздух густой, как сироп. Дышать тяжело — каждый вдох обжигает лёгкие. Запах подгоревшей каши из столовой смешался с чем-то металлическим (кровь? железо?). Ветер отсутствует, но занавески в окнах шевелятся, будто кто-то невидимый проходит мимо. На крыше медпункта сидит сова — та самая, что была эмблемой лагеря. Но теперь она была втрое больше обычной. А глаза! Глаза — человеческие! Они такие же, как и у Алисы — светятся, словно яркий янтарь! Клюв окровавлен. Ворота лагеря скошены вбок, надпись «Совёнок» зачёркнута — под ней аккуратная табличка: «Lager Nr. 17». Внизу мелко: «Работа сделает вас свободными» Алиса подходит к своему домику. На двери — отпечаток ладони в инее. Когда она прикасается, лёд превращается в кровавые подтёки, а из-под двери выползает пионерский галстук, медленно затягиваясь петлёй вокруг её запястья. В этот же момент — голос, её голос! Она резко дергается и уставляется в сторону. Что-то или кто-то манил её в лес. Словно послушная собачка, девушка идет на свой же голос. Деревья стоят неестественно ровными рядами, как солдаты на параде. Их ветви скрючены, будто застыли в последнем судорожном вздохе. Между стволами — тишина, настолько плотная, что слышно, как падают снежинки. И тут она видит её. Она видит саму себя. Волосы — седые, но не от возраста, а будто выжженные огнем. Лицо — в ожогах и шрамах, один глаз прикрыт повязкой. Одежда — рваная форма вожатой, но вместо пионерского галстука на шее — чёрная петля. В одной руке — пистолет -советский ТТ, но ствол перекручен, как спираль, в другой — кукла. Кукла тряпичная, с рыжими косичками, как у Насти. У неё нет правой руки — лишь торчащие нитки. Глаза — стеклянные, слишком живые. Когда Алиса смотрит на них, зрачки поворачиваются в её сторону. Двойник не шевелит губами, но голос звучит внутри Алисы, как её же мысли: — Ты ошибёшься только один раз. — Она протягивает куклу. — Выбирай — кто твой враг? Алиса тянется к кукле, но та вцепляется ей в руку — нитки оживают, обвивая запястье, как змеи. Девушка вскрикивает от неожиданности и пытается сбросить куклу. Все это время в голове, словно говоря в рупор, гудело: «Кто твой враг?» «Выбери!» «Ты знаешь!» «Он всегда с тобой!» «Ты знаешь!» Алиса кричит, зажмуривает глаза и трясется от страха. Секунда. Тишина. Она открывает глаза. Ничего нет, совсем. Темнота. Всё черное. Алиса находит себя в пустом баракe, который когда-то был её домиком. Стены покрыты инеем, сквозь который проступают детские рисунки — но все лица на них стерты. Кровать разломана, матрас разорван — из него торчат перья, похожие на пепел. На столе лежит фотография в рамке — единственный предмет в комнате, не тронутый холодом. Снимок отца в пограничной форме, почти такой же, что тот, который девушка взяла себе на память. Рядом с ним — молодой лейтенант. Его формы не видно, но она другая, не такая, как у отца. Они стоят рядом друг с другом, обнявшись, словно лучшие друзья, знакомые с раннего детства. Лицо лейтенанта четкое. Нечем не привлекающее внимание, кроме… небольшого шрама над бровью. Она его где-то видела! Это точно! Но не может вспомнить где. На обороте — надпись: «Wir sehen uns wieder». Из радио на столе (которого только что не было) раздаётся голос отца:

«Он и тогда был на той стороне. И сейчас — на той же.»

* * *

22 июня 1941 года

05:37

Комсомольский округ

Алиса проснулась в холодном поту. Только что снившийся сон почти забылся, в голове мелькали лишь его частички. Лагерь, труд, двойник, фото, радио… Точно, фото! Этот фрагмент сна почему-то запомнился лучше других. Девушка тут же вскочила с кровати и подлетела к повешенной на вешалку рубашке. В кармане, как и всегда, лежало фото отца, которое девушка поспешно вытащила. Она всматривается в него, но… лицо стерто. Непонятно почему, возможно стерлось, но лицо немца было невозможно разобрать. Она никогда в него и не всматривалась, обращая внимание лишь на своего отца, но сейчас почему-то Алиса была уверена, что лицо с фото и лицо из сна — одно и тоже. Так ли это? Или это просто дурное воображение? Может, показалось.? — Алиса, ты дома?! — громкий голос снаружи домика заставил девушку выйти из своих мыслей. — Алиса! Я могу войти? — голос Вити Девушка тут же спохватилась — она стояла посередине комнаты почти полностью обнаженной. — Нет, подожди секундочку! Быстрые движения. Юбка, рубашка и наброшенный галстук — пойдет! Алиса отворила дверь, на пороге которого стоял взъерошенный, явно невыспавшийся, Витя. — Что случилось? Сколько время? — Алиса, нас срочно Ольга вызывает! — парень перебивает девушку. — Вчера. Самолеты. Похоже что-то страшное! Пошли! Макаров схватил девушку за руку и потянул за собой. Только что проснувшаяся девушка еле-еле успевала в ритм Вити, из-за чего плелась позади него. Ей тут же вспомнилась ночь. Тот гул, те самолеты и удаленные грохоты. Словно в подтверждение её словам — густой черный дым, рассеивающийся где-то далеко за горизонтом. В административном округе все были на ушах. Взрослые бегали из стороны в сторону, вынося какие-то бумаги, нередко роняя некоторые на землю, складывали ящики. Витя вел её в здание администрации. Алиса была там лишь пару раз, посему прекрасно осознавала, что если все собрались там — все серьёзнее, чем может казаться. Уже проходя через коридоры, отделанные красивым деревом, Алиса убедилась в своих мыслях — все носились из стороны в сторону, открывали шкафы и сейфы. Ребята чуть не столкнулись с какой-то женщиной, выносящей стопку листов на улицу. Парочка вошла в конференц-зал, в котором собрались все знакомые: Саня, Серега, Сёма, Ольга и другие взрослые. — Мы пришли. — выдохнув, проговорил парень — Наконец-то, что так долго! — Ольга встала из-за стола. — Ребята, прошу внимания! В момент наступила тишина. Даже спорящие о чем-то ребята утихли. Ольга Дмитриевна тяжело выдохнула, помассировала виски и, наконец, начала: — Нам пришёл приказ из Минска о немедленной эвакуации лагеря. Приказ от народного комиссариата обороны СССР. — Алиса заметила, как вожатая запнулась и замялась. — Нам не говорят что случилось, но действовать нужно быстро! — Если от народного комиссариата приказ — то, чего никто не ожидал. — заметил Саня. — нам что-то объявят по радио? — Все объявят! Но всему свое время! И у нас этого времени в обрез! — Ольга была строго как никогда раньше. — Скоро должны будут прибыть автобусы для эвакуации. Первыми увозят младших, потом — вас. Это понятно? — Так точно! — ответили все хором — Великолепно! В таком случае пора за работу. Саша и Сергей — ваша задача подготовить все необходимое для вывоза бумаг. Подойдите к Марии Ивановне, она вам быстро даст работу. — Поняли! — парни тут же встали и вышли из кабинета — Персунов, на тебе помощь с вещами и багажом. Смотри, чтобы не брали ничего не нужного — игрушки и прочее, только самое необходимое! — Есть! — Семён тоже покинул помещение — А вам — собрать ребят и организовать строй. Все должно быть быстро, но без паники. Надеюсь на вас! Витя кивнул и подошел к выходу, позвав за собой Алису. Но перед тем как выйти, девушка подошла ближе к Ольге и произнесла: — Мы видели ночью самолеты. Ольга Дмитриевна, вы что-то знаете. Скажите пожалуйста! Вожатая посмотрела на девушку, положила руки на её плечи, а после — крепко обняла. Так, словно она её мать, провожающая куда-то далеко. Так, словно они больше никогда не увидятся. Уже отстранившись, Алиса увидела слезы на лице вожатой. — Похоже, война… — шепотом, почти неслышимо, ответила та.

* * *

Серое предрассветное небо нависало над лагерем, словно мокрая простыня. В воздухе стоял тот особый запах — смесь хвои, росы и чего-то металлического, что всегда бывает перед грозой. Автобусы стояли ровной линией у главных ворот. Зелёные, с потускневшей краской, колёса в рыжей придорожной пыли, запотевшие стёкла, за которыми маячили силуэты водителей. Дети строились в отряды, как учили: младшие спереди, по росту; каждый с вещмешком за спиной. На груди — картонная бирка с номером и именем. Алиса поправляла воротник у дрожащей Любы. Пальцы наткнулись на холодную металлическую пластинку с гравировкой «Лагерь «Совёнок», группа 3А». Девочка не плакала, только часто моргала, будто пыталась стереть происходящее Витя сверял списки, отмечая галочкой. Его карандаш ломался второй раз за утро. Губы шевелились, повторяя фамилии: «Борисов, Васнецова, Громов…». Висок подергивался от напряжения. Люба вдруг обняла Алису — крепко, по-взрослому. Витя поправил Сенику кепку, улыбнулся первый раз за утро. Двери автобуса захлопнулись с глухим вздохом и машина тронулась. Через запотевшее стекло было видно, как маленькие ладони прижались к окнам. Кто-то махал — может, Алисе, может, просто лагерю. Девушка не махала в ответ. Она стояла, вцепившись в свой список, пока красные огни автобуса не растворились в утреннем тумане. Когда первый список был составлен, началась посадка. Все было быстро, словно на тонущем корабле. Уже через десять минут первый автобус был полностью забит. Мотор автобуса заревел и быстро тронулся, вскоре скрывшись за горизонтом. На его место встал второй. Вся та же операция, всё те же действия, только лишь ребята другие. Десятилетний Сеник держал в руках свою кепку — единственную вещь, которую взял сверх нормы. Таня перебирала уголок фотографии в кармане. Петя стоял навытяжку, как на параде, хотя губы дрожали. Алиса стояла на коленях перед Настей, поправляя прядь рыжих волос, выбившуюся из-под детской пилотки. Руки Алисы двигались методично, застёгивала верхнюю пуговицу синего пальто, слишком большого для худеньких плеч. Поправляя ремень вещмешка. Проверяя содержимое карманов: ломтик чёрного хлеба, завёрнутый в газету и медный пятак «на удачу». Настя молчала, лишь кусала нижнюю губу, когда Алиса слишком туго затягивала ремень. — Вот тебе мой платок. — Алиса сунула в карман сестры квадрат льняной ткани с вышитыми инициалами. — Если станет страшно, достанешь его и вспомнишь, что я рядом. — А ты когда приедешь? — Голос Насти звучал хрипло, будто она целую ночь кричала, хотя не произнесла ни звука с момента пробуждения. — На следующем автобусе. — Ложь вышла такой гладкой, что Алиса сама почти поверила. — Ты же знаешь, я должна помочь с остальными. Когда подошла их очередь, Настя вдруг вцепилась Алисе в рукав: — Я забыла Мишку! — Он уже в автобусе, — соврала Алиса, зная, что плюшевого медведя оставили на кровати. — Смотри, вон твоё место у окна. Водитель в засаленной гимнастёрке взял Настю под мышки, как чемодан, и поставил на ступеньки. В дверях она обернулась — маленькая фигурка в слишком большом пальто, с вещмешком, почти равным ей по размеру. Через грязное стекло было видно, как Настя прижала ладонь к стеклу, её губы шевелились, повторяя: «Алиска». Кто-то из детей дёрнул её за рукав — надо было освобождать место. Когда заполнился второй автобус, Ольга Дмитриевна подняла руку. Её голос прозвучал чётко, без привычной хрипотцы: — Запомните: Минск, школа №17. Если отстали — ищите это здание Алиса не махала в ответ. Она стояла, впиваясь ногтями в ладони, пока автобус не тронулся. Когда красные огни автобуса растворились в утреннем мареве, Алиса обнаружила у себя в кармане Настин носовой платок и главное — бирку с номером автобуса, которую должна была сохранить сестра. Так продолжалось ещё в течении часа, а может двух, а может — целой вечности. Девушка уже не следила за временем, спешно собирая ребят. Наконец, лагерь стал полупустым. Двери домиков были распахнуты, внутри царили беспорядки: валялись на полу одеяла, чьи-то вещи и игрушки. По улицам лагеря больше никто не бегал, играя в салки, не играла приятная музыка и пионерские песни. В лагере остались старшие отряды — не было теперь здесь места веселью. Алиса дошла до площади и упала на лавочку — сказывалась сильнейшая усталость. Недостаток сна, суматоха и работа — теперь, у нее совсем не было сил. Рядом присел Витя, который выглядел не чуть не лучше своей возлюбленной. — Что же творится.. — выдавила девушка и устало положила голову на плечо парня. Так они просидели около пятнадцати минут, наблюдая за рассветом и развивающимися флагами. Их идиллии помешал Семён, подошедший со стороны склада. Весь помятый, красный и потный, он облокотился на фонтан напротив. — Ольга сказала, что скоро приедут и за нами. На автобусы надеяться не стоит, но полуторки — обеспечены. Нужно лишь подождать. — Сколько? — вяло спросил Витя — Не знаю. Час, быть может два. Тут же подошли и Саня с Серёгой. Они сели на борт фонтана. — Ну что у вас, как успехи? — Спроси лучше что-нибудь попроще. — махнул рукой Саня. — Я радио слушал, но пока тишина. Ничего не говорят… Утренний воздух был густым от запаха нагретой сосновой смолы и тревоги. Пустая площадь, где ещё вчера звенели детские голоса, теперь казалась неестественно просторной. На лавочке болталась забытая пионерская пилотка, подхваченная ветром — последний свидетель обычной лагерной жизни. Алиса сидела на лавочке, обхватив колени. Её рыжие волосы, обычно собранные в бодрые хвосты, теперь беспорядочными прядями падали на лицо. Рядом, растянувшись на теплых от солнца досках, сидел Витя, закрыв глаза ладонью — но по нервному подрагиванию его стопы было видно, что он не спит. Саня методично чистил ножом корку хлеба, будто в этом действии заключался смысл всего мироздания. Серёга и Семён стояли у флагштока, где вяло шевелился опущенный до середины флаг. Тишину нарушил далёкий гул моторов. Все невольно напряглись, но звук растворился в утреннем воздухе. Это были не их полуторки. — Интересно, — голос Сереги прозвучал неожиданно громко, — они там, в Москве, тоже сейчас сидят и ждут? Ждут, что им скажут, как жить дальше? Семён посмотрел на товарища, щурясь на солнце: — В Москве-то знают. У них там карты, флажки, телефоны. А мы тут как слепые котята. Саня отложил нож, внимательно рассмотрев идеально очищенную корку: — Знаете, что самое страшное? Что мы даже не понимаем масштаба. Вот эта война — она где? У Бреста? У Гродно? А может, уже здесь, за тем лесом? Мы сидим, как те самые пионеры у костра, и гадаем, куда делся вожатый. Витя нервно усмехнулся: — А может, никакой войны нет? Может, это учения такие? Вот приедут полуторки, скажут: «Всё, ребята, проверка на бдительность прошла успешно». Алиса фыркнула: — Ну да. И самолёты, что ночью летели — это салют в нашу честь. И Ольга Дмитриевна, которая как тень по лагерю бродит — это она спектакль репетирует. Тишина повисла снова, но теперь она была другого качества — не тревожная, а почти философская. Алиса подняла голову: — Вот скажите… Если бы мы знали точно, что завтра сюда придут враги — что бы мы сделали сегодня? Семён сел, уперевшись головой в флагшток: — Бежали бы. Прятались бы. Сражались бы. Но мы же не знаем. Мы даже не знаем, что такое «война» на самом деле. Для нас это пока просто слово из газет. Саня неожиданно рассмеялся: — Зато теперь мы точно будем знать. Как те первобытные люди, которые впервые увидели молнию и поняли — о, так вот что такое «гром». Где-то вдалеке снова заурчали моторы. На этот раз звук нарастал. Все вскочили, но Витя вдруг сказал странную вещь: — А ведь через сто лет никто даже не вспомнит, что мы вот так сидели и ждали. Никто не будет знать, о чём мы думали в этот момент. Алиса посмотрела на опущенный флаг, на забытую пилотку, на лица друзей. В этом взгляде было что-то окончательное, будто она фотографировала момент для вечности. — Но мы-то будем знать, — тихо сказала она. — Мы будем помнить этот последний мирный момент. Даже если весь мир забудет. Первая полуторка, поднимая тучи пыли, уже въезжала в ворота. Их обычная жизнь заканчивалась прямо сейчас, в это солнечное утро, пахнущее сосной и страхом неизвестности.

* * *

22 июня 1941 года

12:10

Столовая лагеря «Совёнок»

Пустая столовая гудела тишиной. Длинные деревянные столы, обычно оглушаемые детским гомоном, теперь казались неестественно большими для горстки оставшихся. Воздух был пропитан запахом остывающей гречневой каши и тушенки — еды, приготовленной на скорую руку, когда еще не знали, что автобусы не вернутся, а эвакуировать будут наскоро, под брезентом полуторок. Алиса сидела, подперев ладонью подбородок, и вяло ковыряла вилкой в тарелке. Каша была холодной, жир от тушенки застыл белесыми разводами. Но есть хотелось дико — с тех пор, как ночью разбудили тревогой, никто не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Рядом, растянувшись на скамье, сидели Семён, Саня, Серёга и Витя. Чуть дальше — Ольга Дмитриевна и несколько ребят из других отрядов. За соседним столом, сгрудившись, обедали солдаты — двое мужчин в потрепанных гимнастерках, с винтовками, прислоненными к стене. Они ели быстро, жадно, но без особого аппетита — будто просто заставляли себя. — Ну что, товарищи бойцы? — первым нарушил молчание Саня, отодвигая тарелку. — Расскажете, куда нас везёте? Солдаты переглянулись. Старший, с обветренным лицом и глубокими морщинами у глаз, тяжело вздохнул: — В Минск пока. Дальше — как скажут. — А что в Минске? — спросила Алиса, откладывая вилку. — Там уже знают, что началось? Солдат на секунду замялся, потянулся за кружкой с чаем — холодным, мутным. — Знают. Город бомбили в четыре утра. Тишина. Серёга резко кашлянул, будто подавился. Витя замер, кусок хлеба застыл у его рта. — Бомбили? — переспросила Ольга Дмитриевна, и голос ее дрогнул. — Но… как? Солдат пожал плечами — жест не равнодушный, а усталый. — Как обычно. С самолетов. Вокзал, аэродром, центр… — Он замолчал, потом добавил тише: — Говорят, много людей погибло. Очень много. Семён закрыл глаза. Алиса почувствовала, как у нее холодеют пальцы. — А наши? — спросил Витя, и голос его звучал неестественно громко. — Наши что, просто так позволили? Где авиация? Где зенитки? Солдат мрачно усмехнулся: — А кто их знает. Нас самих подняли в три ночи, сказали — «срочно, на эвакуацию». Мы не с передовой, сынок. Мы из тыловой части. Саня вдруг резко встал, отчего скамья скрипнула. — Значит, так… — он говорил медленно, будто собирал мысли в кучу. — Немцы бомбят Минск. Значит, они уже… где? В ста километрах? В двухстах? Солдат покачал головой: — Ближе. Из стоящего на столе радио неожиданно заиграла мелодия. Один из солдатов прокрутил рукоять, сделав громче. Наконец, из него донеслось:

«Внимание! Говорит Москва! Передаем важное правительственное сообщение… Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, 22 июня, в 4 часа утра, без объявления войны фашистские войска атаковали наши границы во многих местах, подвергли бомбежке наши города: Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и другие. Это неслыханное нападение является беспримерным в истории цивилизации вероломством. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских правителей. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое, враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Тишина снова повисла в воздухе, густая, как дым. Алиса смотрела в окно — на яркое июньское солнце, на сосны, качающиеся от ветра. Как же так? Вчера еще был обычный день. Вчера они смеялись на пляже, Витя дразнил ее, Ольга Дмитриевна ругалась, что кто-то опять забыл убрать палатки… А сегодня — бомбы. Смерть. Бегство. — А что будет с нами? — тихо спросила она. Солдат допил чай, поставил кружку с глухим стуком. — Поедете в Минск. Там скажут дальше. — Он помолчал, потом добавил: — Если доедем. Ольга Дмитриевна резко подняла голову: — Что значит «если»? Солдат не ответил. Просто встал, взял винтовку. — Через пятнадцать минут выезжаем. Он вышел, оставив за собой гулкую тишину. Алиса посмотрела на своих друзей. Семён стиснул зубы, Саня сжал кулаки, Витя бессмысленно смотрел в тарелку. Серёга вдруг резко швырнул ложку — она звякнула, отскочила от стола. — Черт! — выдохнул он. — Как же так… Алиса ничего не сказала. Просто встала, собрала тарелки. Наконец, все собрались и погрузились. В самой задней машине расселись ребята, в центральной — парни из другого отряда, а в первой — директор лагеря и вожатые, вместе с Ольгой Дмитриевной. Три полуторки, гружёные людьми и последними лагерными архивами, медленно ползли по разбитой грунтовке, оставляя за собой шлейф рыжей пыли. Дорога петляла между вековых сосен, то ныряя в сыроватую прохладу лесных участков, то выныривая на открытые пространства, где июньское солнце палило нещадно. Колонна двигалась не по главному шоссе, а по старому почтовому тракту — именно этим путём ушли утром автобусы с младшими отрядами. Алиса сидела у заднего борта последней машины, чувствуя, как деревянные лавки вибрируют в такт работе изношенного мотора. Через приспущенный брезент она наблюдала мелькающий пейзаж: заброшенные межевые столбы, покосившиеся берёзы с ободранной корой, редкие хутора, откуда уже потянуло дымком — люди спешно покидали дома. Временами дорога проходила так близко к лесу, что ветки хлестали по брезенту, оставляя на нём влажные следы от сосновой смолы. Серега, сидевший рядом, нервно постукивал пальцами по колену: — Интересно, они вообще понимают, куда нас везут? — он кивнул в сторону кабины, где двое солдат в запылённых гимнастёрках молча курили, периодически сверяясь с картой. — Мы же даже не знаем, что в Минске творится. Саня, примостившийся напротив, мрачно усмехнулся: — А что там может твориться? — он вытер пот со лба, оставив грязную полосу. — Если немцы уже бомбят, значит, они близко к городу. Значит, едем прямиком в мясорубку. Машина резко подбросила на ухабе, и все невольно схватились за борта. Витя, сидевший у противоположного борта, вдруг засмеялся — странным, нервным смехом: — Представляете, ребята? Вчера мы ещё «Зарницу» играли, а сегодня — настоящая война. Как в кино, только… — он замолчал, глядя на свои дрожащие руки. Алиса потянулась к походному термосу, стоявшему между ними. Чай был уже холодным, с горьковатым привкусом металла, но она сделала несколько глотков, просто чтобы чем-то занять себя. — Вы знаете, — тихо заговорила она, — я недавно перед сном книжку читала. «Тимур и его команда». — Губы её дрогнули в подобии улыбки. — Вот мы сейчас как те самые ребята из книги. Только вместо борьбы с хулиганами — война. Вместо тайной помощи старушкам — бегство. Семён, до этого молча сидевший у борта, резко ответил: — Ты о чём, Алиска? Какие старушки? — он ткнул пальцем в сторону дороги, где мелькнула покинутая телега с опрокинутыми вёдрами. — Видишь это? Это и есть война. Никаких благородных Тимуров. Только страх и грязь. Машина снова тряхнула на кочке, и в этот момент Саня вдруг вскочил, вглядываясь вперёд: — Эй, парни… Вы это видите? Все повернулись к переднему борту. На горизонте, над кронами деревьев, медленно поднимались тонкие струйки дыма. Сначала их можно было принять за обычные крестьянские костры, но с каждой минутой они становились гуще, чернее, зловещее. Семён медленно поднялся во весь рост, цепляясь за стойку: — Это же… Это по нашему маршруту. Там же должны были… Он не договорил. Все и так поняли. Именно этим путём ушли утром автобусы с детьми. Моторы полуторок заревели тревожнее, когда колонна прибавила ходу. Дорога сделала последний поворот, и перед ними открылся кошмар: растянувшаяся на сотни метров вереница искорёженных автобусов, некоторые из которых ещё пылали, выбрасывая в небо чёрные клубы. Стекло хрустело под колёсами, а в воздухе стоял тот самый сладковато-приторный запах, который они не могли опознать ещё несколько минут назад. Полуторки остановились в двадцати метрах от эпицентра бойни. Горящий бензин и расплавленный металл создавали волны знойного воздуха, искажающие картину ада. Первое, что бросилось в глаза — неестественно яркие пятна на траве. Алые, почти оранжевые под палящим солнцем. Алиса сползла с кузова, её ноги подкосились. Трава хрустела под сапогами — не от засухи, а от тысяч осколков стекла, превратившихся в смертоносный дождь. Первое тело лежало у обочины. Девочка лет восьми в обгоревшей пионерской форме. Её лицо сохранило удивлённое выражение — широко открытые глаза, полуоткрытый рот. Нижняя часть тела отсутствовала. Клочья кишок, похожие на бледно-розовые шнурки, тянулись к разорванному бензобаку. В трёх шагах сидел, прислонившись к колесу, вожатый. Его руки всё ещё обнимали двоих малышей. Головы всех троих были пробиты крупнокалиберными пулями — аккуратные входные отверстия во лбу превращались в лохматые кровавые кратеры на затылках. Мозговая ткань одного ребёнка застыла серо-розовой массой на уцелевшем зеркале автобуса. У дорожной канавы лежал мальчик лет десяти. Осколок разрезал его от ключицы до паха, обнажив рёбра, как страницы раскрытой книги. Лёгкое, тёмно-красное и пористое, вывалилось наружу, пульсируя в такт последним сокращениям сердца. Его пальцы сжимали обгоревший пионерский галстук. Самый страшный был у радиатора третьего автобуса. Взрывная волна разорвала женщину-водителя пополам. Верхняя часть туловища зацепилась за руль, кишки сползли на педали, образуя кровавые сосульки. Её лицо было цело, даже очки уцелели. Губы шевелились, издавая булькающие звуки. Воздух дрожал от жара. Где-то хлопал горящий бензин. Витя вдруг резко развернулся и начал рвать, его рвотные массы смешивались с кровью на асфальте. Ольга Дмитриевна упала на колени перед маленькой туфелькой, в которой торчала аккуратная ступня с розовым лаком на ногтях. Остального ребёнка не было. Солдат с медалью «За отвагу» на гимнастёрке вдруг начал креститься, шепча: «Господи, господи…» Его винтовка со звоном упала на камни. Алиса почувствовала, как что-то тёплое течёт по её подбородку. Она прикусила губу до крови, даже не заметив. В ушах стоял странный звон — может быть, от взрыва, может быть, от того, как её собственное сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке. Солнце продолжало светить. Пчёлы жужжали в луговых цветах. Где-то в лесу звонко куковала кукушка. И посреди этого летнего дня — десятки маленьких трупов, размазанных по дороге, как краски по палитре безумного художника. Алиса замерла перед искореженным автобусом №3, ее взгляд прикован к обугленному пальтишку — точно такому же, какой утром висел на хрупких плечах Насти. В ушах зазвенело, мир сузился до этой страшной точки. — Нет… — только и смогла прошептать она, но тут же ее тело взорвалось действием. Первый ожог. Ладони впились в раскаленный металл двери. Кожа сразу же покрылась волдырями, издав sickening шипящий звук. Но боль не дошла до сознания — только запах горелого мяса, смешавшийся с гарью. — НАСТЯ! ОТЗОВИСЬ! — Ее голос сорвался на визг, превратившись в нечеловеческий вопль. Второй шаг. Нога провалилась в дымящийся проем. Осколки стекла впились в голень, оставляя кровавые дорожки. Семён схватил ее за талию: — Алиска, ты не можешь… там уже никого… Она развернулась и ударила его кулаком в лицо, почувствовав под костяшками хруст носа. — ОНА ТАМ! Я ДОЛЖНА… Третья попытка. Она нырнула в пекло. Воздух обжигал легкие. Руки, уже покрытые кровавыми волдырями, рылись в обломках, вытаскивая обгоревший дневник с уцелевшей надписью «Настя Двачевская». Где-то сзади Витя бился в истерике: — Она с ума сошла! Мы все умрем здесь! — Он пятился назад, спотыкаясь о детскую руку, торчащую из-под обломков. Его глаза были округлены от ужаса, пальцы судорожно цеплялись за ствол березы. Саня бросился в огонь за Алисой. Он видел, как ее волосы начинают дымиться. — Ты сгоришь заживо, дура! — рычал он, хватая ее за обгоревшую рубашку. Но она вырвалась, упав на колени перед рюкзаком. Ее пальцы, уже почти без кожи, расстегнули пряжку. Внутри — целые тетрадки, альбом для рисования… Алиса билась в истерике, как раненый зверь в капкане. Её голос уже не был человеческим — хриплые, разрывающиеся вопли сотрясали воздух: — НЕТ! НЕТ! НАСТЯ! НАСТЕНЬКА! Она царапала обгоревший металл, оставляя на нём кровавые полосы от ободранных пальцев. Саня и Семён вцепились в неё с двух сторон, но она вырывалась с безумной силой, лягаясь, кусаясь, словно в припадке. — Пустите меня! Она там! Я слышу её! — её глаза были дикими, зрачки расширены до предела, слюна смешивалась со слезами на подбородке. Витя стоял в метре от них, трясясь, его лицо было мокрым от слёз и пота. — Она… она с ума сошла… — бормотал он, но не решался ни подойти, ни убежать. Семён, с окровавленным носом, схватил Алису за плечи и тряхнул её: — Алиса! Очнись! Ты не можешь туда лезть! Ты сгоришь! Но она не слышала. Она билась, выкручивалась, её ногти впились Семёну в руку, оставляя глубокие царапины. — ОНА МОЯ СЕСТРА! Я НЕ ОСТАВЛЮ ЕЁ ТАМ! Саня, стиснув зубы, обхватил её сзади, прижимая к себе, чтобы она не могла двигаться. — Дыши, Алиска… дыши… — его голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Ты не одна… мы с тобой… но ты должна остановиться… Алиса захлёбывалась рыданиями, её тело дрожало в конвульсиях горя. Она всё ещё пыталась вырваться, но силы покидали её. Ольга Дмитриевна вдруг встала между ней и пеклом, хватая ее за лицо: — Алиса! Посмотри на меня! Ты хочешь, чтобы она осталась совсем одна на этом свете? На мгновение Алиса замерла. Ее глаза, дикие и безумные, встретились с глазами вожатой. Из обожженных губ вырвался только один звук — что-то между стоном и молитвой. И тут — случайный рывок, и из кармана её рубашки выпала фотография. Она упала в пыль, лицевой стороной вверх. Фотография отца. Рядом с ним — немецкий лейтенант в форме вермахта. Алиса замерла. Её взгляд упал на снимок. На этих двоих, стоящих плечом к плечу. На улыбку отца. На лицо немца, которое она не видела раньше — потому что всегда смотрела только на отца. И вдруг — всё внутри перевернулось. Ненависть. Она подняла фотографию дрожащими, обожжёнными пальцами. — Это… они… — её голос был хриплым, но теперь в нём не было истерики. Только ледяная ярость. Она посмотрела на горящие автобусы. На растерзанные тела детей. На чёрный дым, застилающий небо. — Это они сделали. Её пальцы сжали фотографию так, что бумага смялась. — Они убили её. Она не знала, кто этот немец на фото. Может, он уже мёртв. Может, он где-то там, в этих самолётах, что бомбили дорогу. Но теперь для неё он был всеми ими сразу. Она медленно подняла голову. Глаза больше не лились слезами. Только пустота. И ненависть. — Я убью их. Тихо. Без истерики. Как приговор. Саня и Семён переглянулись. Они поняли — это уже не просто горе. Это клятва. Где-то высоко в небе, не обращая внимания на человеческую трагедию, плыли белые облака. Такие же белые, как пионерские рубашки, что теперь навсегда остались лежать в пепле. Где-то за лесом, нарастая как землетрясение, зарокотал гром. Но это был не гром. Юнкерсы вынырнули из-за облаков серебристыми хищниками, построившись в смертоносный клин. Солнце сверкнуло на стеклах кабин, ослепительно, как последняя насмешка. — Воздух!!! — рванулось горлом у одного из солдат. Мир взорвался хаосом. Сирена «Юнкерса» завыла, перекрывая все звуки. Семён орал что-то, но его слова тонули в этом кошмарном свисте. Только по движению губ Алиса поняла: «Лес! Беги!» Первая бомба сорвалась с крыла. Семён, не раздумывая, рванул Алису за руку — так сильно, что плечо хрустнуло. Они рухнули в придорожную канаву в тот самый миг, когда Саня в прыжке сбивал с ног Витю, прикрывая его собой.Ольга Дмитриевна застыла у передней полуторки, подняв лицо к небу, как будто узнавая в пилотах своих бывших учеников. Директор лагеря судорожно крестился, успев шагнуть навстречу судьбе. Удар. Земля встала дыбом. Передняя полуторка вспыхнула как факел и взлетела в воздух, разбросав горящие обломки на сотню метров. Взрывная волна подхватила тела вожатых, швырнув их, как тряпичных кукол, в горящую стену леса. Вторая бомба угодила точно в центр колонны. Грузовик с ребятами из других отрядов взорвался изнутри — сначала яркой вспышкой бензобака, потом кровавым фейерверком из тел. Кусок горящей двери с ревущим звуком вонзился в землю в сантиметре от головы Алисы. Третий заход. «Юнкерсы» прошлись пулеметами по дороге. Пули высекали искры из камней, прошивали землю, вспарывали убегающих. Один из солдат, не добежав до леса, вдруг разлетелся на части — в него попали очередью разрывных боеприпасов. Алиса лежала, прижатая Семёном, чувствуя, как горячая земля жжет щеку, как кровь из его разбитого носа капает ей на шею. В ушах звенело так, будто кто-то бьет в набат прямо в черепе. Саня где-то рядом орал Вите: «Ползи! Ползи, сука!», волоча его за воротник в сторону чащи. Тишина. Запах гари. И далекий, уходящий гул «Юнкерсов», улетающих за новыми жертвами. Тишина после взрывов была оглушающей. Алиса лежала на земле, прижатая телом Семёна, который потерял сознание от контузии. В ушах звенело, перед глазами плыли тёмные пятна, но она понимала — надо двигаться. С трудом приподняв голову, она увидела, что Саня лежал без сознания, кровь сочилась из разбитого виска. Семён дышал тяжело, но ровно, его лицо было бледным, как мел. А Витя. Витя стоял на коленях в нескольких шагах, трясясь, его глаза были широко раскрыты, полные животного ужаса. — Ви… Витя… — Алиса с трудом выдавила из себя хриплый шёпот. Её голос был едва слышен сквозь звон в ушах. — Помоги… подними их… Она протянула к нему дрожащую руку, обожжённую, покрытую кровью и сажей. Витя медленно повернул голову в её сторону. Его взгляд был пустым, словно он смотрел сквозь неё. — Я… я позову помощь.. — прошептал он, голос его дрожал, как у затравленного зверя. — Витя… не уходи… — Алиса попыталась приподняться, но тело не слушалось. Он встал. Шатко, неуверенно. Посмотрел на неё, на лежащих без сознания друзей. Потом — на лес. И вдруг рванул прочь. — ВИТЯ! — её крик был хриплым, отчаянным. Но он уже бежал. Бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Бежал, не оглядываясь. Бежал от войны. От друзей. От неё. Алиса смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в дыму и деревьях.

Предатель

Она закрыла глаза. В голове пронеслось: он обещал защищать её, он клялся, что никогда не оставит, он говорил, что любит. А теперь он сбежал. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что она не удивилась. Она всегда знала, что в нём есть эта слабина. Эта трусость. И теперь, когда пришёл час — он показал своё истинное лицо. Алиса стиснула зубы. Больше никаких слёз. Она медленно, с нечеловеческим усилием, подползла к Сане, проверила его пульс. Жив. Потом к Семёну и Серёге. Тоже живы. Значит, они ещё могут бороться. А Витя… Пусть бежит. Это последнее, о чем подумала девушка перед тем как потеряла сознание…