Chapter 11: Поместье Малфоев | Malfoy Manor

      Гермиона боялась, что вылетит из камина прямо в ту трижды проклятую гостиную, которая регулярно являлась ей в кошмарах. Она помнила каждую деталь: высокие окна, сводчатый потолок, холодное тёмное дерево пола, которое впивалось в её лопатки, декоративные гобелены, игру света в изящном хрустале трёх тяжёлых люстр, запахи старого дерева и камня.       И большой камин, который доминировал в комнате.       Поэтому было облегчением оказаться в другом вестибюле. И хотя он был не менее роскошным, чем тот, что в центре Лондона, он был куда более просторным. И светлее, чем она помнила.       По-прежнему в избытке было тёмной мебели, с тёмно-зелёными и серебристыми акцентами, но обстановка уже не казалась такой гнетущей. Сквозь высокие окна струился солнечный свет, отражаясь на мраморном полу. Возможно, дело было ещё и в отсутствии преследователей, затаскивающих её и её друзей на вражескую территорию, чтобы обеспечить победу Волдеморту.       И, как и в прошлый раз, её ожидал Малфой.       Если Гермиона думала, что в своём доме он носит спортивные штаны — она сильно заблуждалась.       На нём снова был костюм.       — Грейнджер, — поприветствовал он её, протягивая руку.       — Малфой, — к собственной чести, на этот раз Гермиона без колебаний пожала её. Хотя всё ещё казалось странным так небрежно прикасаться к нему.       Звук касания её туфель мрамора раздался по комнате и…       Гермиона тут же пожалела, что не купила походные ботинки. Или хотя бы не обула сегодня кроссовки.       Потому что перед ней возвышались две роскошные лестницы, ведущие на верхние этажи, и это сразу напомнило ей о размерах Поместья. Неудивительно, что Нарцисса Малфой была такой изящной женщиной. Путь от гостиной до столовой, скорее всего, можно было посчитать настоящей прогулкой.       Или Малфои использовали аппарацию для перемещения по собственному дому?       Маловероятно.       Она ощутила знакомое ослабление магии, как в Хогвартсе, которое впервые заметила, когда только научилась аппарировать. Такие чары были обычным делом в Министерстве.       Антиаппарационные чары.       Хотя, возможно, они действовали только на посторонних, позволяя Малфоям свободно передвигаться. Вероятнее всего, она скоро это узнает, потому что от её сомнений по поводу брака по договорённости практически ничего не осталось.       Прикосновение матери оказало… гораздо бо́льшее влияние, чем она ожидала. И хотя зелье сна без сновидений сделало своё дело, а охлаждающие чары сняли отёк с её глаз, она всё равно была измотана после эмоционального всплеска.       — Кажется, я выбрала неподходящую обувь, — сказала Гермиона, потому что не знала, что ещё сказать, и Малфой хмыкнул, когда его взгляд упал на её ноги.       — Моя мама ни дня в жизни не носила обувь на плоской подошве. Думаю, ты переживешь это, — сухо заметил он, и на этот раз Гермиона отчётливо услышала, как он поддразнивает её. Это заставило её слегка улыбнуться.       — А я-то думала, что ничего не заставит меня бояться её сильнее, чем сейчас… — осмелилась сказать она, и…       О, он улыбнулся. Что-то внутри неё затрепетало, сбивая с толку.       — Итак, — поспешно продолжила Гермиона, прежде чем это чувство успело распространиться по всему телу. — С чего мы начнём наш поход и сколько ступенек мне придётся преодолеть?       У Малфоя вырвался тихий смешок, и его плечи слегка расслабились, когда неловкость между ними рассеялась.       — Я думал, мы могли бы начать с первого этажа и постепенно подниматься. В Поместье три этажа и сто двадцать две комнаты, не считая подвала.       — Сто двадцать две комнаты? — повторила она с лёгким недоверием. Что вообще можно делать с таким количеством комнат? Насколько ей было известно, в Поместье проживали только трое Малфоев и их домашние эльфы.       — Большинство из них — гостевые и нас не интересуют. Мои родители живут в западном крыле, поэтому эту часть мы тоже пропустим, — её потенциальный будущий муж говорил так, словно разделение дома на крылья было совершенно обычным делом.       — Понятно, — ей было совершенно непонятно, но она решила, что это одна из тех чистокровных причуд, которые она не поймёт, даже если сама станет Малфой.       — Итак, начнём?       Был ли у неё выбор?

___________________________

      Несмотря на огромное количество комнат, Малфои нашли применение большинству из них. После экскурсии по кухне и винному погребу, — где не менее пяти эльфов с любопытством и широко распахнутыми глазами прервали свою работу, чтобы понаблюдать за ней — они прошли через официальную столовую, а затем — в меньшую, частную, где, по всей видимости, проводилось большинство семейных ужинов. Проходя по длинным коридорам, они заглянули в музыкальную комнату, где стоял прекрасный рояль, и две гостиные. Ни одна из них не являлась ей в ночных кошмарах.       Одна — цвета голубиного крыла, с белой изящной мебелью и множеством ваз с цветами, а другая — тёмно-зелёная, с всё той же тёмной мебелью и коллекцией дорогих напитков, переливающихся насыщенными янтарными оттенками.       По словам Малфоя, именно там его родители принимали своих гостей.       Гермиона обычно принимала гостей в своей гостиной, но что она в этом понимала?       Был и большой бальный зал, и комната для дуэлей с ареной турнирного размера и множеством мест для потенциальных зрителей.       Они задержались в художественном зале, где стены украшали бесчисленные произведения искусства — некоторые из них принадлежали известным авторам, но на протяжение десятилетий или дольше официально считались пропавшими без вести, другие были зачарованы и написаны магами, как и потолок этой комнаты. По куполу двигались волшебники и ведьмы, среди них были и волшебные существа. Дракон лениво кружил под потолком, стадо единорогов вставало на дыбы, гиппогрифы хлопали крыльями…       Гермиона медленно шла по высокой галерее, не в силах отвести взгляд от картин. Малфой молча следовал за ней, словно ему было достаточно просто быть рядом и смотреть. Несколько раз, когда она обращала на него взгляд, замечала, что он смотрит на неё с выражением, которое она не могла точно определить.       Она тихо ахнула, когда они вошли в зал со скульптурами — не менее впечатляющий по размерам, но полностью выполненный в белых тонах, с большими окнами под потолком, через которые в комнату струился солнечный свет. Там было бесчисленное множество скульптур: животные, волшебные существа, люди. Обнажённые тела были едва прикрыты полосками ткани, которые были вырезаны так искусно, что Гермионе хотелось коснуться их, просто чтобы убедиться, что они действительно сделаны из камня, а не из тончайшего шёлка или тюля.       Гермиона не знала, как долго они там пробыли, полностью потеряв счёт времени, погрузившись в красоту окружавших её произведений искусства.       В конце концов, они продолжили свой путь. В сторону личных комнат Малфоя.       Просторный кабинет с книжными полками, взгляд на которые упал почти мгновенно. Некоторые названия были столь заманчивы, что её пальцы начали зудеть от желания пролистать их.       Она сдержалась. Пока что.       Он не показал ей свою спальню, — за что она была ему очень благодарна, — как и комнату, которую его родители, несомненно, подготовили для его будущей жены. Вместо этого он показал ей уютную гостиную и ещё одну комнату для развлечений. Для его гостей — если он вообще задумается о том, чтобы развлекать их.       — Как правило, здесь бывает только Тео, и он остаётся, только если Дафна с ним, — пояснил Малфой, не проявляя особого сожаления в отношении своего, казалось бы, ограниченного круга общения.       Гермиона вспомнила, как он всегда был окружён своими верными приспешниками. У него всегда были друзья. Ей было интересно, сам ли он принял решение оборвать с ними отношения, или они отдалились от него.       Вероятнее всего, второе.       Было ли это их решением или их родителей, она не знала.       Но, возможно, так и было. Это объяснило бы, почему Нотт до сих пор оставался в жизни Малфоя. Его отец погиб на войне, а мать умерла, когда он был ребёнком, если Гермиона правильно помнила. Никто не мог принимать решения за него. Хотя он никогда не был особенно разговорчивым — за все годы в Хогвартсе, он, казалось, оставался на периферии компании Малфоя, редко вступая в разговор. Она лишь помнила о его способности видеть фестралов, что он был в продвинутом классе Зельеварения для ЖАБА, и что он тоже не вернулся на восьмой год.       О, и также видела статью о его свадьбе с Дафной Гринграсс год или два назад.       Малфой повёл её обратно в главное крыло Поместья, через большую солнечную комнату, а затем им вновь пришлось подниматься по лестнице. Гермиона уже собиралась спросить, зачем он протащил её через половину дома, спустил на первый этаж только для того, чтобы снова подняться наверх, когда он остановился перед двойными дверями.       Он выжидающе посмотрел на неё, взмахнул палочкой, и двери распахнулись с торжественностью, которой они, без сомнений, заслуживали.       Гермиона почувствовала, как у неё пересохло во рту, когда она поняла, куда попала, и переступила порог со смесью благоговения и недоверия.       Она всегда верила, что библиотека Хогвартса была пределом мечтаний для любителей книг, как она, но это…       Фамильная библиотека Малфоев, по меньшей мере, в два раза превосходила размеры хогвартской. Если не больше.       Два этажа, стеллаж за стеллажом до отказа заполненные книгами. Резные лестницы вели к высоким галереям с ещё бо́льшим количеством полок, а над ними — стеклянный купол, пропускающий солнечный свет в комнату. Несомненно, на него было наложено заклинание, предохраняющее книги от повреждений.       В то время как библиотека Хогвартса была насыщенного тёплого коричневого цвета с книжными полками, сверкающими каштановыми оттенками, библиотека Малфоев была мрачной. Длинные ряды книжных шкафов, как и паркет, были сделаны из дерева, достаточно тёмного, чтобы казаться чёрным, а стены были насыщенного тёмно-зелёного цвета с замысловатыми узорами и изображениями ведьм и волшебников в тёмных одеяниях и со светлыми волосами.       Но библиотека не казалась угнетающей или пугающей — возможно, из-за стеклянного купола.       Гермиона задумалась, видны ли сквозь него звёзды по ночам, и пообещала себе узнать.       — Малфой, — прошептала она, медленно подходя к центру зала, где не было книжных полок, лишь две отдельные зоны для чтения. — Думаю, мне придётся принести твоему отцу извинения. Я сказала ему, что не подпишу брачный контракт ради библиотеки, и, очевидно, это было ложью.       В ответ она услышала тихий смех — совершенно незнакомый и странно приятный звук, — и, взглянув на Малфоя, увидела, что он ухмыляется. Его руки были в карманах брюк, он небрежно облокотился на одну из полок и выглядел… достаточно хорошо, чтобы Гермиона немного возбудилась.       Она поспешно отвернулась от него, поднося руку к лицу, чтобы охладить внезапно вспыхнувшие щёки. Мерлин, что с ней не так?       Должно быть, нервы.       — Ты не возражаешь, если я…? — она осмелилась оглянуться на него, и улыбка Малфоя стала ещё шире.       — Не стесняйся, Грейнджер, — сказал он и направился к одному из диванов, подняв книгу с маленького столика рядом с ним.       Эти слова были достаточным разрешением для Гермионы.

___________________________

      Гермиона просмотрела лишь небольшую часть библиотеки, прежде чем пришла к трагическому выводу: даже с длительной продолжительностью жизни ведьмы, у неё никогда не будет достаточно времени, чтобы прочитать все книги, которые там содержались.       Возможно, ей стоило заняться изучением всего связанного с философским камнем. Или другими способами обретения бессмертия. Конечно, до тех пор, пока они не включали некромантию и разделение души.       Она быстро поняла, что библиотека очень обширна и тщательно организована. Травология, Алхимия, Зельеварение, Волшебные существа, Чары, — от бытовых до защитных — Арифмантика и История, как Магическая, так и Магловская. Целая секция, заполненная дневниками предыдущих Малфоев, три витрины с французскими книгами и несколько больших витрин с первыми изданиями, настолько редкими, что Гермиона даже не осмеливалась дышать в их близости, несмотря на защитные чары вокруг них.       Была секция, заполненная книгами по домашнему хозяйству — от вышивки до чар для сервировки стола, секция о воспитании детей задолго до зачатия и вплоть до зрелости. Маленькая книжка с потрёпанным переплётом и держащейся на ниточках обложке выглядывала с полки, Гермиона осторожно открыла её и поняла — в ней колыбельные. Судя по внешнему виду, эту книгу часто использовали, и она задалась вопросом, сколько поколений Малфоев засыпали под эти песни, исполненные разными голосами.       Повсюду были небольшие пространства, которые на вид были такими удобными, что ей потребовалось приложить все усилия, чтобы не свернуться калачиком в одном из кресел, накрыться рядом лежащим пледом, и приняться за книгу. Также были рабочие столы с пергаментом и утончёнными перьями, которые только и ждали, когда их возьмут в руки.       Но Гермиона воздержалась и продолжила своё исследование.       После того, как она обнаружила целую секцию, заполненную исключительно художественными книгами и подборкой магловской классики, Гермиона, наконец, отважилась подняться на верхний этаж.       Она взглянула вниз, в центр зала, но Малфой был занят своей книгой и не обращал на неё внимания. Увидев, что его, похоже, не волнует её задержка, она продолжила свой неторопливый осмотр, проводя рукой по перилам балкона и изучая секции.       Её дыхание сбилось, когда она поняла, что забрела в секцию, которая была строго охраняема библиотекарем в Хогвартсе. Книги были тёмными. Недостаточно тёмными, чтобы авроры могли изъять их, но явно содержали знания, которые большинство волшебников даже не осмелились бы читать, слишком боясь стоящей за ними силы.       И таких книг было достаточно, чтобы занять по меньшей мере четверть верхнего этажа библиотеки.       Гермиона нахмурилась, заметив, что в этой секции много пробелов. Она замечала это и на других полках — могло не хватать по несколько книг, но по сравнению с тем, что было здесь, то — было ничем.       — Интересно, почему…       — Почему что? — женский голос перебил её, и Гермиона вздрогнула от испуга, чуть не выронив книгу из своих рук. — Ты всегда такая неуклюжая? — произнёс тот же голос, и теперь она смогла расслышать лёгкий акцент. Может, французский?       Оглядевшись, Гермиона никого не увидела, пока её взгляд не сосредоточился на стенах.       О, портрет.       Заинтригованная, она подошла ближе, рассматривая тяжёлую золотую раму и портрет красивой женщины, окруженной бесчисленным количеством цветов. У неё были светлые волосы и голубые глаза, должно быть, одна из Малфоев, хотя она казалась гораздо дружелюбнее большинства других портретов. Может, жена? Малфои, судя по всему, предпочитали светловолосых ведьм.       Рядом с портретом женщины висел второй, на котором был изображён волшебник со столь же светлыми волосами и ещё более светлыми голубыми глазами. Черты его лица чем-то напоминали Малфоя. Но он не обращал внимания на Гермиону, слишком сосредоточенный на портрете женщины с видом обожания и любви.       — Мне просто интересно, почему отсутствует так много книг, — ответила Гермиона, стараясь говорить вежливо. Несмотря на свою прямолинейность, женщина не казалась грубой.       — Ах, — её идеально нарисованные губы надулись. — Я задавалась тем же самым вопросом. Вернувшись с вечерней прогулки, я увидела, как Люциус возится в библиотеке, вытаскивая книги. Когда я спросила, что он делает, оставляя столько ужасающих пустот, он сказал, что мы ожидаем гостью, и что некоторые книги могут быть опасны для неё.       Гермиона нахмурилась от удивления.       Не обращая внимания на комментарий о том, что Люциус Малфой мог с чем-то… возиться.       — Мог ли он говорить о тебе? Я не встречала тебя раньше. А я бы запомнила эти прекрасные кудри, — со вздохом она накрутила прядь своих гладких прямых волос на палец. — Я всегда мечтала о привлекательных кудрях, думаю, они бы мне очень подошли, но, увы… Не так ли, Эдвард? — она обратилась к портрету рядом с собой.       — Ты прекрасна в любом виде, моя дорогая, — ответил волшебник, по-прежнему не обращая внимания на Гермиону.       — О, ты мне льстишь, — она улыбнулась, пряча нижнюю половину лица за цветком, который держала в руке. — Итак, маленькая ведьма, ты и есть та самая гостья, или нет?       — Да, — Гермиона почувствовала, как на её лице появляется улыбка. Ведьма на портрете казалась прямолинейной, и ей это нравилось. — Меня зовут Гермиона Грейнджер.       — Гермиона Грейнджер, — задумчиво произнесла женщина, скорее говоря: ‘Эрмиона’. — Разве дорогая Нарцисса не упоминала Гермиону Грейнджер? О, да, точно. Ты невеста юного Драко, — в лёгком, почти щебечущем голосе можно было уловить воодушевление.       — Ещё нет, — её щёки вновь начали нагреваться. — Я ещё не решила.       — Пф, все мы так говорим, — отмахнулся портрет. — Я отказывала моему дорогому Эдварду не менее четырёх раз. И посмотри на нас теперь. Женаты почти триста лет.       — Триста два года, моя дорогая, — счастливо вздохнул волшебник.       — И, конечно, милая Нарцисса. Она поставила Люциуса на колени ещё до того, как согласилась на его ухаживания. И он больше года доказывал ей, что достоин. Я обожаю её, хотя хандра этого мальчика была невыносима. А это случалось каждый раз, когда она не отвечала на его письма в одно мгновение. Или отказывала ему в визитах, — она захихикала, и этот звук был похож на звон маленьких колокольчиков. — Ох, я до сих пор не представилась, не так ли? Глупая я. Я Сесиль Малфой, урождённая Пакуин. Но ты можешь называть меня просто Сесиль.       Звучало по-французски, и Гермиона не помнила ни одной чистокровной семьи с такой фамилией в Британии. Это объясняло акцент.       — Спасибо, Сесиль. Можешь называть меня Гермионой.       — Гермиона. Не думаю, что в истории этой семьи уже была Гермиона Малфой, я права?       — Ты всегда запоминала имена лучше меня, дорогая, — мечтательно вздохнул волшебник, и Сесиль игриво закатила глаза.       — Ты убеждён, что я лучше во всём, Эдвард, — мягко возразила она, но на её щеках всё равно появился лёгкий румянец. — А теперь прояви хорошие манеры и поздоровайся с нашей гостьей. Она скоро станет частью семьи.       Волшебник неохотно оторвал взгляд от своей жены.       — Приятно познакомиться, — коротко сказал он и сразу же вернулся к тому, что, как предположила Гермиона, было его любимым занятием: восхищению своей женой. Нельзя было винить его, Сесиль действительно была необыкновенно красива.       — Не обращай на него внимания, обычно у Малфоев гораздо лучшие манеры, — заверила Гермиону Сесиль. — Но мне любопытно, почему дорогой Люциус убрал книги? Помню, как он делал то же самое с книгами, враждебными по отношению к ведьмам, когда ухаживал за Нарциссой…       Ох. Гермиона могла предположить, какие книги могли храниться в библиотеке, и которые нужно было убрать, перед её визитом. Ей стоило догадаться, что у них есть книги, способные проклясть любого маглорождённого, как только тот коснётся их.       — Я маглорождённая, — с вызовом сказала она, ожидая неминуемой враждебности со стороны портрета. Несмотря на все усилия Малфоев, она заметила, что не один фамильный портрет смотрел на неё с презрением, их губы беззвучно шевелились, несомненно в оскорблениях.       Она игнорировала это, лишь на мгновение задумавшись, кто наложил заглушающее на портреты.       Сесиль моргнула, сосредоточившись на ней, и немного наклонила голову.       — Тебя это печалит?       Что?       — Ну, нет… — её происхождение расстроило её лишь однажды. На втором курсе, когда её впервые назвали грязнокровкой. Впоследствии это служило для неё причиной работать усерднее, подпитывать свои амбиции, чтобы доказать всем, кто думал, что маглорожденные хуже.       — Тогда перестань так дуться. Хотя ты выглядишь довольно симпатично, когда дуешься. Что принесёт тебе множество неудобств, — тяжело вздохнула Сесиль, крутя цветок в руке.       — Почему? — не смогла удержаться от вопроса Гермиона, слегка озадаченная странными поворотами беседы и загадочностью женщины на портрете.       — Конечно потому, что твой муж поцелует тебя. Довольно тяжело сердиться на своего мужа, когда он не может удержаться от поцелуя во время ссоры. — Сесиль говорила об этом так, словно это была самая очевидная вещь в мире, а Гермиона нарочно не понимала.       Она почувствовала, как вспыхнули её щёки от смысла сказанного и от мысли о том, что Малфой просто… поцелует её.       Никогда, ни разу, она не предполагала, что они когда-либо поцелуются.       — О, и ты становишься только краше, когда краснеешь, — завистливо вздохнула девушка с портрета, словно она не была безумно красивой с нежно-розовым румянцем, который всего несколько мгновений назад украшал её щёки. — Чудесные волосы, прекрасные губки и этот румянец. Драко будет сражён наповал в мгновение ока.       — Это не так, — решительно возразила Гермиона. — Мы обсуждаем брак по расчёту, никто не будет… сражён, — точно не Малфой. Он ненавидел её большую часть их жизни, и она знала, что он не подписал бы этот контракт, если бы ему не грозило тюремное заключение. Так же, как и она не подписала бы его, если бы он не гарантировал ей возвращение родителей.       — Пф, ты не первая ведьма, которая говорит эти слова в отношении мужчины Малфой, и уж точно не последняя. История доказывает мою правоту, — она посмотрела на своего мужа. — Ты согласен, дорогой?       — Всегда, — Эдвард кивнул. — Как я могу не согласиться?       — Я всегда наслаждаюсь своей правотой. Это так удовлетворительно, — Сесиль встала со скамейки, оставив свой цветок. — Думаю, нам пора отправиться на нашу дневную прогулку по галерее, Эдвард. Мне бы очень хотелось посетить мой луг.       — Конечно, — её муж мгновенно выпрямился, и после краткого исчезновения появился в раме своей жены, подавая ей руку. — Мы могли бы навестить Элоди. Я знаю, она была твоей любимицей.       — Все твои сёстры нравились мне одинаково. Но она действительно была самой милой, — Сесиль повернулась к Гермионе. — Надеюсь, мы скоро встретимся вновь, Гермиона Грейнджер, — слегка помахав рукой, она позволила мужу увести себя, и Гермиона наблюдала, как они появляются на других портретах, покидая библиотеку.       Эдвард продолжал с любовью смотреть на свою жену, которая отвечала ему столь же искренним восхищением.       Гермиона не могла не почувствовать лёгкий укол… зависти? Или тоски?       Она считала, что наблюдать за отношениями своих друзей было так тяжело из-за одиночества, существование которого она не любила признавать. Но увидеть такую любовь, которая длилась три столетия, когда она сама размышляла о вступлении в брак по расчёту, испытывая лишь беспокойство и неуверенность в отношении своего потенциального мужа…       Но Гермиона рисковала и жертвовала гораздо большим в своей жизни.       Она осторожно вернула книгу на полку, кончиками пальцев проталкивая её в свободный слот, прежде чем покинуть секцию и направиться к одной из винтовых лестниц.       Остальную часть библиотеки она изучит в другой раз. Когда не будет под таким сильным впечатлением от слов Сесиль.       Малфой, по-видимому, заметил её настроение, когда она вернулась в центр библиотеки, и нахмурился. Он не спеша вложил закладку между страницами книги, которую читал, и положил её обратно на столик. Потом он поднялся на ноги, застёгивая пуговицу на своём пиджаке.       — Что-то случилось? — осторожно спросил он, и Гермиона покачала головой.       — Нет, нет. Я просто разговаривала с одним из портретов, и она сказала кое-что, что заставило меня задуматься, — объяснила она, смахивая невидимую пылинку со своего платья. Это дало ей возможность избежать его взгляда.       — С каким портретом?       — Она представилась как Сесиль Малфой, — Гермиона решилась вновь взглянуть на Малфоя и поймала себя на том, что смотрит на его губы.       ‘Конечно потому, что твой муж поцелует тебя. Довольно нелегко сердиться на своего мужа, когда он не может удержаться и целует тебя во время ссоры’. На её щеках вновь появился тот самый румянец. Никогда раньше она не думала о том, чтобы поцеловать Малфоя, а теперь… теперь в глубине души она задавалась вопросом, каково это.       Ужасно. Ей придется что-то сделать с этим, пока это не вошло в привычку и не привело к чему-то ужасному. Например, к тому, что она поцелует его.       Малфой улыбнулся.       — Сесиль может быть довольно прямолинейной, но обычно она очень милая.       — Кем она тебе приходится? — если они с мужем были женаты более трёхсот лет, то Сесиль должна была жить в начале восемнадцатого века.       — Она моя пятикратная прабабушка, нет, шестикратная, — он по пальцам пересчитал поколения. — Думаю, она родилась в тысяча шестьсот девяносто восьмом, но она не любит, когда говорят о её возрасте, так что будь осторожна.       А Гермиона думала, что родословная Блэков была обширной.       — Ты знаешь имена всех своих предков? — спросила она. В её семье не велось никаких записей. Она знала о своих бабушке и дедушке, которые умерли до её рождения, но были лишь несколько фотографий и совсем никаких упоминаний о прадедушках и прабабушках.       — Большинство из них изображены на портретах по всему Поместью, так их намного легче запомнить, — объяснил он. — И Сесиль довольно запоминающаяся.       — Да, так и есть, — согласилась Гермиона. — И очень красивая. Её муж, кажется, был без ума от неё.       Улыбка Малфоя слегка померкла.       — Да, так и было. После того, как они поженились, он превратил часть сада в луг. Судя по записям в его дневниках, она очень любила цветы. После её смерти он приказал нарисовать это место, чтобы её портрет мог посещать его.       Она почувствовала лёгкое покалывание в груди. Это чувство был схожим с тем, которое она испытывала при чтении книги с горько-сладким концом.       — Это очень заботливо, — это соответствовало тому впечатлению, которое сложилось у неё о волшебнике. Он казался безнадежно и счастливо влюблённым в свою жену.       — Хочешь посмотреть на этот луг? Он наложил на него Стазисные Чары. Даже зимой цветы не перестают цвести.       — Зависит от того, насколько он велик. Боюсь, завтра я не смогу ходить, — Гермиона взглянула на свои туфли. Она чувствовала, что амортизирующие чары постепенно ослабевают.       — Площадь территории двести восемь гектаров. Но большая часть занята лесом.       Гермиона побледнела.       — Наверное, в другой раз.       Малфой тихо засмеялся, и… она поняла, что это был опасно приятный звук. И также опасно привлекательный. Как оказалось, Гермиона была не так уж невосприимчива к привлекательной внешности, как она любила себя убеждать.       — В таком случае, я полагаю, пришло время для этого, — Малфой полез в карман брюк и достал маленький пузырёк.       Веритасерум. Гермиона почти забыла о нём.       — Не возражаешь, если мы вернёмся в мои комнаты? Портреты в библиотеке, как известно, любят посплетничать.       Одним из его условий было то, что он примет Веритасерум наедине, что будут только он и она, и что ни одно сказанное им слово не выйдет за пределы комнаты. Гермиона понимала это и намеревалась уважать.       — Конечно, — она в последний раз окинула взглядом огромную библиотеку, убеждая себя, что у неё будет целая жизнь, чтобы изучить её.       Если она подпишет контракт.

___________________________

      Гермиона чувствовала на себе его пристальный взгляд, пока они шли бок о бок по длинным коридорам, и, возможно, ей это лишь казалось, но было чувство, что они шли ближе друг к другу, чем ранее.       — Если ты сам сварил Веритасерум, значит ли это, что у тебя есть частная лаборатория? — с любопытством спросила она, потому что этот вопрос уже давно крутился у неё в голове. Веритасерум был строго запрещён, и приобрести его можно было только нелегально, или сварить самостоятельно, но для этого зельевар должен был обладать необходимым опытом. И единственным законным пользователем был Отдел Тайн, — если то, чем занимались в Отделе Тайн можно было назвать ‘законным’.       — Да, в подвале, — подтвердил Малфой. — Она будет доступна тебе, как только ты подпишешь контракт. Я не могу предоставить тебе доступ прямо сейчас из-за того, что я провожу эксперименты и варю зелья для семейной компании.       Гермиона почувствовала прилив нетерпения. Пусть она и не обладала особым талантом в зельеварении, но ей всегда нравился процесс варки, и получить доступ к лаборатории опытного зельевара было… невероятно заманчивым.       — Значит, если я подпишу контракт завтра, твоя лаборатория будет в моём распоряжении?       — Если ты подпишешь контракт завтра, в твоём распоряжении будет достаточно галлеонов, чтобы ты смогла построить собственную лабораторию, — Малфой, похоже, уловил её настроение, и теперь в его голосе зазвучали поддразнивающие нотки. — Но да, ты получишь права на все мои зелья и исследования.       — Хорошо, что я не знала о лаборатории и библиотеке раньше. Это могло бы обеспечить твоего отца куда бо́льшим количеством рычагов давления, чем у него уже было, — вздохнула она и одарила его мимолётной улыбкой, когда они вошли в его гостиную. Малфой жестом предложил ей сесть на один из тёмных диванов, он взял два хрустальных бокала и графин с водой и поставил их на стол между ними.       — Хочешь сначала проверить зелье? — предложил он, протягивая ей флакон, но Гермиона покачала головой. Всё это не будет иметь никакого смысла, если она продолжит сомневаться в нём, — рано или поздно им придётся начать доверять друг другу.       Постепенно Гермиона начала понимать, что даже если Малфой и не был мужем, которого она выбрала по любви, он был её союзником.       Его брови немного дёрнулись в удивлении, но он просто кивнул и вылил половину содержимого флакона в свой бокал и снова закупорил его.       Гермиона кивнула, когда он вопросительно посмотрел на неё.       — Твоё здоровье, — сказал Малфой с сухой усмешкой, поднёс бокал ко рту и запрокинул голову. Его кадык дёрнулся, а по телу пробежала заметная дрожь.       Казалось, единственное, что не интересовало ни одного зельевара: это чтобы их рецепты и изобретения были хоть немного приятными на вкус.       — Ужасно, — поморщился Малфой, потянувшись за графином с водой, чтобы наполнить их бокалы. Он быстро поднёс свой к губам, предположительно, чтобы избавиться от неприятного послевкусия. — Что ж, Грейнджер, твой выход.       Гермиона почувствовала, как на её лице расплывается улыбка, и Малфой вдруг заметно занервничал. Возможно, он на мгновение забыл, что она не слизеринка, и не воспользуется возможностью выудить у него каждое унизительное воспоминание из детства. Только определённые.       — Ты плакал, когда я ударила тебя на третьем курсе? — спросила она, и Малфой побледнел. Затем на его высоких скулах выступили два красных пятна. Это был идеальный вопрос, чтобы убедиться в работе сыворотки, не вызвав подозрений.       — Решила не сдерживаться, не так ли? — пробормотал он, поморщившись, когда сыворотка начала действовать. — Да, плакал. И до конца семестра я обливался холодным потом всякий раз, когда ты смотрела в мою сторону.       Гермиона не смогла сдержать смешок.       — Думаю, мне стоит извиниться за это. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что мне не следовало этого делать, — мягко сказала она.       — Не стоит. Я был придурком и заслужил это, — отмахнулся Малфой. — Я заслужил гораздо худшего за всё, что сделал с тобой. Не знаю, как ты можешь простить меня. Мерлин знает, ты не должна. Я даже не извинился. Потому что как извинения могут загладить то, что я сделал? — его зубы громко клацнули, когда он сжал челюсти. Он выглядел встревоженным потоком собственных слов, и Гермиона сочувственно поморщилась. Она сама любила много поговорить, и потребовались годы, чтобы она смогла избавиться от привычки тараторить, когда нервничала.       — Малфой… — Гермиона на мгновение заколебалась, подбирая правильные слова. — Ты больше не тот человек, каким был, когда мы учились в школе. Так же, как и я уже не та, какой была тогда. Твои взгляды изменились, не так ли?       Её сердце бешено колотилось в груди. Это был единственный вопрос, который сеял в ней сомнения в подписании контракта.       Ей нужно было знать, что Малфой видит в ней равную себе и больше не зациклен на статусе её крови. Что он больше не считает маглорожденных ‘грязнокровками’ ниже себя.       Он кивнул ещё до того, как она до конца произнесла вопрос.       — Да, — заверил её Малфой, его голос стал хриплым. — Конечно. Я больше не придерживаюсь взглядов относительно статуса крови. Уже давно.       — Вот видишь? — она мягко улыбнулась, и уголки его губ дрогнули в ответ. — Можно я спрошу, что заставило тебя изменить свои взгляды?       Он тихо усмехнулся, но в его глазах читалось веселье.       — Можешь спрашивать что угодно, разве не в этом суть всего этого? — он опустил взгляд на свои руки, избегая её глаз. — Ты заставила меня изменить моё мнение. Я вырос с твёрдым убеждением, что маглорождённые… ниже нас. Что их магия слабее. Что им недостаёт истинного понимания магии. Что я лучше них, — внезапно он поднял голову, и их взгляды пересеклись.       — А потом я встретил тебя, и ты оказалась полной противоположностью всему, чему меня учили. Ты была умной. Гениальной. И то, как ты обращалась с магией… Так легко. Не говоря уже о том, что ты знала ответы на все вопросы профессоров и всегда получала отличные оценки на всех экзаменах. Как ты, девчонка, которая не была частью нашего мира, могла быть лучше меня?       Вопрос напрашивался сам по себе:       — Ты поэтому ненавидел меня?       Малфой покачал головой.       — Да, я презирал каждую часть тебя, и будь моя воля, тебя бы вышвырнули из Волшебного мира в первую же неделю первого курса. Но больше чего-либо ещё — я боялся тебя. Ведь если мои родители ошибались насчёт маглорождённых, то в чём ещё они были неправы? Ты разрушила само основание моего представления о мире, опровергнув всё, что я раньше считал истиной, — улыбка, появившаяся на его губах, была с оттенком горечи. — Хотя, одиннадцатилетний я, конечно, не знал, что это лишь первое из многих болезненных открытий.       — О, — Гермиона вздохнула, чувствуя, как он рушит её основание представления о мире. Но это имело смысл, в ужасном трагическом смысле бо́льшая часть того, что с ними произошло, имела смысл.       — Это не оправдание, Грейнджер. Просто…       — Объяснение, — тихо закончила она, и Малфой кивнул. — Значит, ты действительно не имеешь ничего против того, что я маглорождённая?       На его лице отразилась выражение внутренней борьбы, и сердце Гермионы болезненно сжалось.       — Не в том смысле, в котором ты думаешь, — поспешно произнёс он, увидев выражение её лица. — Меня не волнует статус крови или чистокровная родословная, нет. Но я знаю, что многие семьи не разделяют этого мнения. Семьи, с которыми мы будем вынуждены взаимодействовать, потому что мы вращаемся в одном социальном кругу. Меня беспокоит, что они будут предвзято относиться к тебе, что я не смогу защитить тебя так, как хотел бы. И я боюсь, что так же не смогу защитить нашего ребёнка. А если я не смогу защитить вас, как мне тогда быть хорошим отцом и мужем? Способен ли я вообще на это? Что, если я случайно причиню боль кому-то из вас? Или если кто-то из вас возненавидит меня? — Малфой резко выдохнул, и его глаза расширились, когда он осознал, как много он сказал. В ту же секунду он провёл рукой по лицу с приглушённым стоном.       Гермиона уставилась на Малфоя, ошеломлённая его внезапной потерей самообладания и потоком слов, сорвавшихся с его губ. Очевидно, эти страхи и неуверенность долгое время давили на него.       — Малфой. Ты должен понимать — я вступаю в это соглашение без иллюзий, что всё будет как раньше и не возникнет никаких проблем. Я прекрасно осведомлена о предвзятости по отношению к маглорождённым, особенно в чистокровных кругах. После всего, через что я прошла — всего, через что прошли мы — я научилась справляться с высокомерием чистокровных, неспособных принять изменения в мире. Иногда это является частью моей работы.       — Но ты не должна переживать это, — Малфой нахмурился, и Гермиона ощутила странное желание протянуть руку и разгладить маленькую морщинку, образовавшуюся у него между бровями. Она подвинулась и спрятала руку под бедро, чтобы не поддаться искушению.       — Я знаю, — тихо сказала она. — Как часто вы общаетесь с этими семьями?       — Не слишком. Они бывают на большинстве светских мероприятий, но Малфои всегда были… избирательны в том, с кем проводить время. Никто из них не входит в наш близкий круг, — задумчиво произнёс Малфой. — И Тео и Дафна, мои друзья, им на это наплевать.       — Вот видишь? — Гермиона натянула ободряющую улыбку. Обычно она не была оптимисткой, но попытаться стоило. Особенно теперь, когда её непрерывное беспокойство наконец-то утихло. Да и пессимизма Малфоя было достаточно для них обоих.       — У тебя красивая улыбка, — вдруг выпалил Малфой, и улыбка Гермионы тут же исчезла. Её рот приоткрылся, и она широко раскрытыми глазами наблюдала, как яркий румянец появился на его скулах, прежде чем он спрятал лицо в ладони.       — Что? — не удержалась она, и увидела, как в глазах Малфоя промелькнула паника, когда он был вынужден ответить.       — У тебя красивая улыбка, — повторил он сквозь стиснутые зубы, словно это признание причиняло ему боль. — Она проявляет ямочки на твоих щеках, и в твоих глазах появляется тепло.       — Прости, ты был не обязан отвечать! — быстро сказала Гермиона, заработав в ответ недовольный взгляд.       — Конечно, обязан. Таково действие сыворотки, Грейнджер.       Она знала. В конце концов, она тоже проходила курс обучения на уровне ЖАБА. Это была всего лишь попытка сохранить достоинство Малфоя.       — Прости. Я не хотела. — Мерлин, её лицо горело. Она надеялась, что была не такой красной, как Малфой. Хотя кого она пыталась обмануть?       Его признание взволновало её.       Малфой не ответил, плотно сжав губы, превращая их в тонкую линию, словно это могло помочь сдержать слова.       Отчаянно пытаясь сменить тему, Гермиона задала следующий вопрос:       — Ты сказал, что включить пункт о домашних эльфах было твоей идеей, есть ли ещё какие-то пункты, которые предложил ты?       — Да. Я настоял на пункте, который обеспечит тебе отдельное жильё в случае плохого обращения. По твоему собственному определению плохого обращения.       — А пункт о верности? — ей было интересно, кто был инициатором этого.       — Нет, это стандартный пункт в большинстве брачных контрактов чистокровных. Хотя, на мой взгляд, он устарел.       — Стоит ли мне провести повторные переговоры с твоим отцом? Поместье достаточно большое, чтобы ты мог поселить здесь любовницу, — язвительно сказала Гермиона, с изумлением наблюдая, как на лице Малфоя начала отображаться обида.       — Я бы никогда не проявил к тебе такого неуважения, — его голос был настолько серьёзен, что лёгкая улыбка исчезла с её лица. — Даже если мы займёмся сексом только ради появления наследника и кроме этого момента никогда друг к другу не прикоснёмся, я бы и не подумал искать общества кого-то другого. Если ты моя жена, мой долг — защищать тебя, всеми возможными способами.       Гермиона открыла рот, чтобы что-то сказать, но поняла, что не знает, что именно, и поэтому быстро закрыла его, отчего её зубы громко щёлкнули. Это не волновало Малфоя — действие сыворотки вынуждало его продолжать говорить.       — Пункт о верности это… формальность, по большей части. Мой роман на стороне лишь немного подпортил бы мою репутацию, но вот твоя была бы уничтожена. Если бы этого пункта не было, люди бы решили, что ты… не в состоянии исполнять роль моей жены. Что тебя… недостаточно, и поэтому я ищу тебе замену. И это бы сделало тебя жертвой ухаживаний со стороны невероятно назойливых волшебников, чьи брачные контракты ограничивают только их жён. А таких предостаточно.       И снова. Ярость за всех женщин вселило в неё желание вернуться на третий курс и вернуться к своему тогдашнему хобби — избивать волшебников. Если хоть кто-то из этих отвратительных мерзавцев даже подумает о том, чтобы приблизиться к ней, она…       Нет, никаких мыслей о насилии. Её магия уже начинала трещать от гнева, но сейчас было не время и не место.       — Это… отвратительно, — резко сказала она, и Малфой кивнул.       — Это так. Но не так отвратительно, как другие слухи. Без пункта о верности, связывающего тебя со мной, ты бы подвергалась не только постоянным домогательствам, но и навязчивым слухам. Всё это неизбежно привело бы к тому, что моё родство с нашим ребёнком поставили бы под сомнение. И как бы мы ни старались, сомнения бы не исчезли, а сплетни — не утихли, — он вновь потянулся за бокалом с водой. — Сомневаюсь, что отец когда-нибудь согласится избавиться от этого пункта. И хотя я… понимаю твоё желание иметь других партнеров, не думаю, что смог бы жить с этим.       — Я не… — Гермиона прокашлялась. — Изначально я думала, что он только из-за вероятности незаконнорожденных детей, но я не подумала какое культурное влияние всё это может иметь.       — Полагаю, мы могли бы что-нибудь придумать. Возможно, скрытые поездки за границу, куда ты могла бы отправляться с… любовником, — в голосе Малфоя звучала тревога. — Может, отец согласится…       — Нет! — перебила она его немного громче, чем намеревалась, и поспешно понизила голос. — Нет. Меня не смущает этот пункт. Секс — это хорошо и всё такое, но мне не нужно… То есть, у меня уже давно никого не было, и это не беспокоит…       Малфой приподнял бровь, и Гермиона резко прикусила язык. Она действительно обсуждала свою сексуальную жизнь с грёбанным Драко Малфоем? И призналась, что уже давно ни с кем не была? Ну, не то чтобы давно, но… Следующим она скажет, что последним был Кормак Маклагген?       — Пункт о супружеской верности не обязывает нас соблюдать обет безбрачия, Грейнджер, — сказал он, внимательно наблюдая за ней. — Мы всегда можем узнать, насколько мы совместимы в… этом отношении.       Гермиона была уверена, что её лицо приобрело ярко-пунцовый оттенок. Её лицо, несомненно, пылало. Хотел ли он сказать, что…       — Конечно, тебе известно о своей привлекательности, — протянул Малфой с лёгкой, дразнящей усмешкой. — И до свадьбы ещё несколько месяцев. Достаточно времени, чтобы узнать друг друга получше.       — До свадьбы? Не поклонник добрачного секса? — язвительно сказала она, пытаясь отмахнуться от того факта, что он, похоже, считал её привлекательной — в данный момент ей не хватало эмоциональных сил чтобы справиться с этим замечанием.       — Меня совершенно не волнует, кто чем занимается или не занимается до брака. Я не девственник и не ожидаю, что ты будешь. Это было бы лицемерно с моей стороны, — фыркнул Малфой. — Но было бы неуважительно пытаться предпринимать что-то неподобающее до того, как мы поженимся.       Вот они. Следы его чистокровного воспитания.       — А после? — ей нужно было знать. Даже с учётом небольшого количества стыда, из-за того что она использовала уязвимое положение Малфоя против него самого.       — Я считаю тебя привлекательной, Грейнджер. И я думал о том, как глубоко распространится этот милый румянец, если бы я опустился на колени и лизал твою киску, пока ты не начнёшь кричать. Готов поспорить, ты восхитительна на вкус, — их взгляды пересеклись, и Гермиона не знала, кто из них выглядел более потрясённым.       Малфой — своим внезапным и довольно грязным откровением, или она — его признанием.       — Прошу прощения, это было крайне грубо. Хотя и является правдой, — добавил он с запозданием, что придало ситуации ещё больше странности, и у Гермионы вырвался смешок. Малфой же опустил голову, пристально уставившись в пространство между своими ногами, оставив на обозрение только свои уши.       Они были ярко-красными.       Почувствовав прилив сочувствия, Гермиона вздохнула и прокляла свою вездесущую жажду справедливости. Ради Мерлина, она ведь не была пуффендуйкой, и всё же…       Прежде чем она успела передумать, флакон с Веритасерумом оказался в её руках, и она проглотила оставшуюся половину зелья.       Малфой резко поднял голову, удивлённо раскрыв рот, когда понял, что она сделала.       — Давай, спрашивай, — проворчала Гермиона, и беспокойно заёрзала, когда вспомнила, что сидит напротив слизеринца во многих поколениях, который не знал что такое честная игра и, скорее всего, заставит её выдать все секреты.       — Ты считаешь меня привлекательным?       — Да, — она чувствовала, как сыворотка выжимает ответ из неё. — Хотя это не должно быть сюрпризом. У тебя есть зеркала. Но это всего лишь замечание, не то, что заставило меня рассматривать тебя в качестве потенциального… партнёра. Однако, я была бы не против выяснить, насколько мы совместимы.       — Справедливо, — согласился Малфой, помолчав немного, прежде чем спросить: — Что больше всего пугает тебя в случае, если мы подпишем контракт?       — Одиночество, — это был простой ответ. — Мысль, что всю оставшуюся жизнь я буду испытывать то же одиночество, что и сейчас. Но это не остановит меня от подписания. Не тогда, когда я могу вернуть своих родителей. Что пугает тебя?       — Что я окажусь плохим мужем и отцом, — он повторил слова, которые говорил ранее, и в его голосе снова послышалось беспокойство при одной мысли о том, что он не соответствует стандартам, которые сам же для себя установил. — Что я могу причинить тебе боль, даже непреднамеренно. Боюсь сделать что-то, что может заставить нашего ребёнка перестать любить меня. Если, конечно, он вообще сможет меня полюбить.       Ой. Его чувство ответственности было трогательным, за неимением лучшего слова. И Гермиона понятия не имела, как на это ответить, какие гарантии дать, из того, о чём она не говорила раньше.       — Есть ли что-то в нашем соглашении, что тебя… не радует, но и не расстраивает?       — Да, — на этот раз зелье не вынудило её вдаваться в подробности.       — Ты хочешь рассказать мне об этом? — на удивление учтиво спросил Малфой.       — Да, — она правда хотела, даже если это раскроет её слабости. Возможно, из-за того что в данный момент он был так же уязвим, как и она.       — Мне приятно обладать уверенностью, что ты не бросишь меня. Когда мы охотились за крестражами, у нас был медальон Слизерина. Он… постепенно начал превращать нас в худшие версии самих себя. Гарри стал ужасно нерешительным, настолько, что мы почти не продвинулись вперёд, я была раздражительной и властной, до такой степени, что до сих пор удивляюсь, как он не послал в меня Обезъяз. А Рон… он бросил нас. Просто ушёл. Словно столько лет нашей дружбы ничего для него не значили. Конечно, он вернулся, и я знаю, что если бы у него была возможность, он бы вернулся раньше, но это не отменяло того факта, что он ушёл. Даже после войны часть меня ожидала, что он снова уйдёт. Я старалась избегать ссор и соглашаться с ним во всём, потому что всё время чувствовала постоянную угрозу того, что он может просто уйти.       — Из-за этого закончились ваши отношения. — Это не было вопросом — утверждение. Но Гермиона всё равно кивнула.       — Да. Осознание того, что ты не уйдешь, что я смогу положиться на тебя и твоих родителей с того момента, как подпишу контракт… это даёт мне уверенность в безопасности, в которой я нуждаюсь, — она глубоко, прерывисто вздохнула. — Есть ли в контракте что-то, что радует тебя?       — Да, — Малфоя не нужно было подталкивать дополнительными вопросами. — Это осчастливит моих родителей. И по какой-то причине мысль о женитьбе на тебе вовсе не кажется мне непривлекательной. Пока я не знаю почему. Возможно, потому что я уверен, что ты не позволишь мне принять неправильные решения.       Гермиона подумала обо всех неправильных решениях Гарри, которые она предотвратила. И о тех, которым способствовала. Шанс был пятьдесят на пятьдесят.       — Когда мы впервые говорили в Министерстве, я спросила, есть ли у тебя план, и ты сказал, что у тебя его нет. Я уверена, что ты солгал, — она начала ковырять небольшой заусенец на пальце. — Что ты хотел сделать?       Малфой явно боролся, чтобы сдержать ответ на этот вопрос, но прежде чем Гермиона успела наложить заглушающие чары, чтобы уважить его право сохранить это при себе, он заговорил:       — Я бы взял достаточно галлеонов, чтобы мне хватило бы на годы, и исчез. Но у меня тогда не было особой тяги к жизни, так что я также подумывал сварить очень крепкий эликсир эйфории, смешанного с разновидностью сна без сновидений. Я бы принял его и никогда не проснулся.       У Гермионы перехватило дыхание, в ушах звенело так громко, что она почти не расслышала его следующих слов:       — Но это было мимолётно, и ничего… ты не должна чувствовать давление из-за своего гриффиндорского чувства необходимости пожертвовать собой. Я бы не поступил так со своими родителями. Это уничтожило бы их, и я предпочёл бы провести остаток своей жизни в Азкабане, но живым, чем подвергнуть их такому горю. Если ты откажешься от этого брака, я попытаюсь убедить своего отца всё равно помочь тебе и вступлю в брак с любой ведьмой, которую юристы моего отца сочтут лучшим вариантом для улучшения моей репутации.       Искренность в его словах сняла с неё груз. Её успокаивало, что, даже если она всё-таки откажется подписать контракт, он не совершит никаких глупостей. Это избавляло её от чувства ответственности за его жизнь.       — Мне жаль, что я спросила, — ей не следовало. Это было слишком интимно, слишком лично. Казалось, что баланс между ними нарушен. — Если хочешь о чём-то спросить, не важно, насколько это может быть личным — пожалуйста, спрашивай, — это было самое малое, что она могла предложить взамен.       Малфой всё ещё выглядел немного бледным и вне своей колеи, но в его глазах появился задумчивый — чисто слизеринский — блеск, который заставил Гермиону приготовиться к худшему.       В любой момент он мог заставить её рассказать о самых постыдных воспоминаниях. Самом неловком моменте в её жизни. Возможно, обо всех её тайнах и запретных фантазиях о ком-то.       — Как я могу извиниться за прошлое, чтобы ты простила меня? Потому что ничего из того, что я мог бы придумать, не кажется мне достаточным для того, чтобы искупить то, что я сделал.       Оу. Из всех возможных вопросов, она бы никогда не подумала об этом.       — Просто скажи, что сожалеешь. И покажи, что это всерьёз, — Гермиона почувствовала, как желание сказать правду ослабевает. А потом и вовсе пропало. Действие зелья закончилось.       — Хорошо, — пробормотал Малфой, и на его лице промелькнуло облегчение, действие зелья на нём тоже прекратилось. На его лице появилась лукавая улыбка. — Сколько мужчин смогло довести тебя до оргазма?       Это вызвало у неё смех.       — Хорошая попытка, Малфой.       Она почувствовала странное тепло в животе, когда он усмехнулся. Почти то же тепло, которое чувствовала на своих щеках.

___________________________

      Гермионе казалось, словно она сбросила камень, который всё это время носила с собой, даже не осознавая его тяжести. Только теперь, когда странный груз исчез с её груди, она заметила его отсутствие.       Незнакомец, брак с которым она рассматривала, уже не казался таким незнакомым. И, наконец, она убедилась, что её статус крови не является для него проблемой, что он действительно изменился.       Пока они шли, она то и дело чувствовала, как его тело непреднамеренно касается её — невзначай, но, тем не менее, она улавливала каждое прикосновение. Несколько раз она осмелилась взглянуть на него сквозь свои кудри, и либо ловила его взгляд на себе, и он поспешно отворачивался, либо он смотрел на неё так, что она сама чувствовала потребность отвернуться, чувствуя себя застигнутой врасплох.       Когда они подошли к камину, что-то сжалось в её сердце. Потребовалось мгновение, чтобы осознать — ей было жаль, что пора уходить. Часть её, — причём довольно значительная часть — была вовсе не против остаться ещё ненадолго.       Но ей нужно было вернуться домой. Рационально обдумать произошедшее. Осмыслить всё, что она узнала, не позволяя эмоциям взять верх. В конце концов, решение нужно было принять до завтра.       — Увидимся завтра, — сказала Гермиона, сжимая подол платья. Дурная привычка, от которой она никак не могла избавиться.       — Жду с нетерпением, — голос Малфоя был мягким. И он звучал… искренне.       Пальцы на ногах сжались, и в животе вновь началось трепетание. Она аккуратно вложила свою ладонь в его, принимая помощь, чтобы войти в камин — и, возможно, ей показалось, но он держал её руку чуть дольше, чем было необходимо.       Или это была она?       — Спокойной ночи, — выдохнула она, зачерпывая пригоршню летучего пороха из изящной чаши, которую он протянул ей.       — Спокойной ночи, Грейнджер.       Зелёное пламя окутало её прежде, чем она успела сделать какую-нибудь глупость.

___________________________

      Вернувшись в свою квартиру, Гермиона обнаружила, что пребывает в странном настроении. Она продолжала чувствовать лёгкость, и впервые за последние дни ей не хотелось плакать.       Взглянув на часы, она поняла, что, возможно, для ужина ещё рановато, но вот для чашки чая — в самый раз. Порывшись в кухонных шкафчиках и в своей обширной чайной коллекции, она заметила, что там не было почти ничего, кроме чая.       А в холодильнике — только бутылка молока и огурец, вид которого не вселял уверенности.       Так не пойдёт.       Словно что-то вселило в неё энергию, она взяла свою льняную сумку и кошелёк, накинула пальто и вышла из квартиры. На этот раз — через дверь, а не через камин. Быстро спустившись по ступенькам, она вышла из здания и ступила на тротуар.       Прогулка до магазина была короткой, но Гермиона наслаждалась ветерком, предвещавшем первые проблески лета. Ещё неделя, и станет достаточно тепло, чтобы выходить из дома без пальто. Она с нетерпением этого ждала.       Она не спеша прошлась по магазину: щупала овощи и осторожно сжимала фрукты, не в силах определиться что именно хочет, потому что всё начало казаться отличными вариантами. Возможно, пришло время импровизировать.       Только на кассе она поняла, что купила все необходимые ингредиенты для приготовления маминой пасты.       Она знала рецепт этого блюда с шестнадцати лет, но после того, как забрала воспоминания родителей, не могла найти в себе силы приступить к приготовлению — чувство горя поглощало её, и она не могла пройти дальше кипячения воды.       Но в этот раз у неё всё получилось. Один раз она заплакала, когда помешивала соус (но винила в этом лук), а второй — после того, как села на диван, накинув на ноги глупый плед «Пушек Педдл», и нерешительно попробовала блюдо.       Оно было чуть пересолено, и было слишком много сахара — она перестаралась, желая заглушить кислоту помидоров, и всё же, это было лучшее, что она ела за последние годы.       Гермиона заплакала в третий раз после того, как помыла посуду, а затем и в четвертый, завершив вечернюю рутину и войдя в спальню, но ей стало чуть легче, когда она устроилась под одеялом и зарылась лицом в подушки. Потянувшись за палочкой, лежавшей рядом с кроватью, она наложила Сохраняющие Чары на цветы, которые Малфой подарил ей, когда они ходили на ужин.       — Нокс! — прошептала она.

___________________________

      Драко вернулся домой гораздо раньше, чем планировал. Но Тео и Даф не переставали допытываться, заметив его необычное настроение, и, поскольку они знали о Грейнджер, их вопросы были очень прямыми.       Мерлин, Грейнджер.       Он не мог поверить, что признался, что думал о том, чтобы съесть её киску. Это было правдой — конечно, правдой, его Веритасерум был безупречен. Он думал о том, как она будет извиваться в его объятиях, когда он, держа её за бёдра, будет ласкать её, почти доводя до пика и… отстранится, наслаждаясь её протестующими стонами. Как она будет звучать, когда он, наконец, подарит ей разрядку, которой так долго дразнил. Как она будет пульсировать на его языке, и, может, сжиматься вокруг его пальца, который он введёт в…       То, как она покраснела… от линии волос до выреза платья. Её кремовая кожа внезапно порозовела, принимая цвет, которому — он предполагал — соответствовали её соски.       Ему повезло, что его отец не подслушивал их разговор.       Мерлин, его бы ожидали величайшие нотации в мире. Гораздо хуже тех, что он выслушал, когда ему было пять и он посчитал отличной идеей сплести канат из своих простыней, чтобы посреди ночи улизнуть из Поместья и найти фей, которые, — как он был убеждён, — свили гнёзда на плакучей иве у пруда. Он же видел их из окна своей комнаты.       На удивление, канат выдержал, и он благополучно добрался до дерева.       Но он не подумал, что защитные чары на окнах сообщили родителям о его исчезновении. В ушах звенело от яростной брани отца, но гораздо хуже были покрасневшие заплаканные глаза матери, и то, как она крепко прижимала его к себе, когда они переместились на кухню, а в его маленьких ручках оказалась дымящаяся кружка с горячим шоколадом. В нём плавали зефирные мышки, хотя он уже ел сладкое в тот день.       На следующую ночь отец сам отнёс его к дереву, держа на руках, пока он не заснул, наблюдая за мерцающими созданиями и слушая их звонкий смех. Проснулся он в постели родителей, и было слишком тепло — оба родителя свернулись вокруг него, словно желая обезопасить и защитить от всех невзгод.       Его отец.       Все мысли о Грейнджер мгновенно рассеялись. Он развернулся и направился не в свои комнаты, а в сторону родительского крыла. Его пальцы привычно скользили по узорчатым обоям — привычка, которая осталась с детства, когда он искал их.       Из спальни его родителей пробивалась полоска света.       Точнее, из спальни его отца. Но она всегда была их, комната его матери использовалась только тогда, когда родители ссорились и мама выгоняла отца, оставляя его спать среди розовых оборок и подушек с цветочным узором, которые она презирала со своего самого первого дня в Поместье — задолго до рождения Драко.       — Видишь ли, Драко, одна из самых глупых вещей, которую может совершить волшебник — это предположить, чего хотят или что предпочитают ведьмы. Правильнее всего — заранее проконсультироваться с ведьмой и не полагать, что твоё мнение вернее её. — Эти слова сказал ему отец, когда одной ночью, когда ему было четыре, он проснулся от ужасного кошмара. Эта ночь была одной из тех, когда он нуждался в сильном, успокаивающем присутствии отца, которое заставляло его чувствовать себя в безопасности. Также это была одна из тех ночей, когда его отец был изгнан из собственной спальни.       Он до сих пор помнил, как странно выглядел его суровый, мрачный отец среди оборок и почти агрессивных пастельных тонов. По сравнению с этим костюмы Амбридж казались настоящим произведением искусства.       Тем не менее, он запомнил совет своего отца и намеревался следовать ему, когда женится на Грейнджер. Он подозревал, что она способна на нечто худшее, чем просто заставить его спать в окружении тонны оборок, от количества которых он смог бы с лёгкостью задохнуться, если он будет достаточно невежествен, чтобы принять решение за неё.       Он до сих пор помнил хруст своего носа, когда она ударила его. И как ему пришлось придумать действительно нелепое оправдание, чтобы Помфри не задавала вопросов и не сообщила его отцу.       Остановившись перед знакомыми дверьми, Драко осторожно постучал, дожидаясь, пока не услышит голос матери.       Она уже была в ночной рубашке, опираясь на изголовье кровати, с книгой в руках.       Одной только обложки было достаточно, чтобы понять, что это была одна из тех исторических книг, которые она так не любила, но он знал, что она читает её не для себя.       — Как он? — тихо спросил Драко, медленно приближаясь к кровати, стараясь не шуметь слишком сильно.       — С ним всё в порядке, — пробормотал его отец, с другой стороны кровати.       — Ему намного лучше. Отдых помог, — мама похлопала по краю матраса, и Драко сел, ощущая, как он прогибается под его весом. Со своего места он мог видеть бледное лицо своего отца и пот, выступивший на его лбу. Его волосы были влажными, значит, по крайней мере, она заставила его принять ванну. Хороший знак.       — Перестань беспокоиться обо мне, — его отец с усилием поднялся, облокачиваясь на изголовье кровати. На миг он выглядел настолько бледным, что Драко испугался, что тот может упасть в обморок, но его глаза оставались ясными, даже несмотря на его тяжёлое дыхание. — Это я должен беспокоиться о тебе.       — Было бы намного проще не беспокоиться о тебе, если бы ты не заставил меня заботиться о тебе. Если хочешь винить кого-то — вини себя, — сказала его мать, к большому неудовольствию отца. — Ему пора принимать его зелье. Составишь ему компанию, пока я схожу за ним? — спросила она, и Драко кивнул.       Проходя мимо, она провела рукой по его подбородку и поцеловала в макушку, словно он до сих пор был маленьким мальчиком. Было время, когда он смущался её прикосновений, где-то между третьим и шестым курсом. А когда привязанность стала признаком слабости, во время пришествия Волдеморта к власти, он сожалел об этом.       — Я слышал, твой день с мисс Грейнджер прошёл хорошо, и она осталась довольна Поместьем? — спросил отец, в его голосе было столько же силы и уверенности, сколько было всегда.       — Так и есть. Особенно ей понравились галерея искусств и зал со скульптурами. И библиотека. — Он помнил, как она ходила по высоким залам, с восхищением рассматривая каждое произведение искусства, словно не могла насытиться. Эмоции, отразившиеся на её лице, завораживали больше любой картины, и если она согласится выйти за него замуж, он с удовольствием проведёт с ней несколько часов в галерее. Ради того, чтобы просто наблюдать за ней.       Всего за несколько недель Грейнджер превратилась из бывшей одноклассницы, о которой он не любил думать, в интригующее явление в его жизни.       — Так я и предполагал. Она весьма любознательная и утончённая ведьма, я заметил это сразу, когда пришёл к ней с контрактом, — кивнул его отец, и Драко едва сдержал улыбку. — И, полагаю, весьма упрямая. А это очень ценное качество для жены, Драко.       — Да, упрямства ей не занимать, — это было единственное, в чём он был абсолютно уверен насчёт Грейнджер. И в её остром уме. — Она подружилась с Сесиль.       — Я в курсе. Она нанесла мне визит и заявила, что я должен сделать всё, чтобы мисс Грейнджер вышла за тебя, поскольку она решила, что та будет идеальной женой. Что-то насчёт её кудрей. Хотя, что мне знать о том, как женщины оценивают невест для своих потомков.       Печально известные кудри Грейнджер. Порой ему казалось, что им осталось совсем немного до того, чтобы обзавестись собственным разумом.       — Согласится ли она? Выйти за тебя, — спросил старший волшебник. В этом и заключался весь вопрос, не так ли?       — Думаю, она может быть склонна к этому. — Кто знает, что творится в остром уме Грейнджер? Вполне возможно, что в свободное время она решает задачи по Арифмантике. Это было в её духе.       Его отец задумчиво хмыкнул.       — Полагаю, на данный момент этого достаточно. В крайнем случае, я всегда могу предложить ей место следующего Министра Магии.       — Учитывая её популярность, я бы сильно удивился, если бы ей потребовалась твоя помощь, — отметил Драко, будучи абсолютно уверенным: если бы у неё было такое желание, она бы подчинила себе всю Магическую Британию за несколько месяцев. Она могла бы править железной хваткой — и народ всё равно бы обожал её.       — Возможно, твоему здоровью пошло бы на пользу, если бы ты прекратил свои политические интриги. Ты достаточно занят управлением Поместья и надзором за компанией, — тихо возразила его мама, вернувшись из ванной со знакомым флаконом в руках.       Это зелье было его собственной разработкой — он варил его раз в месяц, а то и раз в две недели, в зависимости от состояния отца. Было время, когда приходилось варить его каждые несколько дней, но за последние годы здоровье отца значительно улучшилось.       — Я прекращу свои интриги в тот момент, когда ты перестанешь снабжать меня компрометирующими тайнами, моя дорогая жена. И ни минутой раньше, — парировал он, но позволил ей влить зелье в его рот, даже не протестуя, когда она поднесла к его губам стакан с водой.       — Никогда. Моя жизнь была бы слишком скучной, если бы я не имела возможности раскрывать самые непристойные секреты, — съязвила она, прежде чем уйти, чтобы убрать флакон и стакан.       Драко внимательно наблюдал, как цвет лица его отца постепенно нормализуется, а его тяжёлое дыхание становится легче. Он немного изменил пропорции корней гинкго в рецептуре — и это, по-видимому, значительно повысило эффективность зелья, не вызывая возможных побочных эффектов. Ему нужно будет занести это в свой журнал.       — Перестань смотреть на меня, как на раненого зверя, Драко. Я твой отец, — это был знакомый взгляд. — Постарайся найти, куда твоя мать положила мою трость, я провёл весь день лёжа в постели и намерен немного прогуляться.       — На дворе глубокая ночь, — возразила его мать, но это, похоже, не остановило отца, — он отбросил одеяло в сторону и потянулся за халатом, таким же чёрным, как и его одеяния для сна.       — Люциус Малфой, если из-за тебя у меня появится хоть один седой волос, я наложу на тебя заклинание облысения, — пробормотала она, но всё равно подала ему трость.       Пока его отец поднимался с кровати, Драко обошёл кровать и поцеловал мать в щёку.       — Не волнуйся, я пойду с ним и прослежу, чтобы он вернулся целым и невредимым, — пообещал он, и в ответ получил благодарную улыбку.       — О чём вы там шепчетесь? — спросил его отец, выпрямляясь. Он по-прежнему выглядел внушительно и величественно, даже несмотря на то, что Драко видел, как дрожат его руки.       — Ни о чём, — Драко подошёл к нему и предложил руку. — Я подумываю о том, чтобы прогуляться и немного проветриться. Не составишь мне компанию?       Это была слабая уловка, но, тем не менее, именно она была необходима его отцу. Драко знал, что его мать никогда не стала бы меньше уважать своего мужа — и уж точно не из-за последствий того, что он защищал их, но всё равно его состояние шло вразрез с ожиданиями, которые его отец возлагал на себя.       Теперь, когда он мог вскоре называть Грейнджер своей женой, Драко начал лучше понимать, почему это было так важно. Он должен быть опорой для неё. Непоколебимой частью её жизни. Тем, на кого она всегда могла положиться. Тем, кто всегда будет рядом, и окажет поддержку, когда она в ней нуждается.       — Почему бы и нет, — в глазах отца была благодарность, и Драко ответил лёгким кивком. Крепко взяв его за руку, он аппарировал из дома на террасу.       Воздух был сырым и прохладным, но ничего такого, с чем бы не могли справиться быстрые согревающие чары. В серебристом свете луны мир казался монохромным, словно был окрашен в разные оттенки серого и фиолетового. Волосы его отца сияли белизной — совсем как его собственные.       Драко шёл рядом с отцом, стараясь держаться близко, но в то же время не быть слишком доминирующим.       Воцарившаяся между ними тишина была уютной и нарушалась лишь хрустом гравия под их ногами и журчанием и плеском воды в фонтане неподалеку. Вдалеке было слышно пение соловья, а из глубины леса доносились зловещий зов табуна фестралов, что последние несколько дней обитали там, собираясь мигрировать дальше на север.       По спине Драко пробежали мурашки, хотя его отца, казалось, не беспокоило их присутствие.       Он видел их гораздо дольше, чем Драко, и наверняка привык к их жутковатому виду.       Свежий воздух, похоже, действительно шёл отцу на пользу, — его походка стала бодрее, и после того, как они прошли фонтан, он уже не так сильно опирался на трость. Драко был уверен, что к завтрашнему дню его силы окончательно восстановятся.       Приступы редко продолжались дольше суток, но он знал, что заклинание, наложенное на мать Грейнджер изрядно истощило его.       — Драко, — начал отец, когда они проходили через сад с травами, за которым ухаживали и использовали домашние эльфы, и насыщенные ароматы которого наполняли воздух.       — Да, отец? — отозвался он.       — Спасибо, что делаешь это для своей матери. Я знаю, что ты колеблешься относительно подписания контракта, и что она — твоя главная мотивация. — Трость продолжала мерно постукивать по дорожке.       — Я делаю это и ради тебя. И Грейнджер. — Одно лишь упоминание её имени заставило его вспомнить её широко раскрытые глаза и румянец, окрасивший её бледную кожу. Но вместе с этим он вспомнил и неуверенность в её голосе, когда она рассказывала о том, как Уизел бросил её, и как много значила для неё его преданность. — И теперь, когда я узнал её получше, я думаю, мы можем быть весьма совместимы.       Отец протяжно хмыкнул, и когда Драко взглянул на него, то заметил в серых глазах, которые он унаследовал, очень характерный для слизеринца блеск. Старший волшебник выглядел чрезвычайно довольным собой, но Драко решил, что будет разгадывать смысл всего этого завтра. А может и вовсе не станет и просто позволит своему отцу заниматься своими интригами.