Chapter 26: Воспоминания | Memories

      Их последний день во Франции прошёл спокойно. Они покинули имение только для того, чтобы в последний раз посетить Левалé, где Гермиона купила несколько сувениров для друзей, словно купленных ранее было недостаточно. Они пообедали в одном из ресторанчиков, которые ещё не посещали и который полюбился Гермионе больше всех, и вернулись обратно.       Вторую половину дня они провели на пляже, где поужинали, пока солнце садилось за горизонт, и снова погрузились друг в друга. Гермиона прошептала: ‘Я люблю тебя’ и притянула к себе мужа в сладком поцелуе, который довёл его до предела.       Ей было слишком лень двигаться, поэтому Драко подхватил её на руки и понёс обратно в дом, прямо в их спальню — хотя вполне мог бы аппарировать. Там их уже ожидала ванна, наполненная слегка дымящейся водой, приобретшей молочный цвет от солей с ароматом роз, которые она так любила.       Они уснули с открытыми окнами, слушая убаюкивающие голоса морских обитателей, и проснулись сильно после того, как взошло солнце, всё ещё переплетённые друг с другом.       У Гермионы сжималось сердце, когда она собирала свои вещи, которые должны были забрать домовые эльфы, и она была почти готова умолять Драко остаться ещё хотя бы на неделю… если не на месяц, или год, или на всю оставшуюся жизнь.       Драко, казалось, чувствовал то же самое, потому что его окружала странная торжественность, а в глазах была печаль всякий раз, когда он смотрел на неё. Почему-то он использовал любую возможность, чтобы притянуть её к себе и нежно поцеловать, так что её губы распухли и не переставали покалывать.       — Готова отправиться домой? — спросил он, протягивая ей портключ, который перенесёт их прямиком в поместье Малфоев. Она колебалась, прежде чем коснуться его.       — Поехали домой.       Возможно, это была игра света, но ей показалось, что Драко немного отпрянул, но в следующий миг её рука была в его, и портключ начал пульсировать между их ладонями. Изысканный золотистый интерьер исчез, и на секунду вокруг не осталось ничего, кроме красок, прежде чем их окружила знакомая зелёно-чёрная атмосфера, в которой она уже чувствовала себя как дома.       Гермиона чуть споткнулась, и муж быстро поддержал её, пока она пыталась вновь обрести равновесие. Она моргнула, пытаясь справиться с головокружением, вызванным использованием портключа дальнего действия, и как только тёмные пятна, пляшущие перед её глазами, исчезли, она поняла, что они находятся в каминной гостиной Поместья. И что их уже ждали.       — С возвращением, — Нарцисса нежно обхватила ладонями её лицо и поцеловала в обе щеки, прежде чем отстраниться, чтобы оглядеть её. — О, ты прекрасно выглядишь. Франция пошла тебе на пользу. Тебе понравилось имение? — на её лице была улыбка, но она казалась пустой, а её глаза слегка покраснели.       — Оно чудесно. Спасибо, — Гермиона перевела взгляд на Люциуса, который наблюдал за ней с напряжённым выражением лица.       Её желудок сжался.       Что…       — Гарри? — нахмурилась она, только сейчас заметив своего друга, который стоял рядом с одним из диванов. — Что ты здесь делаешь?       Его плечи чуть приподнялись, прежде чем опуститься, но он избегал её взгляда. И внезапно у Гермионы возникло очень плохое предчувствие.       — Что происходит? — она отстранилась от Нарциссы, которая с беспомощным видом взглянула на Люциуса.       — Почему бы нам не выслушать его? — тихо предложил Драко, стоявший рядом с ней, и его тёплая ладонь обвила её.       Почему-то Гермионе казалось, что только ей было неизвестно что-то очень важное.       — Гермиона, — Гарри шагнул к ней, — мне так жаль.

___________________________

      Гермиона помнила, что было после Битвы за Хогвартс. После того, как она увидела, как Крэбб разбился насмерть; после того, как она увидела, как Лаванда Браун захлебнулась собственной кровью; после того, как она увидела, как Северус Снейп испустил хриплый вздох, который, как она считала, был для него последним; после того, как она увидела пустоту в глазах Фреда, Тонкс, Люпина, Криви и множества других, кто ещё несколько мгновений назад был жив.       После того, как она увидела, как её лучший друг идёт навстречу своей смерти с пепельным лицом и дрожащими руками.       После того как он вернулся, и Невилл обезглавил Нагайну, а Волдеморт был повержен своим собственным заклинанием и просто… умер. Он просто умер, как и все остальные. Его тело обмякло, и он упал на землю с безжизненными красными глазами. Невыразимцам потребовался всего час, чтобы поднять бледный, тощий труп в развевающихся тёмных одеждах и аппарировать, чтобы спрятать его останки где-нибудь вне досягаемости выживших Пожирателей Смерти.       Она наблюдала за происходящим со странным чувством отрешённости, слишком оцепеневшая, чтобы что-либо чувствовать.       Не было ни облегчения от того, что они выжили, ни внезапного всплеска адреналина, ни гнева из-за всех потерянных жизней, ни горя по тем, кого она знала… только оцепенение.       То же оцепенение она испытывала и сейчас. Оно окутало её, словно вуаль, просачиваясь сквозь кожу и проникая в её тело, всё глубже и глубже в самое ядро, пока её сердце не перестало бешено колотиться, а страх, от которого её желудок наливался свинцом, просто… не исчез.       Она едва слышала заверения Гарри в том, что они что-то придумают, его слова ободрения о том, что Кингсли обязательно образумится, и, наконец, его извинения, когда он осмелился просить у неё прощения.       Но как она могла простить его, когда железные тиски пронзили оцепенение и сжали её сердце? Если и было чувство, которое было слишком хорошо знакомо Гермионе, то это мелочность.       Она никогда не была сильна в прощении.       В противном случае лицо Мариэтты Эджком не было бы изуродовано по сей день.       — Гермиона, — окликнул её Гарри, когда она поднялась с дивана, на который Драко усадил её, но она не смотрела на него. Она не хотела смотреть на него.       Она не знала, сможет ли смотреть на него. Сейчас или когда-либо.       И с треском она аппарировала прочь.       Недалеко, лишь на террасу, где она глубоко вдохнула. Воздух был слишком сладким и влажным, в нём не было и намёка на солёную свежесть океана и сухую жару Прованса. Она сделала ещё один глубокий вдох и закрыла глаза, но её прервал звук ещё одной аппарации. Она знала, кто это. Был только один человек, с которым её ядро чувствовало… связь.       — Ты знал. — Это был не вопрос.       — Да, — признался Драко, подходя к ней.       — Люциус и Нарцисса… они тоже знали, — её голос дрогнул, когда она произнесла имена. Так же медленно, как оцепенение проникало в её кости, оно покидало её, даже несмотря на её отчаянные попытки удержать его, боясь того, что оно может оставить после себя.       — Нет, только отец. Мама тоже не знала, — его слова звучали так искренне. Как и всегда. Но, с другой стороны, он никогда по-настоящему не лгал ей об этом, верно? Просто умалчивал о том, что знал. А она, такая глупая, проигнорировала все намёки, которые сейчас были так очевидны.       Это ‘если’, когда Люциус говорил об их медовом месяце, опустошение в глазах Драко, когда они признались в своих чувствах друг к другу, и его слова о том, что она не должна любить его, слова, взгляды, которыми обменивались её муж и свёкор.       Она видела всё это, но отказывалась признавать.       Она медленно открыла глаза, щурясь от солнца, щекочущего нос.       — Почему ты не рассказал мне? — спросила она и почувствовала, как он потянулся к ней, но тут же сделала шаг назад.       Его протянутая рука на мгновение повисла в воздухе, а затем медленно опустилась.       — Потому что я эгоист, Гермиона. И я хотел ощутить ту жизнь, которая могла бы быть у нас, без нависшей тени того, что должно было произойти, — он прочистил горло. — И мы ожидали, что у нас будет больше времени. По крайней мере, ещё две недели. Я ценю, что Поттер пришёл сюда лишь для того, чтобы предупредить нас и дать мне время… уладить дела. Меня официально арестуют завтра утром.       Его голос звучал так… беспечно, так безразлично.       Точно так же, как звучал тогда, несколько месяцев назад в её кабинете. Словно его жизнь не имела никакой ценности. Словно не было ничего, ради чего стоило бы жить.       Внезапно у неё в груди что-то сжалось.       Ах.       Так вот что оставило после себя оцепенение.       Боль. Обиду. Опустошение.       — Всё это не имело для тебя значения, не так ли? — её глаза горели, а в горле застрял ком. — Ты очень хороший актёр, Драко. Ты даже одурачил меня, заставив думать, что тебе не всё равно. На твою жизнь, твоё будущее, твоих родителей… на меня, — к её стыду, её голос сорвался на последнем слове.       — Нет. — На этот раз он не дал ей возможности увернуться. Его руки обвились вокруг неё, словно тиски. — Это не так. Это имело значение. Ты значишь больше всего на свете, — поклялся он в её волосы, но как его слова могли звучать иначе, чем пусто?       — Я тебе не верю. — Хотя ей отчаянно хотелось.       — Я знаю, — он держал её с такой нежностью, его объятия были такими уютными, словно он — её дом. И всё же какая-то часть её чувствовала потребность отстраниться от него. Ей нужно было отстраниться, дистанцироваться, прежде чем всё остальное в ней тоже сломается. — Знаю, что не веришь, но я не лгу, когда говорю, что ты для меня важнее всего на свете.       Как могло её сердце желать верить ему? Глупый, безрассудный, наивный орган. Ему следовало быть умнее, ей следовало быть умнее.       Глупый, безрассудный, наивный. Если бы это касалось только её сердца. Но разве эти слова не описывали и её саму? Глупая, безрассудная, наивная. И отчаявшаяся. Отчаявшаяся спастись от одиночества, которое разъедало её душу с каждым днём, с каждым проблеском привязанности, который она улавливала в отношениях своих друзей, с каждой статьёй, в которой говорилось о недостатке любви в её жизни, с каждым вечером, когда она возвращалась в свою пустую, тёмную, тихую квартиру, с каждым письмом от очередного целителя, в котором они выражали своё сожаление о своей неспособности помочь ей.       Она закрывала глаза на всё это, пыталась убедить себя, что счастлива и удовлетворена, что ей достаточно того, что она имеет. И преуспевала в этом, поскольку встреча с правдой раздавила бы её.       Люциус разглядел истину одним взглядом своих голубых глаз и сыграл на её слабостях. Своим бархатным голосом, заманчивыми обещаниями и доброй улыбкой, которая заставила её почувствовать, что её наконец-таки видят — впервые за, казалось, целую вечность.       — Я понимаю, как болезненно это должно быть, мисс Грейнджер. Жить с чувством вины за решение, которое невозможно изменить. Оставаться в одиночестве, пока жизни остальных продолжают двигаться вперёд. — Его слова попали точно в цель. Эта глубокая, гноящаяся рана глубоко в её груди, которую она отчаянно пыталась скрыть от своих друзей.       Она подписала договор в надежде вернуть свою семью. И он сдержал свою клятву. Он вернул ей родителей, а она выполнила свою часть соглашения — вышла замуж за его сына и сделала всё, что было в её силах, чтобы спасти его от планов Министерства.       Только на этом всё не закончилось, не так ли? Возможно, всё было бы проще, если бы так и было. Если бы Драко был её мужем лишь на бумаге, если бы она была частью семьи Малфой лишь на бумаге. Но границы давно стёрлись, и она начала видеть в Нарциссе материнскую фигуру, а в Люциусе — отцовскую. Она начала любить тех, к кому, как ей казалось, никогда не сможет испытывать ничего, кроме неприязни и жалости.       И она влюбилась в Драко.       Гермионе хотелось бы жалеть об этом, и всё же… и всё же казалось, что одно мгновение, проведённое с ним, одна его улыбка стоят целой вечности горя и тоски. Как жалко.       — Скажи, что я могу сделать. Пожалуйста, — прошептал Драко ей в волосы. — Одно твоё слово, и я дам Непреложный Обет или… или выпью Веритасерум, чтобы доказать, что ты значишь для меня больше всего на свете. Больше всех на свете.       Веритасерум.       — Не случайно в коллекции Малфоев так много книг, посвященных чарам памяти, мисс Грейнджер. У нашей семьи есть определенный… дар к магии разума. Мой отец был мастером извлечения воспоминаний, Драко — искусный легилимент, а я сам всегда проявлял интерес и был достаточно искусен в манипуляциях воспоминаний.       Искусный легилимент. Дар к магии разума.       Пустота в его глазах в тот день в Министерстве. Неспособность Нарциссы видеть фестралов, несмотря на насилие, свидетелем которого она стала. Два года под властью Волдеморта, и всё же она не ощущала тяжести войны.       Её способность смотреть в глаза величайшему из известных легилиментов и лгать о том, что Гарри не выжил. Только одному человеку удавалось дурачить Волдеморта так искусно. Снейпу. Этот безупречный контроль над разумом, способность не допускать ни одной мысли, эмоции или нежелательной реакции. Способность отключать свой разум от всего и всех, включая самого себя.       Окклюменция.       Драко тренировался в легилименции. Вполне вероятно, что в поисках своего таланта он обучался и другим областям. Извлечение информации из памяти. Манипулирование воспоминаниями. Окклюменция…       «Расширенный курс зельеварения», страница 183. Несмотря на то, что это самая мощная сыворотка правды из существующих, ей можно противостоять различными методами, включая приём противоядия и окклюменцию.       ‘Ты дура, Гермиона Малфой. Красивая маленькая дура, и даже не видишь этого’, — поняла она. Дура, которая считала себя такой умной, такой хитрой, такой трижды чертовски сообразительной. Но она была распределена на Гриффиндор, и теперь она поняла почему.       Какой бы хитрой она ни была, это меркло по сравнению с Драко, который с готовностью согласился принять сыворотку, зная, что на него она почти не подействует. И который наблюдал, как она проглотила её в глупом гриффиндорском жесте солидарности и доверия, который оставил её в его власти.       Она спросила его, не солгал ли он в тот день в Министерстве.       — Но у меня тогда не было особой тяги к жизни, так что я также подумывал сварить очень крепкий эликсир эйфории, смешанного с разновидностью сна без сновидений. Я бы принял его и никогда не проснулся, — сказал он, быстро добавляя заверения, которым она, не задумываясь, поверила.       Я бы принял его и никогда не проснулся.       Мысли и слова, подобные этим, никогда не были мимолётными. Он составил план, сдался, опустил руки. Было ли хоть одно мгновение, когда он менял своё решение? И считал, что борьба за себя того стоит?       — Как многое из того, что ты сказал, было ложью? — её шёпот был заглушён шёлковой тканью его рубашки, но он всё равно услышал её. — В тот день, когда ты принял Веритасерум. Хоть что-то из того, что ты сказал, было правдой?       — Я не…       Гермиона прервала его, прежде чем он смог снова соврать. Она решительно положила руку на его грудь и оттолкнула, чтобы встретиться с ним взглядом. Чувство вины в его глазах было тем подтверждением, в котором она нуждалась.       — Ты окклюмент, Драко. Веритасерум почти не действует на тебя.       Его болезненная гримаса пустила ещё одну трещину по её сердцу. Но что это меняло, если от него и так почти ничего не осталось.       — Я был честен с тобой, — она видела, как он боролся с собой. — По большей части. За исключением…       — За исключением того момента, когда ты сказал, что твой план был лишь мимолётной мыслью, верно? — вздохнула Гермиона, и его плечи опустились.       — Да, — прошептал он, крепко зажмурившись. — Но ты должна понять, Гермиона. В моей жизни не было ничего, ради чего стоило бы жить. Ничего, кроме кошмаров о войне, частью которой я по глупости хотел стать, и воспоминаний о жизни, которую я уже потерял. Моя свобода — это всё, что у меня осталось, и если бы Министерство попыталось отнять её…       — А как же твои родители? А Тео? — Тео с его сияющими глазами и восхищением, с которым он смотрел на Драко.       — Им было бы легче, если бы меня не стало, чем осознание того, что я сижу в камере, навсегда вне их досягаемости. По крайней мере, со временем они стали бы счастливее. — Он был уверен в своих словах. У Гермионы перехватило дыхание.       Неужели он был настолько слеп к любви, которая окружала его? К нежности в глазах Нарциссы, когда она смотрела на него? К гордости во взгляде Люциуса? К энергичной, искренней улыбке на лице Тео?       — Ты по-прежнему так думаешь? — потребовалась вся гриффиндорская храбрость, чтобы задать этот вопрос. И секунды, которые потребовались ему, чтобы ответить, показались вечностью.       — Нет, — покачал головой Драко. — Как я могу, если чувствую, словно живу для того, чтобы любить тебя?       Её сердце болезненно сжалось.       — Я так сильно хочу верить тебе.       Между ними повисла тишина. Тяжёлая, гнетущая, та, которую невозможно игнорировать.       Но она не знала, как прервать её или что сказать. Слова покинули её.       — Ты уже сталкивалась с магией разума, когда накладывала Обливиэйт на своих родителей, — медленно произнёс её муж. — Я мог бы… научить тебя. По крайней мере, основам. Чтобы я смог открыть тебе свой разум и позволить увидеть всё своими глазами. Покажу тебе свои чувства, а не расскажу о них.       Что он предлагал? Магия разума… он не мог иметь в виду…       — Драко, я ужасна в магии разума. Гарри объяснял мне концепцию окклюменции, и я месяцами пыталась постичь её, читая всё, что могла предложить библиотека Хогвартса. Но безрезультатно, — покачала головой Гермиона. — Я не позволю тебе учить меня легилименции, чтобы я разрушила твой разум в поисках того, что я даже не знаю, как найти.       — Я отказываюсь в это верить. Окклюменция требует структурированного и сильного разума, которым ты обладаешь. Попроси маму научить тебя. Все Блэки обучаются окклюменции в раннем возрасте, она объяснит лучше Поттера. — Это была такая мелочь, сказанная без колебаний, и всё же его непоколебимая уверенность в ней была трогательной. — Но ты права, невозможно обучиться легилименции за один день. Интересно, если… — Драко оглянулся на Поместье. — Аппарируй в кабинет отца. Я хочу спросить у него разрешения, но сомневаюсь, что он откажет. Я вернусь к тебе через минуту.       — А как же Гарри? — Паника, резкая и жгучая, прорвалась сквозь боль и неуверенность, затмившие её сердце. Даже если она сомневалась в своём муже, даже если она была не уверена во всём, мысль о том, что она может потерять его, была ужасающей.       — Не волнуйся, у нас есть время до завтрашнего утра, — заверил её муж, словно это не было лишь краткой отсрочкой. — Я думаю, он надеялся поговорить с тобой перед уходом.       Поговорить. Он хотел поговорить.       Гермиона подавила приступ разъярённого смеха. Сейчас она сомневалась, что когда-нибудь захочет снова увидеть Гарри, не говоря уже о том, чтобы заговорить с ним. Если она откроет рот в его присутствии, то не сможет гарантировать, что с её губ сорвётся что-то, кроме проклятий.       Нет, она не будет говорить с Гарри. Только не тогда, когда ей было больно и она чувствовала себя потерянной, как он сейчас. Только тогда, когда в её жизни будет хотя бы что-то постоянное и что-то или кто-то, за кого она могла бы держаться.       И она отчаянно надеялась, что, что бы Драко ни задумал, это поможет.       — Я не хочу с ним разговаривать. — Её слова заставили его недовольно нахмуриться.       — Я думаю, тебе следует, — его голос был спокойным и уверенным, но в нём не было настойчивости. Он примет её решение, если она его повторит.       Поджав губы, Гермиона обдумывала его слова. Она не хотела разговаривать с Гарри, но предполагала, что завтра утром желания будет ещё меньше.       Сейчас, по крайней мере…       Она коротко кивнула мужу, и он с облегчением выдохнул.       — Я отправлю его к тебе и буду ждать в кабинете, — Драко наклонился вперёд, словно собираясь поцеловать её, но в последний момент остановился и отстранился. И как бы сильно сердце Гермионы ни жаждало этого жеста любви и утешения, её мозг был благодарен за дистанцию, позволяющую хоть немного прояснить мысли.       — Хорошо, — тихо сказала она, и он с треском аппарировал прочь.       Гермиона дала себе несколько секунд, чтобы сделать пару глубоких вздохов и попытаться успокоить бурлящие в животе эмоции, надеясь, что это облегчит разговор с Гарри, но всё было тщетно.       Именно поэтому она напряглась, когда широкие двери, ведущие на террасу, распахнулись с едва слышным скрипом.       ‘Нужно попросить эльфов смазать их’, — рассеянно подумала Гермиона и сразу же нахмурилась. С каких это пор она перестала думать о том, чтобы выполнять подобные мелочи самостоятельно и начала полагаться на эльфов? Всегда просила и никогда не приказывала, как это было принято в поместье Малфоев, но всё же. Когда она перестала быть Гермионой Грейнджер и стала Гермионой Малфой? Это случилось ещё до свадьбы, хотя она никогда, ни на секунду, не забывала о своих целях улучшить положение нуждающихся существ.       Не только её внешность изменилась, когда были отполированы оставшиеся шероховатости. Но и её характер. Возможно, из-за того, что её окружали те, кто разделял её более хитрые черты. Уже не в первый раз Гермиона задалась вопросом, что бы произошло, если бы её распределили на Слизерин, если бы не было всех этих проблем со статусом её крови.       — Гермиона, — начал Гарри, и она обернулась, её сердце сжалось при виде друга. Её лучшего друга. Который смотрел на неё широко раскрытыми, умоляющими глазами, с чувством вины, запечатлённом на его столь знакомом лице.       — Ты не будешь говорить, Гарри. Только отвечать на мои вопросы, — быстро прервала его Гермиона, прежде чем он смог начать умолять и пытаться оправдать то, чему нет оправдания.       Он открыл рот, словно собираясь возразить, но передумал и снова закрыл его, молча кивнув.       Скрестив руки на груди, чтобы не совершить какую-нибудь глупость — например, не потянуться к палочке, — Гермиона долго смотрела ему в глаза. Когда она наконец заговорила, Гарри вздрогнул, хотя её голос был мягким и негромким.       — Почему, Гарри? Почему ты не сказал мне?       Если бы он сказал, она бы сделала всё, чтобы помешать Драко вернуться в Британию. Она бы просила и умоляла, и в конце концов привязала бы его к трижды проклятому столбику кровати и бросила бы портключ в волны, чтобы море поглотило его.       — Я хотел, правда, — его слова звучали так искренне, но после того, как её обманули те, кому она доверяла, она не могла найти в себе сил принять всё, что он сказал, за правду. — Но я думаю, Кингсли подозревал, что я могу попытаться связаться с тобой. Не знаю, ожидал ли он, что я замечу их, но за Площадью Гриммо, Джинни и мной наблюдали авроры. Они бы заметили, если бы я послал тебе сову, патронус, или что-либо ещё. И Кингсли бы…       — Самое большое, Гарри — дал бы тебе по рукам, — прошипела она. — Он бы сделал тебе выговор и простил, потому что ты последний член Золотого трио, который до сих пор работает в Министерстве, и он не стал бы рисковать потерей ещё и тебя.       — И он отстранил бы меня от дела. А сейчас я могу попытаться помочь.       — Помочь в деле, которого вообще не существовало бы, — она не собиралась повышать голос, но эмоции, которые кипели в ней, выплёскивались наружу. — Мы бы сидели в стороне, оставались во Франции, пока решался бы вопрос с лоялистами, и заставили бы Кингсли выбрать другой путь. Тот, который был бы эффективен.       — Он мог попытаться экстрадировать Малфоя, — не отступал Гарри. О, этот глупый-преглупый мальчик.       — Попытаться, Гарри. И я сомневаюсь, что ему бы это удалось. Тибо Мажуа был признан одним из самых популярных иностранных политиков, когда слухи о наших отношениях доминировали в разделе светской хроники. Кингсли, возможно, достаточно глуп, чтобы думать, что его отчуждение от меня не скажется на общественном мнении, но, к счастью, у Франции способный глава государства, который не был бы столь недальновиден.       Глаза Гарри расширились, словно он даже не задумывался о политических и социальных последствиях, и его голова опустилась.       По его позе и выражению лица было ясно, что он знает, что она права, и что его переполняет сожаление.       Гермиона заговорила прежде, чем ему пришло в голову снова совершить глупость и попытаться извиниться.       — Я достаточно хорошо знаю Драко, чтобы понимать, что он больше не покинет Британию. — Он не сделает этого, но это не помешает ей пытаться переубедить его. — И он знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы Министерство не осудило его. Если ты хочешь иметь хоть малейший шанс на то, что я когда-нибудь прощу тебя, ты прямо сейчас поклянёшься, что сделаешь всё, о чём я попрошу тебя. Чего бы это ни стоило.       — Всё, что угодно, — он едва дал ей договорить. — Всё, что угодно, Гермиона. И не потому, что я хочу, чтобы ты простила меня. Даже если бы я никак не участвовал в этом, я бы сделал всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе, так же, как ты много раз помогала мне.       Она прикусила внутреннюю сторону щеки, когда нахлынули воспоминания о прошлом. Было время, когда они безоговорочно доверяли друг другу. И после того, как они вместе прятались в лесу Дин, только вдвоём, Гермиона была убеждена, что до конца их жизней Гарри будет тем человеком, которому она будет доверять больше всего. Она была готова пойти за ним, когда он отправился противостоять Волдеморту во время Битвы за Хогвартс, зная, что это приведёт к её смерти.       Как далеко он готов зайти ради неё?       Она полагала, что скоро узнает, когда составит план, который достаточно хорошо покажет Кингсли, что он пожалеет, если когда-нибудь поднимет руку на того, кто важен для неё. Будь то её муж или знакомый из далёкого прошлого.       Гермиона кивнула, её ногти впились в обнажённую кожу рук. Как она могла испытывать потребность обнять его после всего случившегося? Глупое, глупое сердце.       — Бибс, — тихо произнесла она, и прошла всего секунда, прежде чем эльф появился из ниоткуда, глядя на неё своими большими глазами.       — Юная леди Малфой звала Бибса, — поприветствовал он, и Гермиона почти улыбнулась, услышав это обращение. Ей не особенно нравилась часть про ‘Леди’, но Бибс был одним из тех, кто согласился на свободу, и понадобилось несколько недель, чтобы термины ‘хозяин’ и ‘хозяйка’ полностью исчезли из его словаря, и он больше не кланялся. Это вызвало у неё облегчение, и она желала того же и другим эльфам.       — Пожалуйста, проводи Гарри обратно в каминную гостиную, если ты не занят.       — Бибс сделает это немедленно, — радостно согласился эльф, проходя мимо Гарри к дверям, но её друг заколебался.       — Если я могу ещё что-нибудь… я имею в виду… — он нервно одёрнул рукава. — Джинни предложила зайти сегодня или завтра, если ты захочешь с кем-нибудь поговорить.       Джинни.       Внезапно грудь Гермионы болезненно сжалась.       — Нет, думаю, я бы предпочла, чтобы между нами была некоторая дистанция, Гарри. И это касается Джинни, Рона и всех остальных. — Это было несправедливо, она знала. Но никто не был справедлив к ней, так почему она должна?       Кроме того, никто из них не знал об истинных обстоятельствах их с Драко брака, и у Гермионы не было ни малейшего желания разыгрывать спектакль. Не тогда, когда ей всё равно придётся лгать сквозь зубы, когда у неё спросят о её состоянии.       ‘Всё хорошо’. Потому что у неё всегда всё хорошо. Без исключений.       Она была надёжной опорой, в то время как Рон был вспыльчив и взрывоопасен, а Гарри — импульсивен и мог быть склонен к гневу — хотя это почти сошло на нет после того, как исчезло напряжение, связанное с Волдемортом и войной. Или, по крайней мере, так казалось.       В кругу друзей она сдерживала вспышки гнева, изо всех сил старалась сохранить самообладание и натягивала улыбку, от которой болели щёки, чтобы не пришлось признаваться в том, что скрывалось за ней. Ложь о состоянии родителей привела к тому, что она держала друзей на расстоянии вытянутой руки, а сами они ничего не поняли.       Это было утомительно, и внезапно она почувствовала, что у неё не осталось необходимых сил, чтобы сохранять эту дистанцию.       Но была и другая часть — та незрелая, мелочная часть, от которой она не могла избавиться, которая хотела вычеркнуть из своей жизни всё и всех, связанных с Гарри. Она понимала, что это из-за множества эмоций, нахлынувших на неё, но ей нужно было время, чтобы эти эмоции утихли.       — Я понимаю, — горло Гарри дрогнуло, и он кивнул, прежде чем последовать за Бибсом обратно в дом.       Гермиона не наблюдала, как он уходит, вместо этого аппарировала в кабинет Люциуса. Она машинально положила руку на живот в надежде подавить тошноту, которая была вызвана не только аппарацией.       Это была та же тошнота, которую она испытывала несколько недель назад, когда подписывала договор, связывающий её с Драко, за этим самым внушительным столом. Страх, неуверенность, паника.       И всё же этот когда-то странный, гнетущий кабинет теперь казался знакомым. Она провела здесь долгие часы, поскольку Люциус потакал её любви к книгам и предоставил ей доступ к редким томам, которые хранились на тёмных, плотно заставленных полках. К книгам, которые были важны для него. Были личными. Настолько личными, что он не хранил их в фамильной библиотеке.       Возможность прочесть их была привилегией, даже если она и была членом семьи.       Как этот дом, столь непохожий на всё, что она когда-либо представляла, так быстро стал для неё родным? Как люди, которых, как она думала, она со временем научится терпеть и которые будут терпеть её, казалось, во мгновение стали её семьёй?       И как возможно, что она потеряла единственного человека, которого полюбила, несмотря ни на что, именно тогда, когда поняла, что её чувства не были напрасны или нежеланны?       Она сражалась и выиграла войну, будучи почти ребёнком, который считал себя гораздо взрослее, чем был на самом деле, и искал покоя с того момента, как Гарри, рыдая, сообщил, что Волдеморт вернулся, прижимая к себе безжизненное тело Седрика Диггори. И как раз когда она подумала, что, возможно, наконец-то нашла место и человека, которые подарили бы ей этот покой, всё это собирались у неё отнять.       Воспоминания нахлынули на неё, воспоминания, которые она годами прятала в самых отдалённых уголках своего сознания и к которым не желала возвращаться ещё много лет.       Но они разлетелись, словно стая испуганных птиц, когда в пустом кабинете раздался ещё один резкий треск. Несколько бумаг с тяжёлого письменного стола слетели на пол, но ни она, ни Драко не обратили на это особого внимания.       Несмотря на осторожность и нерешительность, которые она испытывала по отношению к нему, сердце Гермионы дрогнуло при виде того, как он небрежно прислонился к столу, закатав рукава и расстегнув верхние пуговицы рубашки. Он был потрясающе красив, несмотря на страдальческое выражение его лица.       И она так сильно любила его.       — Без легилименции нам придётся полагаться на другие методы, — объяснил он, его голос был осторожным и тихим. — Но это должно сработать. Хотя это может повлечь за собой трудности иного рода, — он бесцеремонно подошёл к небольшому антикварному шкафчику, который, несмотря на всю свою изящную резьбу, ничем не выделялся на фоне остальной, не менее роскошной мебели.       Он выглядел так, словно внутри него должна была храниться коллекция дорогого шотландского виски, но когда Драко открыл центральную дверцу и сунул руку внутрь, то вместо высокого круглого графина достал маленький серебряный диск.       Гермиона поняла, что он держит в руках, только когда он положил предмет на крышку шкафа, и тут же резко втянула воздух. Возможно, не стоило удивляться тому, что у Люциуса был Омут памяти, но, несмотря на то, что все её друзья шутили о том, чтобы обзавестись таковым, чтобы заново пережить неудачи друг друга, никто из них никогда бы всерьёз не сделал этого.       Несмотря на всю их полезность, Омуты памяти не были игрушкой и — в зависимости от цели их использования — были испытанием на стойкость. Снова и снова сталкиваться с собственными оплошностями, замечать ошибки, допущенные в прошлом, может принести больше вреда, чем пользы.       Но Гермиона решила, что это подходит Люциусу, поскольку он был из тех людей, кто зацикливается на своих ошибках и размышляет о них до тех пор, пока не убедится, что больше никогда не повторит их.       И всё же Омут сразу привлёк её, и она присоединилась к Драко со смесью страха и предвкушения. Гарри описывал, как он работает и каково это — наблюдать за жизнью другого человека его глазами, но это был один из тех опытов, описание которых не приносило особого понимания, и истинное понимание было возможно только после того, как ты сам испытал это на себе.       Гермиона не удивилась, обнаружив, что в нём уже витают воспоминания. Серебристые нити, которые двигались по кругу, словно были подхвачены течением, танцуя друг вокруг друга, иногда сливаясь воедино, прежде чем вновь разделиться. Из Омута доносился шёпот множества голосов, но он был слишком тихим, чтобы она могла разобрать слова.       Когда кончик палочки Драко коснулся поверхности, нити сдвинулись в сторону, словно растаяв, освобождая место в центре.       — Чтобы ты случайно не попала в мамины воспоминания, — объяснил он, и Гермиона нахмурилась.       — Я думала, это Омут Люциуса? — удивлённо спросила она, и Драко кивнул.       — Да, но это те воспоминания, которые она просила его стереть из её памяти, — внезапно в его голосе появилась хрипотца. — Воспоминания, с которыми она не может жить. Так что ты можешь понять, почему я не хочу, чтобы ты их увидела.       От его слов серебристые нити потеряли часть своей красоты.       Если такая сильная ведьма, как Нарцисса, попросила удалить эти воспоминания, Гермиона даже представить не могла, какие ужасы могут в них содержаться. Объясняют ли они её неспособность видеть фестралов? Может, дело вовсе не в её окклюменции? Знала ли об этом сама Нарцисса?       — Да, я понимаю, — лёгкая дрожь пробежала по её спине при одной только мысли о том, что она случайно попадёт не в то воспоминание. Она видела достаточно ужасов за время войны, и ей не требовалось бóльшее.       Драко кивнул и поднёс кончик палочки к виску.       — Я скопирую для тебя несколько воспоминаний. Манипуляция воспоминаниями обычно очень заметна, хотя отец обладает талантом изменять их так, что они начинают казаться реальными.       Гарри описывал изменённые воспоминания Слизнорта. Они были смазаны, голоса сливались воедино, и речь была так невнятна, что она почти становилась неразборчивой, а также то, что обычные эмоции заметно отсутствовали. Голосами и образами манипулировать возможно, но чувствами того, кто обладал этими воспоминаниями — нет.       Если только ты не столь искусен, как Люциус, предположила она.       Серебряная нить выскользнула из его виска, и кончик его палочки засиял серебром. Он медленно опустил её на спокойную поверхность, и Гермиона наблюдала, как они растворяются, словно в воде, и закружились в невидимом потоке.       — Ими не манипулировали? — тихо спросила она, и Драко покачал головой.       — Нет. Даже если бы я мог или попросил отца, эти воспоминания охватывают годы моей жизни. Изменение момента занимает часы, изменение лет — недели, если не месяцы, — его голос звучал торжественно и слегка отчаянно, будто он умолял её поверить. — Если хочешь, после этого мы можем пойти в библиотеку, и ты сможешь почитать об этом.       — Всё в порядке. — Возможно, глупо доверять ему, но если он говорит правду, она не хотела провести их последний день вместе, листая книги, которые только подтвердили бы, что он прав, и она зря потратила время.       Гермиона опустила взгляд на Омут памяти, прикусив нижнюю губу. В последний раз взглянув на Драко, она опустила лицо в Омут. Что-то прохладное, похожее на воду, коснулось её кожи, и мир вокруг неё исчез.

___________________________

      Она снова была в Хогвартсе. Гладкие каменные стены, высокие арочные потолки, винтовая лестница, ведущая наверх, мерцающие факелы на стенах. Стоя на верхней площадке лестницы, она слышала шум множества приближающихся шагов и голоса детей, эхом отражающиеся от стен.              И вот из-за поворота лестницы показалась группа первокурсников, стремившихся вперёд; на их лицах были написаны страх, возбуждение, тревога и счастье. Их форма была пустой, ещё без гербов факультетов, а прямо впереди был маленький мальчик в слишком больших очках и с чёрными взъерошенными волосами, которые резко контрастировали с его слишком бледной кожей.       Гермиона ожидала, что её охватит приступ ностальгии, но ничего не последовало. Она подняла руку к груди, задумчиво потирая.       Сердце бешено колотилось, а колени слегка подрагивали. Почти то же, что она чувствовала много лет назад. Но эмоции не принадлежали ей.       Неужели? Она чувствует то, что чувствовал Драко? Действительно ли мир, который она видит сейчас, не был таким, каким его видела она? Это бы объяснило, почему Хогвартс не сиял так, как сиял в её воспоминаниях. Он казался менее особенным, словно она привыкла к величественным зданиям и воздуху, наполненному магией.       Её взгляд скользил по толпе детей, пока она не заметила голову с ярко-светлыми волосами. Круглое и в то же время заострённое лицо юного Драко Малфоя было бесстрастным, хотя он не мог скрыть своих широко раскрытых глаз.       Он повернул голову, осматриваясь, и внезапно её сердце пропустило удар, а щёки вдруг вспыхнули. На его щеках появился лёгкий румянец, и он быстро опустил взгляд на свои ноги, прежде чем снова приподнять голову в сторону.       Проследив за его взглядом, она резко вздохнула, когда поняла, на что он смотрит.       На неё. Вот только выглядела она совсем не так, как помнила. На голове были обычные пышные кудри, но не это поразило её. Всегда ли её глаза были такими большими? Всегда ли карий оттенок был таким тёплым? Всегда ли губы были такими розовыми? Всегда ли благоговейная улыбка озаряла её лицо, как было в этом воспоминании?       Прежде чем она смогла вспомнить, мир исчез в облаках серебристого дыма.       Он кружился и менялся вокруг неё, образуя фигуры, и высокий коридор сменился полками, плотно заставленными книгами. Толпа студентов превратилась во взрослых и детей, столпившихся перед тем, что, по-видимому, было магазином «Фолианты и Свитки». Комнату заполнял голос Златопуста Локонса, и Гермиона должна была почувствовать себя пристыженной при напоминании о том, каким дураком был мужчина, в котором она была заинтересована в юности, но ничего не было.       Только презрение и самодовольство. Её губы скривились в усмешке, прежде чем она смогла сдержаться, и Гермиона раздражённо покачала головой, удивлённая своей реакцией. Но она отвлеклась, когда Гарри протолкался сквозь толпу в сопровождении круглолицего Рона и очаровательной юной Джинни, сжимающей котёл.       Лицо Гарри было перепачкано сажей — свидетельство неудачного перемещения через каминную сеть.       Резкий звук вырывания страницы отвлёк её, и внезапно перед ней возник Драко, немного повзрослевший, но всё такой же остролицый и высокомерный. Он спустился по лестнице, и на его лице отразилась насмешка, которую она всего несколько секунд назад прогнала с собственных губ.       Его голос звучал язвительно, когда он бросал колкости в сторону Гарри, и грудь Гермионы наполнилась отвращением, когда его серебристые глаза метнулись к Рону и Джинни. Слова срывались с его губ, как яд, но возмущение, которое всколыхнулось в Гермионе, было приглушенно. Сдержанно чувствами Драко.       Она вздрогнула, когда словно из её груди появилась трость, и воздух прорезал голос Люциуса Малфоя. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, когда она в последний раз видела и слышала его таким снисходительным, и образ мужчины в воспоминании не соответствовал тому мужчине, в котором она видела отцовскую фигуру.       Удовлетворение и уверенность, смешанные с гордостью, заставили её почувствовать себя окрылённой, что отразилось на лице Драко, который словно расцвёл под косвенным одобрением отца. Но это чувство быстро сменилось стыдом, когда её младшая версия присоединилась к Гарри. Это был стыд, направленный на неё саму, стыд, скрывавший в себе что-то запретное, что шевельнулось в ней, и она нахмурилась, ощутив чувства Драко.       Это сбивало с толку и приводило в ужас.       Взгляд её младшей версии был устремлён на Люциуса, когда она высоко подняла подбородок, отчего в ней вспыхнула гордость, достаточно яркая, чтобы пробиться сквозь эмоции Драко.       Но теперь Гермиона могла наблюдать за Драко, который перестал ухмыляться и украдкой поглядывал на неё, убеждаясь, что отец не замечает этого.       — Вы, должно быть, … Мисс Грейнджер, — Люциус перевёл взгляд на Драко, который слегка кивнул и отвёл взгляд от отца. Ещё больше стыда и страха. Страха чего? Неодобрения отца? Её неодобрения? Она не могла понять. — Да, Драко всё рассказал мне о вас. И о ваших родителях.       Стыд усилился, но сменился чистым страхом, когда он посмотрел на её родителей.       Он был… напуган. Нет, он был в ужасе от них.       И восхищался беспечностью своего отца в их присутствии.       ‘Они опасны. Если маглы узнают о нашем существовании, они поступят так же, как поступали в прошлом, Драко’, — раздавался эхом у неё в голове голос Нарциссы Малфой. — ‘Держись от них подальше, потому что они убьют тебя, когда узнают, кто ты такой’.       Ещё больше серебристого дыма, ещё больше расплывчатых фигур, принимающих новые формы.       Новые эмоции.       Волнение, восторг, нервозность. Внезапно она ощутила тепло в руке, словно к ней прикоснулось что-то обжигающе горячее, но оно не обожгло её. По коже побежали мурашки, и она вздрогнула от приятного ощущения.       Голоса эхом отдавались от высокого потолка вестибюля Хогвартса, ведущего в Большой зал. Ученики толпились, все в мантиях и нарядных одеждах, и по сторонам мелькали алые мундиры учеников Дурмстранга.       Гермиона помнила ту ночь. Как она нервничала так сильно, что почувствовала приступ тошноты и провела несколько часов перед зеркалом, теребя руками своё бледно-голубое платье, думая о том, чтобы вообще отказаться от посещения. Как пряталась за колонной, пытаясь хоть мельком увидеть Виктора, боясь, что он разочаруется.       Но перспектива была совершенно иной. Сейчас она была у подножья лестницы, среди группы учеников и…       — Ты такой забавный, Драко, — хихикнул высокий голос, очень похожий на голос Пэнси Паркинсон. Гермиона повернула голову и увидела его, в окружении группы сокурсников-слизеринцев. Крэбб и Гойл без пар, Теодор Нотт, стоящий чуть в стороне рядом с Дафной Гринграсс, которая выглядела сногсшибательно в своём чёрном платье и нервно поглядывала на него, закусив губу, в полном неведении, что через несколько лет они поженятся. Пэнси Паркинсон была одета в серебряное платье, а на её голове была маленькая корона.       Сердце Гермионы чуть не выпрыгнуло из груди, и ей захотелось расправить плечи. Было легко понять почему.       Хотя четырнадцатилетний Драко пытался скрыть своё самолюбование от восхищения девочки, он выглядел гордым в своём дорогом праздничном наряде и явно чувствовал себя гораздо взрослее, чем был на самом деле.       И, несмотря на то, что большинство её эмоций принадлежало ему, Гермиона всё равно почувствовала, как в ней вспыхивает нежность. Он начал становиться самим собой, постепенно становясь похожим на мужчину, которого она полюбит больше, чем когда-либо думала возможно полюбить кого-то. Было совершенно несправедливо, что он так привлекателен, в то время как другие вступали в пору неуклюжего подросткового возраста — как, например, Рон и Гарри с неудачными причёсками и ещё более неудачным нарядом Рона.       Но надменная улыбка исчезла с лица Драко, и его ранее ухмыляющиеся губы приоткрылись от удивления. У Гермионы возникло лёгкое подозрение, на что он мог смотреть, потому что она помнила ту ночь так, словно она была только вчера, но всё равно была удивлена, когда, обернувшись, увидела красивую молодую девушку, спускающуюся по лестнице.       Это была не та Гермиона, которую она видела в зеркале.       Она сияла. Её волосы блестели в свете факелов, глаза, казалось, сверкали, губы были розовыми и полными, от чего по её щекам разлилось тепло, кожа была кремовой и излучала свет, который обрамлял её и следовал за ней по пятам. Словно она купалась в солнечном свете, нет, словно она была самим солнцем, покинувшим своё место на небе и украсившим Хогвартс своим присутствием на одну ночь.       Слова ‘прекрасна’ не было достаточно, чтобы описать её.       Сердце Гермионы бешено колотилось в груди, и внутри неё боролась запутанная смесь эмоций. Гнев, отвращение и обида. Но также нервозность и что-то, что немного напоминало ей влюблённость.       — Дрейк, — Гермиона неохотно оторвала взгляд от своей юной версии и сосредоточилась на Пэнси Паркинсон, которая с нетерпением и раздражением дёргала Драко за руку и выглядела так, словно не в первый раз обращалась к нему.       Теперь она казалась невзрачной. Прежде сверкающее платье было тусклым, глаза утратили свой блеск, а губы стали слишком красными. Её волосы были неправильного оттенка, слишком аккуратными, не… кудрявыми?       ‘Почему именно она?’ — промелькнула в её голове мысль Драко, но она так и не получила ответа, поскольку всё вокруг вновь обратилось в дым.       Четвертый курс… Значит…       Гермиона собралась с силами. Она пыталась отогнать воспоминания о войне, чтобы сохранить рассудок и справиться с бессонницей, которая мучила её до того, как она начала засыпать в объятиях Драко. Её собственный опыт войны был ужасающим, но каким он был у Драко, который жил под одной крышей с Волдемортом?       Которому было приказано убить, и который стал свидетелем резни и убийств, и всего остального, что не давало ему спать по ночам и было причиной тёмных кругов под его глазами.       Её дыхание участилось, сердце забилось быстрее, и внезапно горло сдавило так сильно, что она не смогла сглотнуть.       Она попыталась подготовиться к крикам агонии, красным глазам и змееподобному лицу. Может, даже к воспоминанию о себе в той проклятой гостиной, где над ней возвышалась Беллатриса.       Но когда серебристый дым принял новую форму, она оказалась не в Поместье, ставшем её домом. И не в Хогвартсе.       Длинные, выложенные плиткой коридоры, занятые волшебники и ведьмы, снующие с папками и портфелями, бумажные самолетики, проносящиеся над её головой.       Министерство.       Но цвета были иными. Серая дымка не исчезла, превращая всё вокруг в картину, состоящую из разных оттенков серого. Было холодно и в то же время нет, шум был приглушён, в разуме пусто, а чувства подавлены.       Гермиона ничего не чувствовала, не слышала, не думала. Её движения были механическими, тело — просто функционировало. Её сердце билось в спокойном, замедленном ритме, дыхание было почти размеренным и механическим, а голова была тяжёлой, словно свинец, когда она хотела повернуться, словно её тело боролось за то, чтобы удержать её в спокойном состоянии существования, которое приглушало всё.       Вот он, Драко. Её Драко.       Мужчина, которого она встретила в лифте Министерства, за которого вышла замуж. И всё же это был не он.       Его лицо ничего не выражало, он смотрел прямо перед собой, взгляд был жёстким, поза — напряжённой.       Лифт зазвенел, подъезжая, но он не пошевелился. И лишь когда Гермиона убедилась, что он останется приклеен на месте и лифт снова уедет, он шагнул вперёд. Ровные, механические шаги, почти как у солдата. Его рука поднялась, длинный палец нажал на кнопку первого этажа. Атриум.       Двери с лязгом начали закрываться, и она быстро последовала за ним, пока не оказалась в стороне.       Хотя обычно лифт резко поворачивал и внезапно останавливался, сейчас она едва замечала его движение. Она была словно камень, её ноги приросли к земле, она не двигалась, и её ничто не волновало. В конце концов, какое это имело значение? Что вообще имеет значение в мире, который потерял всякий смысл?       Раздался резкий звон, и двери снова открылись, и в лифт вошла фигура, сжимающая папку в руках.       Гермиона инстинктивно отодвинулась в сторону, проскальзывая на свободное пространство перед Драко, хотя и была неосязаемой. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять — в лифт вошла она. Только у неё не было лица, точнее, её было невозможно узнать. Там, где должны были быть её глаза, нос и губы, виднелись лишь неясные очертания. Только кудри намекали на её личность.       Лифт снова начал движение, и внезапный рывок заставил её безликую версию пошатнуться и задеть Драко. Вспышка тепла прорвалась сквозь сковавшее её холодное оцепенение.       Голова Драко повернулась, и он посмотрел вниз на женщину, которая ещё была Гермионой Грейнджер, Главой Отдела по Сохранению Вымирающих Видов, и в тот момент расправляла свою юбку. Она всегда была такой короткой и облегающей?       — Извините, — её голос без труда пробился сквозь пелену, которая приглушала звуки вокруг неё. Он был тёплым, ровным и лёгким, но в то же время мягким и воздушным, как серебряный колокольчик на ветру. Приятный. Успокаивающий.       Когда Гермиона посмотрела на своё лицо, которое всего несколько секунд назад было размыто, то заметила, как оно начало меняться. Оно приняло форму, которую она каждый день видела в зеркале, и в то же время отличалось. Как и в первом воспоминании, оно было намного красивее, чем она привыкла видеть.       Она была так очарована тем одновременно сходством и различием, что не заметила, как два ярких пятна света сменили приглушённый серый, к которому она так привыкла. Тёплый оттенок янтарно-коричневого, цвет её глаз.       Цвет словно начал распространяться: её ресницы стали чёрными, кожа потеплела, лёгкий оттенок розового придал сияния её губам и щекам, а затем золотисто-каштановые волны обрамили её лицо, спадая на плечи. Блеск простого — и искусственного — жемчужного ожерелья, которое было на ней в тот день и сочеталось с серьгами, ослепительная белизна её облегающей блузки и чёрная юбка, её бёдра и, наконец, туфли.       Цвет продолжал распространяться.       Зелёная плитка Министерства и золотые факелы, которые отражались в золотых прутьях лифта. Она уже не сияла так, как раньше, но и не была серой и приглушённой. Пелена, окружавшая её, растаяла, а сердце утратило свой ровный, отстранённый ритм. Оно пропустило один удар, другой, а затем подпрыгнуло в её груди.       Что-то дрогнуло внутри неё.       Ой.       Мир исчез и вновь преобразился, бесконечные зелёные коридоры сменились такими же бесконечными холлами. Свет лился через большие окна, обрамлённые зелёными шторами, которые гармонировали с тяжёлым ковром. С тёмных стен смотрели портреты.       Дом.       Это был их дом, коридор, ведущий в его кабинет, выходящий на террасу в задней части дома.       За её спиной послышались приглушённые шаги, и, обернувшись, Гермиона увидела Драко. Он держал в руках маленький чёрный журнал и перо и был облачён в мантию зельевара. Выражение его лица было задумчивым, с оттенком разочарования. Она знала этот взгляд: он пытался что-то сделать с зельем и зашёл в тупик. Обычно на этом этапе он перелистывал все книги, которые попадались ему в руки, бормоча себе под нос об ингредиентах, ненадёжных поставщиках и ещё более ненадёжных инструкциях.       Морщинка между его бровями была такой манящей, что ей захотелось протянуть руку и нежно разгладить её пальцами. Или запечатлеть на ней поцелуй, чтобы она исчезла.       Он прошёл мимо неё, даже не обернувшись, не обращая внимания на её присутствие, но через несколько секунд он замер. Рука с журналом опустилась, и он уставился в окно. Что бы он ни увидел, это захватило его внимание, и Гермиона заинтересовалась.       Она подошла к нему и заглянула через его плечо, чтобы увидеть, что бы там ни было.       Но там ничего не было: только сады и терраса, пруды и старые деревья, розовые кусты и цветочные клумбы, и она.       Она сидела в тени дерева в одном из своих белых сарафанов. Подол немного задрался, открывая её бледные ноги, а один из рукавов соскользнул с плеча, слегка обнажив верх груди, но она не пыталась поправить что-либо из этого, слишком поглощённая книгой, которую сжимала в руках.       Её босые ступни покачнулись, когда она нетерпеливо перевернула страницу; в её глазах была заметна жажда продолжения истории, а выражение лица было наполнено любопытством.       Драко, стоявший рядом с ней, издал тихий звук, и журнал с глухим стуком упал на пол. Он, казалось, ничего не заметил, вместо этого сделав ещё один шаг к окну и прижав руки к груди.       Раздулось ли его сердце так же сильно, как её? Билось ли оно так же отчаянно о его рёбра? Ощущал ли он то же всепоглощающее чувство любви, от которого у неё кружилась голова?       Нежность его взгляда намекала на то, что всё, что она чувствовала, было не её эмоциями, а его.       Было легко дать им название, потому что всякий раз, когда она смотрела на него, она чувствовала то же самое: любовь.       В тот момент, когда осознание поразило её, она вновь оказалась окружена серебром.       Её тело стало невесомым, и что-то потянуло её назад, вырывая из потока воспоминаний. Её разум сопротивлялся, пытаясь ухватиться за то, что, как она предполагала, было реальностью.       Перед её глазами промелькнуло воспоминание, и в нос ударил удушающий запах меди. Незнакомая спальня, простыни в красных пятнах, красивая ведьма с окровавленными руками и бёдрами, прикрытыми столь же окровавленной ночной рубашкой.       — Пожалуйста, Люциус, — умоляла она, её голос был хриплым и полным отчаяния. — Пожалуйста, забери это.       Боль разорвала сердце Гермионы надвое, она была так сильна, что Гермиона боялась, что никогда не сможет от неё избавиться.       — Нарцисса. — Только теперь она заметила мужчину, стоявшего на коленях рядом с кроватью и обхватившего широкой ладонью бледное лицо ведьмы. Он был моложе, его волосы были немного короче, а фигура не такой массивной. — Я…       — Ты должен. Я не могу жить с этим, не могу. Только не снова, — рыдала Нарцисса. — Пожалуйста, забери это. Заставь меня поверить, что я так решила. Что мы не пытались снова после Драко, что я не потеряла эту часть себя, что им не пришлось удалять всё, чтобы спасти меня. Мою дочь, мою прекрасную маленькую девочку и… Я не могу жить с этим. Я не могу, я не могу, я не могу… — Слова были лихорадочными, срывались с её языка снова и снова, пока у неё не пропал голос, и только губы продолжали беззвучно шевелиться. По её измученному лицу текли слёзы.       Боль и беспомощность отразились на лице Люциуса, и он колебался лишь мгновение, прежде чем прикоснуться поцелуем к её губам.       — Посмотри на меня, Нарцисса, — его голос был нежным, и когда она открыла глаза, он прошептал неизвестное заклинание.       Нарцисса перестала двигаться, перестала пытаться говорить и, казалось, застыла на несколько бесконечных секунд. Затем она медленно моргнула, прежде чем её глаза закрылись. Тело оставалось напряжённым, но когда Люциус прикоснулся кончиком палочки к её виску и вывел серебряную нить, она словно осела в матрас.       Из её груди вырвался долгий, глубокий вздох, и её потрескавшиеся губы растянулись в умиротворённой улыбке.       — Прости меня, любовь моя.       Гермиона была вырвана из воспоминаний резким вздохом. Она отшатнулась, когда её колени подогнулись, но она оказалась поймана сильными руками.       Дезориентированная, она уставилась в потолок и попыталась отдышаться. Но это казалось невозможным — её душа всё ещё была разорвана надвое, а сердце переполняла боль, которая не принадлежала ей, но которую она никогда не сможет забыть. Точно так же, как никогда не сможет забыть боль от Круциатуса, от того, как наблюдала, как её лучший друг идёт навстречу своей смерти, и не могла ничего сделать, или от того, что она забрала воспоминания своих родителей и год спустя поняла, что сделала это слишком хорошо.       Что-то горячее стекало по её щекам, и только тогда Гермиона поняла, что плачет.       — Любимая? — перед ней появился Драко, и он выглядел так обеспокоенно. И так искренне.       — Ты любишь меня, — осознание этого вытеснило боль, которая не принадлежала ей.       Медленная улыбка расплылась по его лицу, и его окружило то же сияние, которое он видел всякий раз, когда смотрел на неё.       — Да. Больше всего на свете.       Это правда. Несмотря на всё, что он скрывал от неё, это правда.       — Ох, — слёзы, которые она проливала из-за Нарциссы, сменились новыми, и хотя Драко попытался вытереть их большим пальцем, их было слишком много. Из её горла вырвался всхлип, и она закрыла глаза от осознания того, что могла получить то, о чём мечтала, и как думала от чего отказывается, подписывая контракт.       Гермиона едва заметила, как он поменял её позу, пока не оказалась на его коленях, прижавшись к его груди, уткнувшись лицом в воротник его рубашки и крепко обняв его.       Он любит её, но было нечто большее. В том дёрнувшемся лифте она прорвалась сквозь стены окклюменции, которые он воздвиг, чтобы отгородиться от мира, лишь одним взглядом. Одного взгляда было достаточно, чтобы перевернуть весь его мир.       Он влюбился в неё, сильно, быстро и бесповоротно, хотя и пытался бороться с этим, убеждённый, что недостоин её.       Теперь она понимала его и его чувства, возможно, даже лучше, чем собственные, потому что он позволил ей заглянуть в свою душу. В уродливое и прекрасное, в ненависть, страх и переменчивость всего этого. В борьбу, что сопровождала его с тех пор, как он впервые увидел её в одиннадцать лет.       — Прости, что сомневалась в тебе, — её голос был хриплым, но он покачал головой, прежде чем она закончила говорить.       — Не стоит. Прости, что солгал тебе, когда принял Веритасерум. И за то, что скрыл это от тебя, — его губы коснулись её волос в поцелуе. — Но я обещаю, что проведу остаток своей жизни, пытаясь загладить свою вину перед тобой, если у меня будет шанс.       Если у него будет шанс.       Если они найдут способ помешать Кингсли осуществить его безумный план.       Кингсли.       И его нежелание открыто решать проблему лоялистов.       У Гермионы внутри всё сжалось.       Она предупреждала его. Она сказала ему держать руки подальше от её мужа, что это станет концом его политической карьеры. Он не воспринял её всерьёз.       А Гермиона до смерти устала от того, что люди не воспринимают её всерьёз.       — Я уничтожу его, — тихо поклялась она, уткнувшись в плечо Драко.       — Я в этом не сомневаюсь, — с улыбкой в голосе согласился он. — Но, возможно, ты сможешь заняться планированием его устранения завтра. Наши юристы уже работают над поиском лазейки или разработкой хорошей стратегии защиты, и сейчас мы мало что можем сделать. Публика любит нашу историю. И существует только один возможный конец для неё — счастливый, как в сказке. Даже если Шеклболт думает, что это решит проблему лоялистов до того, как общественность узнает о них, это повредит его политической карьере и может вынудить его действовать.       Может.       ‘Может’ было не достаточно. Мнение общественности может заставить его действовать, но она точно сделает это.       Закрыв глаза, она положила голову на его плечо.       — Я люблю тебя, Драко.       Его руки крепче сжались вокруг неё.       — Я этого не заслуживаю.       — Это мне решать, — Гермиона нежно коснулась губами его шеи, почти целуя. — Но ты должен пообещать мне, что больше не будешь лгать. И ничего скрывать от меня.       — Больше никакой лжи. В будущем я буду предельно честен, всегда, — его серебристые глаза были полны искренности, когда она отстранилась, чтобы посмотреть на него. Он чуть колебался, затем осторожно наклонил голову и осмелился поцеловать её.       Вкус его губ был таким же сладким и искренним, как и его обещание.

___________________________

      Драко хотел бы, чтобы его последний день с женой был очередным ленивым и беззаботным, как те, которые он научился любить во Франции. Но им и так уже была предоставлена отсрочка, и у него были обязанности, которыми он должен был обременить её, хоть и не желал делать этого.       Во-первых — зелья его отца. Он знал, что мог бы попросить Северуса сварить их, но подозревал, что его жена оценит всё, что поможет ей занять себя. Но всё же отправил Северусу копию письма с объяснениями.       Почти три часа ушло на то, чтобы пройти с ней все этапы и ответить на её вопросы. Хотя Гермиона была сдержаннее обычного, она по-прежнему была прилежной и сосредоточенной.       Его прекрасная, гениальная, чудесная жена, которая не должна была прощать его, но решила сделать это, несмотря на его ложь.       Драко знал, что ему не следовало скрывать от неё правду, равно как и лгать, когда она задала тот вопрос.       Но всегда есть ‘но’. Сначала он не считал её достаточно важной, чтобы говорить правду и делиться такими интимными подробностями, а позже она стала слишком важной.       Он не хотел рисковать, и изменить её мнение о себе или сделать её несчастной… и неизбежно разбить её сердце, сделав это. Каким же дураком он был, так много раз.       Пока она пробовала свои силы в приготовлении рецепта и делала заметки, он заканчивал с теми зельями, которые были почти готовы, и наложил стазисные чары на все остальные, чтобы Северус мог либо довести их до конца, либо избавиться от них, если сочтёт неэффективными.       Хотя Драко тоже был мастером зелий, он не питал иллюзий, что обладает знаниями или опытом, которыми обладал Северус, и понимал, что потребуются десятилетия, чтобы он смог соперничать со своим бывшим профессором и частным учителем.       После этого они поужинали, устроив пикник у одного из прудов, что было слегка затруднительно из-за того, как крепко он обнимал её, прижимая спиной к своей груди, пока они наблюдали за окружающим их мирным спокойствием. И хотя ему было тяжело отпустить её, он всё же попросил эльфов принести его метлу. Желание полетать в последний раз было слишком велико, и его замечательная жена понимающе кивнула, когда он тихо спросил, не возражает ли она.       Она наблюдала за ним, когда он парил над Поместьем, их домом и остальной территорией. Вкус свободы был сладок на языке, а сердце парило в бескрайней синеве, окружающей его. Он задержался, наблюдая, как небо начинает менять цвет, и запретил себе задуматься о том, сможет ли ещё когда-нибудь ощутить эту свободу.       И если да, то как долго ему придётся ждать.       Когда он вернулся к жене, её глаза были красными, а щёки влажными. Она снова плакала. Он чувствовал вкус её боли, когда целовал её. Вкус боли и отчаяния.       Что значил один день? Слишком мало, если даже целой жизни с ней, казалось, будет недостаточно.       На его взгляд, даже вечности могло не хватить.       Время ускользало сквозь его пальцы, пока они вместе любовались закатом, её голова покоилась на его груди, а её тёплое тело прижималось к его боку. Он играл с её кудряшками, наматывая их на палец, водил пальцами вверх и вниз по её обнажённой руке и, схватив за запястье, притянул её руку к своему лицу, чтобы запечатлеть поцелуи на костяшках пальцев.       Они почти не разговаривали — в этом и не было нужды.       При помощи Омута памяти он передал ей больше, чем когда-либо мог выразить словами. И хотя это было всего лишь несколько отдельных воспоминаний об их прошлом, о том, как он воспринимал её и насколько сильно она повлияла на его мир, они безошибочно выразили его чувства.       И выражение её глаз, когда она посмотрела на него, её лицо, мокрое от слёз, сказало ему всё, что ему нужно было знать. Его чувства не были безответны, и она испытывала к нему такие же глубокие чувства, как и он к ней.       ‘Ты любишь меня’. Её осознание было болезненным — как он мог быть настолько глуп, чтобы заставить её сомневаться в этом? Она была из тех людей, любить которых невыносимо легко.       Гермиона пошевелилась первой, спустя долгое время после того, как солнце скрылось за горизонтом.       — Ты должен пойти к своим родителям. Думаю, они захотят провести с тобой время.       — А как же ты? — его палец прошёлся по линии её подбородка.       — Ты будешь со мной всю ночь, я могу пожертвовать часом или двумя, — сказала она, будучи такой самоотверженной и понимающей. Неудивительно, что его родители полюбили её почти так же быстро, как и он сам.       — Спасибо, — Драко осмелился украсть поцелуй, а затем ещё один, и ещё, прежде чем она мягко положила руку на его грудь и оттолкнула.       — Иди, пока я готова отпустить тебя, — его улыбка была в равной степени восторженной и опустошенной.       Поцеловав её в последний раз, Драко аппарировал в Поместье. Он подозревал, где может быть его отец, но мама…       Дом коснулся его сознания, направляя к музыкальной комнате. Вскоре он услышал, как в воздухе разносятся тихие звуки, нежные и меланхоличные, выражающие горе так, как не смогли бы выразить слова.       Дверь была слегка приоткрыта и бесшумно открылась, когда он толкнул её.       Ему был знаком этот образ матери. Она всегда любила музыку и, когда он был маленьким, пела ему нежные колыбельные, но из всех инструментов, на которых она умела играть, — пианино всегда было её любимым.       Драко помнил, как она улыбнулась, когда он попросил её научить его играть. Тогда он был настолько мал, что ей приходилось поднимать его на скамью при фортепиано, регулируя её высоту, чтобы он мог дотянуться до блестящих клавиш.       Его маленькие, пухлые пальчики не могли нажимать больше двух клавиш одновременно, если они не были расположены поблизости друг от друга, и хотя он не понимал, что делает, — и, несомненно, мучал несчастный инструмент, — лицо его матери сияло от гордости.       Он умел играть, хоть и редко делал это. Ему гораздо больше нравилось слушать её игру, потому что, даже если они исполняли одни и те же произведения, её исполнение звучало иначе. В каждой ноте был кусочек её самой, отражалось настроение её души, в то время как его игра была лишь техничной и лишённой каких-либо чувств.       Сегодня её ноты были тяжёлыми и горько-сладкими.       Драко бесшумно пересёк комнату, стараясь не потревожить её.       Но она всё равно сразу заметила его. Возможно, материнская интуиция? Её взгляд метнулся к нему, и она улыбнулась. Мелодия продолжалась, поскольку годы и десятилетия практики позволили ей продолжать играть, даже когда она отвлекалась на что-то другое.       — Здравствуй, мой маленький дракон, — пробормотала его мама и чуть подвинулась в сторону.       Драко сел рядом с ней и улыбнулся, заметив, какой тесной теперь была скамья.       — Здравствуй, мама.       Его взгляд следовал за её пальцами, пока мелодия не подошла к медленному завершению. Последняя нота повисла в воздухе, прежде чем её сменил мягкий звук, когда она перенесла ногу с педали.       — Ты сыграешь для меня, Драко? — её рука коснулась его плеча. Прошли месяцы с тех пор, как он в последний раз играл, но как он мог отказать ей в чём-либо?       По сравнению с мелодией его матери, его звучала неестественно, и в ней не было тех эмоций, которые он ощущал в воздухе, когда слушал её игру, но, казалось, мама совсем не возражала.       С тихим вздохом она опустила голову ему на плечо и положила ладонь на его руку, стараясь не мешать его движениям. Драко притворился, что не замечает её дрожи, прерывистых вдохов и влаги, которая появилась там, где её лицо прижималось к его плечу.       По крайней мере, пока он играл. Как только он нажал на последний аккорд и убрал руки с клавиш, он подвинулся на скамье и заключил её в объятия.       — Прости меня, мама.       — Нет, — она покачала головой, запустив пальцы в его волосы. — Ты ни в чём не виноват. Если кто и виноват, так это я и твой отец. Ты вынужден страдать от последствий нашего невежества и ошибок. Мне очень, очень жаль, мой дорогой.       — Я не виню вас, — он не мог. Не тогда, когда они всегда ставили его превыше всего. Он не винил его, когда Волдеморт выжег метку на его руке, он не винил его, когда понял, что потребуется чудо, чтобы он мог появиться на публике, не будучи оплёванным, и он не станет винить их сейчас. — И я прошу прощения за последние пять лет. Я знаю, что был очень отстранён, и мне не следовало закрываться и дистанцироваться от вас с отцом.       — Ты исцелялся, Драко. Никогда не проси за это прощения.       Нет, он был эгоистом. Но этим вечером споры были последним, в чём он был заинтересован.       — Как себя чувствует Гермиона? — прошептала его мать.       — Как истинная гриффиндорка, коей она и является. Храбрая и слишком понимающая для собственного же блага, — он улыбнулся, и в его голосе был слышен оттенок смеха.       — Она любит тебя, — она говорила так уверенно, словно это было очевидно.       Как так вышло, что это было известно всем, кроме него и Гермионы?       — Когда отца арестовали… — горло предательски сжалось, когда она сглотнула. — Ты была сильной. Может, ты сможешь помочь ей, чтобы её сердце не было разбито.       — О, Драко, — мама нежно обхватила его лицо ладонями. — Её сердце в любом случае будет разбито. Но я буду рядом, когда она будет нуждаться во мне.       — Спасибо, — её губы нежно коснулись его щеки.       — Сыграешь для меня ещё одну?       — Конечно.       Одна пьеса переросла в две, затем в три и в четыре, пока мама наконец не настояла, чтобы он поговорил с отцом и вернулся к Гермионе. Они расстались, крепко обнявшись, после чего его глаза горели, а сердце было разбито в той части его, которая была и всегда будет её ребёнком.       Он знал, что она примет немного Успокаивающей настойки, которую он приготовил для неё. В её глазах было столько эмоций, что даже окклюменция не смогла бы сдержать их и даровать её разуму хотя бы минуту спокойствия.       Хотелось надеяться, что его отец тоже примет одно из зелий, не вызывающих привыкания, и не будет полагаться на ‘костыль’, как делал много лет назад.       Найти Люциуса Малфоя было проще, поскольку им нужно было разобраться с делами.       Драко постучал костяшками пальцев по тёмному дереву двери отцовского кабинета и, взявшись за ручку, подождал, пока его пригласят войти.       Когда-то он был настолько маленького роста, что ему приходилось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до ручки, но даже тогда он всегда должен был стучать. Это было пространство отца и единственная дверь в доме, чтобы пройти в которую нужно было обязательно постучать.       Даже его матери, хотя она и стояла выше всех правил и привычек, которые устанавливал его отец.       Когда он вошёл в кабинет отца, в его голове всплыло воспоминание.       — Я хочу добавить пункт в контракт. Условие, — сказал он, и отец удивлённо взглянул на него.       — Я думал, мы обговорили все твои предпочтения, — произнёс Люциус поверх очков, опуская бумаги, над которыми работал. — Я не намерен возобновлять переговоры без крайней необходимости.       — Это и есть крайняя необходимость. — Это так.       — И что же это?       — Страховка.       Он был непреклонен касательно этого, хотя прекрасно знал, что Гермиона никогда бы на это не согласилась. Какой бы слизеринкой она ни была, она оставалась и гриффиндоркой.       Её отвращение к его богатству и к тому, что должно было достаться ей, позволило с лёгкостью внести в контракт небольшой дополнительный пункт. Одну-единственную, на первый взгляд незначительную, строчку.       — Драко, — отец стоял у шкафа с выпивкой, держа в руках графин и щедро наполненный бокал — единственное нарушение в привычной картине, и Драко ценил его спокойствие и собранность. — Начнём?       — Да, — он подошёл к столу, в то время как его отец наполнил второй бокал и протянул ему.       На тёмном деревянном столе были аккуратно разложены бесчисленные бумаги, а рядом стояла небольшая шкатулка с бархатной подстилкой, ожидающей флаконов, которые лежали в его кармане.       — Ллойд всё подготовил, — Люциус постучал пальцем по готовым контрактам, которым не хватало только его подписи.       — Спасибо, — сказал Драко, поднимая приготовленное перо. Прежде чем расписаться, он обмакнул его в чернильницу и заметил, как на лице отца промелькнула тень боли. Один из немногих признаков того, что всё происходящее влияет на него. Трещина в его маске самообладания и силы.       — Думаешь, она воспользуется этим? — спросил старший волшебник, отпивая из своего бокала.       — Не знаю, — ответил он, наблюдая, как высыхает его подпись. — Но надеюсь, воспользуется. Я не хочу, чтобы она провела годы, десятилетия или всю свою жизнь в одиночестве.       ‘Я люблю тебя’. — Это тихое признание, возможно, будет тем воспоминанием, которое он будет лелеять больше всего, когда он будет так далеко от дома, и приговорён, и у него не будет ничего ценного, кроме воспоминаний. Драко надеялся, что ему удастся сохранять ясность ума как можно дольше. Или, что потеряет рассудок прежде, чем заметит это.       — Она не будет одинока, — заметил Люциус, скользнув взглядом по чёрным пузырькам, которые Драко положил в бархатную шкатулку. Десять штук, и каждый из них можно дублировать, при худших обстоятельствах. Но этого должно хватить. Она никогда не хотела больше двух детей.       — Она будет достаточно одинока, чтобы я никогда не смог себе этого простить. Она молода, и половина Магической Британии будет готова сделать ей предложение. Я не могу обречь её на жизнь без того, кто будет любить её, — его голос дрогнул, мысль о его жене в объятиях любого другого волшебника причиняла ему боль.       Несколько мгновений его отец молчал.       — Ты лучший муж, чем я, Драко. Если бы я мог освободить твою мать от контракта, связывающего её со мной, не знаю, сделал бы я это или позволил бы себе на мгновение проявить эгоизм.       Хотя его отец мог и не знать ответа, Драко знал. Люциус Малфой был эгоистом во многих отношениях, и даже хуже того, когда дело касалось его семьи. Но эгоистом ради самого себя? Ни за что.       И также он сомневался, что мама развелась бы с отцом, если бы ей предоставили такую возможность после того, как его заключили в Азкабан несколько лет назад. Он провёл более двух десятилетий, наблюдая за преданностью своих родителей друг другу, и мама рассказывала ему истории о том, как его отец ухаживал за ней больше раз, чем он мог вспомнить, когда он был совсем ребёнком, и постоянно просил рассказывать эту историю.       Хотя тогда его не интересовало то, как его родители полюбили друг друга — ему было пять лет, и сама мысль о том, что он может хотеть поцеловать девочку, казалась ужасной. Его интересовала лишь улыбка, которая появлялась на лице его матери, когда она рассказывала эту историю. Она всегда улыбалась ему, но эта улыбка отличалась, и он видел её только тогда, когда она говорила об отце.       — Есть ли что-то, что я могу сделать, чтобы ей было проще? Может, что-то сказать? — Он помнил только то, что отец сказал ему в ночь перед тем, как его забрали авроры, как он заключил его в редкие объятия и прошептал ещё более редкие извинения. Но он не помнил, что отец сказал матери.       — Ты снял с неё бремя бумажной волокиты, хотя, полагаю, Гермиона предпочла бы заняться этим самостоятельно, чтобы не сидеть без дела, — губы Люциуса тронула лёгкая улыбка, но в ней не было ни радости, ни веселья. — Проведи ночь, обнимая её, разговаривай с ней, пока она не заснёт, но сам не засыпай до рассвета. Не выключай свет, чтобы иметь возможность часами запоминать её лицо. Это может быть одним из первых, что ты забудешь о ней в Азкабане. А затем засни в её объятиях в последний раз и дорожи возможностью проснуться рядом с ней.       Драко кивнул.       — А мама?       — Не беспокойся о своей матери, — заверил его отец, снова поднося бокал к губам.       — Мне придётся, если ты вернёшься к старым привычкам, — его голос был мягок, но отец вздрогнул. — Они будут полагаться на тебя. Мама и Гермиона.       Мгновение Люциус Малфой смотрел на бокал в своей руке, а затем осторожно, не спеша, поставил его на стол. Хорошо. Драко надеялся, что на этот раз у него хватит сил противостоять искушению.       Пять лет назад битва была непростой.       — Я знаю. Я знаю, — его отец махнул рукой, и бумаги начали собираться сами собой, исчезая аккуратными стопками в ящике стола. — Я позабочусь о них. Насколько Гермиона мне позволит.       — Думаю, позволит. Ты ей очень нравишься. — Возможно, потому, что она была очень похожа на Люциуса.       — И я обожаю её, — признался его отец. — Однако, я буду удивлён, если она простит меня за то, что я скрывал это от неё.       — Это было моё решение, — он осушил свой стакан, с трудом сдерживая резкий выдох от жжения алкоголя.       Люциус приподнял бровь.       — Она не так будет смотреть на это. Но пусть она винит меня, гнев — очень хорошая эмоция, которая помогает отвлечься от боли и печали.       Драко хмыкнул и сел в одно из кресел, в то время как его отец опустился в другое. Их окружила задумчивая, но удовлетворительная тишина, и они остались наедине со своими мыслями. Он знал, что его отец пытается найти правильные слова.       — Не извиняйся, — сказал он. — Ты не должен делать этого, и я не хочу, чтобы ты это делал. Ты всегда был замечательным и любящим отцом.       — И всё же… — его отец махнул рукой в сторону стопки бумаг.       — Ты найдёшь решение. Особенно если вы с Гермионой будете работать вместе. Сколько бы времени это ни заняло.       Драко всегда находил утешение в присутствии отца, и сегодняшний вечер не был исключением. Не было необходимости в словах, достаточно было просто находиться рядом с ним.       Он мог бы провести всю ночь, сидя в этом кресле, если бы его не ждала жена. Когда часы в углу тихо пробили, его отец откашлялся:       — Думаю, кто-то ожидает тебя.       — Так и есть, — его сердце забилось быстрее, стремясь вернуться к ней. Между ними существовала связь, которая постоянно тянула его к ней. Она не должна была образоваться без необходимого магического ритуала, но всё же возникла. И разве это не было величайшим свидетельством их любви?       Широкая ладонь легла ему на плечо.       — Я надеюсь, ты сможешь простить мне ошибки, последствия которых тебе приходится нести.       — Уже простил, — настаивал Драко и закрыл глаза, утонув в одном из объятий, которые стали редкостью с тех пор, как он расстался со своим детством. Объятия его отца всегда были особенными и наполненными смыслом.       Он заставил себя запечатлеть в памяти аромат его одеколона, смешанный с шерстью его мантии, надеясь, что это придаст ему спокойствия, когда его запрут в камере, которую приготовил для него министр.

___________________________

      Возможно, кто-то мог ожидать что он провёл ту ночь, снова и снова утоляя страсть со своей женой. Но секс был последним, о чём он думал, и она, похоже, разделяла это.       Вместо этого он последовал совету своего отца и нежно обнял её.       Прошло полчаса, прежде чем на её глазах появились слёзы. Она плакала и дрожала в его объятиях, умоляя его сбежать, пока её голос не стал хриплым и слабым. Он не согласился.       Если бы не было её, возможно, его решение было бы иным. Но, несмотря на все его мечты о жизни в бегах по всему миру до их свадьбы, она этого не заслуживала. Она хотела изменить мир к лучшему, и сделать это она могла, только обладая влиянием и стабильностью. И у неё бы не было ни того, ни другого, если бы она исчезла из Британии.       Если она и злилась на его отказ передумать и сбежать, то не показала этого. Возможно, потому, что с самого начала знала, что ничто не сможет заставить его передумать.       Было бы легче, если бы она кричала на него, бушевала, швыряла подушки, крушила мебель и разбивала вазы. Всё было бы лучше её душераздирающих рыданий, которые причиняли ему боль.       Его слёзы были тёплыми на его коже, но ещё теплее были её губы, когда она стирала их поцелуями.       Она заснула первой, измученная эмоциональной бурей, но он не спал и запоминал её лицо своими глазами и руками, пока не убедился, что ничто не заставит его забыть форму её губ.       Он зарылся лицом в её кудри, когда наконец поддался беспокойному сну, который оставил его ещё более усталым, чем прежде. Ему не составило труда восстановить окклюменционные стены, которые подавили страх перед его будущим и Азкабаном. Все-таки он провёл многие годы, практикуясь в изгнании страха из своего сознания.       Ни у одного из них не было настроения для завтрака, как и времени.       Их руки были переплетены, и они отстранились друг от друга только для того, чтобы одеться. Он проигнорировал перчатки, которые обычно надевал, и оставил их на прикроватной тумбочке. Там, куда он отправляется, они ему не пригодятся.       А вот с палочкой расставаться было труднее.       — Они не разрешат мне взять её с собой, — древесина пульсировала в его руках. — Придержишь её для меня?       — Конечно, — голос Гермионы дрожал, когда она взяла палочку из его рук и прижала к груди. — Я сохраню её до твоего возвращения, обещаю.       — Спасибо. — Его магия почувствовала… удовлетворение, когда она положила его палочку рядом со своей. Хорошо. — Готова?       — Никогда, — вздохнула его жена, но, всё равно, шагнула в его объятия.       Поттер уже ждал их. Но он был не один.       Конечно, там были его родители, но также Тео и Дафна, в руках которых был свадебный подарок, который он подготовил для своей жены три недели назад. Он хотел, чтобы это был радостный сюрприз, но нынешний момент не был радостным. По крайней мере, ей будет к кому прижаться ночью.       — Что… — Гермиона тоже заметила белый комочек пуха в руках Дафны.       — Спасибо, что посмотрели за ним, — сказал он, когда ведьма шагнула вперёд и протянула ему маленькое существо.       — Не за что, — подбородок Дафны слегка задрожал, и она быстро вернулась к Тео, который заключил её в объятия.       Котёнок низзл не сильно вырос с тех пор, когда он впервые увидел его с Гермионой. И продолжал быть столь же упрямым. Он мяукал, недовольный тем, что он взял его на руки, и Драко предположил, что у них есть что-то общее. Помимо светлых волос и серебристых глаз.       — Драко? — спросила его жена, и он улыбнулся.       — Каким бы я был мужем, если бы забыл купить свадебный подарок своей жене? — его попытка пошутить была слишком слабой. — Я заметил, как ты смотрела на него в магазине Джорджа и как тебе нравился тот рыжий зверь.       Гермиона ничего не сказала, но вытянула руки, когда он протянул ей котёнка, и осторожно прижала его к груди, когда тот соизволил принять её прикосновение. Довольный тем, что она отвлеклась, Драко решил, что может воспользоваться моментом, чтобы попрощаться со всеми.       Первым был Тео, упрямый изгиб подбородка которого не мог скрыть лёгкой дрожи его челюсти. Драко почувствовал, как его сердце болезненно сжалось от этого, и скрыл улыбку. Он сожалел о том, что так долго не впускал Тео в свою жизнь, когда осознал, насколько дорожит их дружбой, и теперь проклинал своё прежнее угрюмое, замкнутое ‘я’ за то, что не воспользовался шансом вернуть старого друга в свою жизнь.       — Продолжай тренироваться. Я ожидаю, что к моему возвращению появится как минимум три новых смертельных заклинания. Дуэли с тобой начинают наскучивать, — сказал он, и на лице Тео отразилось что-то сложное, прежде чем с его губ сорвался тихий, натянутый смешок. — И если ты одолеешь меня, я научу тебя одному из заклинаний, которые он показал мне.       — Обещаешь? — прищурился Тео, но ему не удавалось скрыть нетерпение в своих глазах. Как бы сильно Тео ни ненавидел Волдеморта и всё, что с ним связано, его способности и созданные им заклинания завораживали его.       — Обещаю. Но только если ты присмотришь за Гермионой для меня, хорошо? — попросил он, и его друг быстро кивнул.       — Конечно, — его голос прозвучал торжественно, и Драко не в первый раз задумался, как ему так повезло, заполучить такого лучшего друга, как Тео. И такую жену, как Гермиона.       — Спасибо. — И затем он внезапно заключил Тео в объятия и захрипел, когда тот сжал его так сильно, что у него хрустнули рёбра.       — Мы тебя вытащим, — поклялся Тео, и его голос немного дрогнул. — Если Минни не найдёт лазейку, я устрою для тебя побег, обещаю.       Драко рассмеялся и, не удержавшись, взъерошил кудри друга.       — Не нарывайся на неприятности, я не хочу, чтобы ты оказался в соседней камере из-за того, что нарушил полдюжины федеральных законов. — Ему придётся довериться Дафне, что она удержит Тео от каких-либо глупостей. — Ты лучший друг, о каком только может мечтать волшебник, Тео. Спасибо тебе, правда.       Он скорее почувствовал, чем услышал, как Тео тихо выдохнул смешок, и хотя его глаза немного покраснели, когда он отстранился, на его губах появился намёк на улыбку.       — Ты тоже лучший друг, о котором только может мечтать волшебник, — тихо сказал он, и Драко счёл его слова откровенной ложью.       Он старался быть другом, достойным той дружбы, которая была ему дарована, но он ни в малейшей степени не мог сравниться с Тео. Ни с Тео, ни с Дафной, которая умела скрывать свои эмоции гораздо лучше, чем Тео.       Она полагалась на маску, которую каждая дочь в их социальном кругу научилась носить ещё до того, как научилась читать. Правила поведения в обществе были основой их воспитания. Например, искусство светской беседы или одна из вариаций вальса, который был в моде на тот момент. Маска, которая превращала маленьких девочек в изящных кукол, а маленьких мальчиков — в маленькие копии их отцов.       Он слишком часто видел, как его мать использовала эту маску во времена правления Волдеморта, и всякий раз, когда она осмеливалась показаться на публике после его падения, когда их имя было в руинах, а их наследие, казалось, безвозвратно уничтожено.       Но у Дафны не было такого опыта, как у его матери. И Дафна не принадлежала роду Блэк.       Её маска дала трещину, позволив ему увидеть скрытую под ней боль.       — Всё будет хорошо, — заверила она его, хотя это прозвучало так, словно она пыталась убедить саму себя. — Это… всё это недоразумение будет устранено в кратчайшие сроки. Не волнуйся.       — Я знаю, — согласился Драко и поцеловал её в щёку. — Но пока всё проясняется, проследи, чтобы он не натворил глупостей. Зная его, он может посчитать хорошей идеей… ворваться в Отдел Тайн и заполучить маховик времени или что-то ещё, что он сможет придумать.       — Разве я не всегда занимаюсь этим? — Большие голубые глаза Дафны блестели от слёз. — Я обещаю, что буду присматривать за ним. И за Гермионой. Но ты должен пообещать мне кое-что взамен.       — Назови свою цену, — поддразнил он, хотя готов был пообещать всё что угодно. В конце концов, это прощание. Если и не окончательное, то, безусловно, это была их последняя встреча на долгое время. Годы… десятилетия… кто знал, что задумал Министр. Сейчас он мог быть щедр на обещания.       Дафна прерывисто вздохнула и обвила его руками, чтобы притянуть к себе.       — Не сдавайся. Я знаю тебя, Драко Малфой, тебя и твою пессимистичную натуру. Ты любим столькими людьми, не отказывайся от этого. Не позволяй их любви пропасть даром. Не позволяй моей любви пропасть даром.       В его груди поселилась тяжесть. Она была права, он пессимист. Война сделала его таким. Но трудно оставаться оптимистом, когда твоя жизнь продолжает рушиться.       — Я не сдамся. Но я не знаю, что хорошего это принесёт, пока меня не будет. — Какой смысл сохранять оптимизм, находясь в Азкабане?       — Дело не в том, что тебя не будет, — Дафна отстранилась, чтобы встретиться с ним взглядом. — Дело в твоём возвращении. Мы будем бороться, чтобы вызволить тебя. А ты будешь бороться за то, чтобы вернуться таким, каким являешься сейчас.       Ах. Его мысли обратились к отцу и к тому, каким он вернулся из Азкабана. И к тому, что тень тюремного заключения до сих пор оставалась в его глазах. Это изменило его, и, хотя он постепенно исцелялся, некоторые шрамы остались навсегда.       В памяти всплыл образ его тети, её мужа. Более десяти лет оставили на них свой отпечаток, и его мать выглядела неописуемо опечаленной всякий раз, когда смотрела на Беллатрису, словно оплакивая человека, которым она когда-то была.       Он не может сделать это с Гермионой. Он не вернётся только для того, чтобы снова разбить ей сердце.       — Хорошо. — Его обещание, казалось, успокоило Дафну, потому что она слабо улыбнулась ему, прежде чем повернуться к мужу и взять его за руку. Тео вздрогнул, словно его вырвали из мыслей, и его плечи слегка дёрнулись, когда он судорожно вздохнул.       Следующими были его родители, но с такой аудиторией… проявления нежности не демонстрировались при незнакомцах; и хотя Тео и Дафна считались членами семьи, Поттер был кем угодно, но не таковым. Он хранил в сердце прощания, которые разделил с ними прошлой ночью.       — Помни, что я сказал тебе, Драко, — рука отца тепло легла на его плечо.       ‘Я подводил тебя слишком много раз, Драко. Я не позволю себе подвести тебя снова’.       — Спасибо, отец. Не забывай о нашем соглашении.       Люциус слегка склонил голову, хотя уголок его рта недовольно дёрнулся. Он всё ещё был убеждён, что это ошибка. Драко это не волновало. Это — не ошибка.       — Мама, — рука матери нежно коснулась его щеки, прохладной в том месте, где её пальцы коснулись его кожи. Её обычно тёплые глаза были потускневшими из-за окклюменции.       — Мой маленький дракон, — она прошептала это так тихо, что он едва расслышал, и слегка улыбнулась, прежде чем нежно поцеловать его в щёку. От неё исходил приятный аромат роз, и он продолжал наслаждаться ощущением комфорта, которое он даровал ему.       Он заставлял его чувствовать себя окружённым заботой, точно так же, как острый одеколон отца давал ему ощущение защищённости. Словно с ним никогда не случится ничего плохого.       Наконец, он повернулся к жене, и его сердце болезненно сжалось. Она была такой сильной, держала себя в руках, с упрямо вздёрнутым подбородком и гордо сверкающими глазами, но он уже давно научился видеть её насквозь, и видел боль, скрытую за маской храбрости.       Мерлин, она была прекрасна даже в таком виде. Но с другой стороны… когда она не была прекрасна? Прекрасная, удивительная, гениальная, изумительная миссис Малфой. Его Гермиона. Девушка, которую, как он думал, он никогда не полюбит, и всё же он не сомневался, что ни одна другая женщина не заставит его испытывать и половины того, что он испытывал к ней. Она принадлежала ему, и, будь его воля, он бы уже связал их с помощью древней, могущественной магии, которая связывала его родителей. Настолько крепко, что ничто и никогда не смогло бы их разлучить, ни в этой жизни, ни в следующей.       — Я люблю тебя, — прошептал он ей. — Больше всего на свете, не забывай об этом.       — Я тоже люблю тебя, Драко, — она переместила низзла в своих руках, чтобы поднять руку к его подбородку. — Навсегда. Сколько бы времени ни понадобилось, чтобы ты вернулся, я буду ждать.       ‘Надеюсь, не будешь’. Он не позволил этой мысли сорваться с языка.       Один последний поцелуй. И, возможно, ещё один.       Но Драко заставил себя отстраниться, пока это испытание не затянулось слишком сильно. Не было смысла причинять боль кому-либо из присутствующих. И тогда он совершил самый тяжёлый поступок в своей жизни, тяжелее, чем всё то, что ему приходилось переживать или делать во время войны: он оставил свою жену и подошёл к Поттеру.       — Мне жаль, Малфой, — тихо сказал другой мужчина.       — Всё в порядке. — Спокойствие окклюменции всё глубже проникало в его сознание. Пройдёт всего несколько минут, и его разум отключится от окружающего мира, и он жаждал этого. Всё, что угодно, лишь бы избавиться от боли того, как разрывается его сердце.       — Это не так, — настаивал Поттер, как благородный гриффиндорец, каким он и был, и положил руку ему на плечо. Заклинание обвилось вокруг его запястий, связывая его с Поттером. Теперь не сбежать.       — Она простит тебя. — Его взгляд снова скользнул по каждому человеку в комнате: сначала по Дафне и Тео, затем по отцу и матери и, наконец, по Гермионе.       — Не простит, — пробормотал аврор и потянулся за летучим порохом.       Зелёное пламя охватило их, яркое и ослепляющее. И всё же он не отрывал от неё взгляда, пока каминная гостиная не растворилась.       На мгновение боль была почти невыносимой, затем окклюменционные стены встали на место, и он остался в безвременном, лишённом эмоций святилище своего разума.