Chapter 28: Преданность | Loyalty

      Кольцо слегка переливалось золотом в мягком утреннем свете. Грушеобразный бриллиант в центре сверкал белизной с нежнейшими оттенками розового и фиолетового, настолько тонкий, что был почти незаметен, если не подносить его близко к лицу.       Это было единственное кольцо на её пальцах, и ей не хватало знакомой тяжести своих новых украшений, которые лежали на туалетном столике и требовали быть вновь надетыми.       Серебряный перстень с овальным ониксом в центре, на котором поблескивал фамильный герб Блэков, и рядом с ним серебряный перстень рода Малфой с плотно обвитыми драконами вокруг заглавной буквы ‘М’ — перстни, которые всего несколько недель назад носил Драко.       Перстни, которые теперь принадлежали ей.       Когда она впервые надела их, они были слишком велики, словно хотели напомнить ей о своей принадлежности кому-то другому. О том, что она присвоила привилегию, которая не принадлежит ей, и претендует на права, с которыми был рождён кто-то другой.       Подпись Драко предоставила ей его права в качестве наследника родов Блэк и Малфой. Тем не менее, магия любила свои ритуалы, и только после того, как они провели один из древних обрядов, тщательно охраняемых не менее древними семейными линиями, она была принята.       Крови было меньше, чем ожидала Гермиона, но достаточно, чтобы у неё закружилась голова и потребовалось два больших стакана апельсинового сока. Хотя, возможно, это было вызвано внезапным приливом сил, который захлестнул её и изменил что-то глубоко в её ядре.       Быть наследницей двух родов одновременно и в точности передавало её ожидания, и шло с ними в полный перекор. Это не изменило её фундаментально, не открыло тайные способности — лишь укрепило её во мнении, что единственная разница между ‘устоявшимися’ волшебными семьями и маглорождёнными заключается в их знаниях, а не способностях — и не превратило её в чистокровную копию ведьмы.       Но что-то было.       Словно внутри неё разрослись корни и связали её с этой землёй. А вместе с этим — с Поместьем. Это было похоже на изменение, которое она ощутила, когда приняла брачный контракт и дом впервые появился в её сознании, только теперь в бóльшей степени.       Дом же стал более ощутим. Он по-прежнему направлял свои требования и мнения Люциусу, но иногда проникал в её сознание, касался её мыслей или просто задерживался где-то в глубине, пока она настолько не привыкла к его присутствию, что почти не замечала.       Она была привязана к Поместью и окружающим землям, хотя часть её чувствовала связь с чем-то вдали. Гермиона предположила, что это Площадь Гриммо. В конце концов, теперь она была и наследницей Рода Блэк, что подтвердил фамильный перстень, который сжался до идеального размера её пальца, когда она его надела.       — Вот и всё, готово, — прохладные пальцы провели по её волосам, возвращая её в настоящее. — Прекрасно.       Гермиона подняла глаза и встретилась взглядом со своей свекровью, сидевшей за большим, изящным туалетным столиком. Нарцисса улыбалась ей, поправляя её локоны; её взгляд был нежным и слегка печальным.       Она пыталась скрыть, как сильно её огорчает отсутствие Драко. Отчасти из-за того, что её воспитывали как идеальную чистокровную светскую даму, которая скрывала все свои эмоции за стеной окклюменции, но также потому, что знала, как сильно это ранит Люциуса.       Он винил себя за судьбу, постигшую Драко, и пытался отвлечься, с головой погрузившись в их попытки раскрыть сеть лоялистов, которые, несомненно, уже проникли в Министерство. Это была утомительная работа: он просматривал бесконечные списки сотрудников, стараясь вспомнить как можно больше о времени, которое провёл в ближайшем окружении Волдеморта, до и после того, как его семья впала в немилость.       Это сказалось на его здоровье, поскольку образы войны всплыли на поверхность, и он увеличил потребление зелий, особенно после того, как провёл целый день, погружаясь из воспоминания в воспоминание в Омуте памяти.       Пока что результатов было не так много, лишь длинный список возможных подозреваемых, который включал более двухсот ведьм и волшебников только в Министерстве.       Ещё триста принадлежали к высшему обществу или стремились попасть туда, и когда Гермиона впервые увидела страницы с именами тех, кто поддерживал Волдеморта, ей стало дурно.       Знание того, сколько у него было благодетелей… и о скольких из них даже не подозревали и не проводили расследование…       — Спасибо, — прошептала Гермиона, разглядывая своё отражение. Зрелище было необычным. Во-первых, потому, что последние две недели она особенно не заботилась о своей внешности, а во-вторых, потому, что Нарцисса радикально отклонилась от того, во что обычно наряжала Гермиону.       Никакого дизайнерского платья, никаких изысканных украшений, ни единого намёка на старые деньги и традиции. Вместо этого — лёгкий женственный сарафан с рукавами-бабочками и длинной воздушной юбкой, сшитой из той же ажурной розовой ткани. Оно плотно облегало талию и открывало её ключицы, украшенные простой тонкой золотой полоской.       Это было таким же пиар-ходом, как и её золотое платье на гала-вечере Лорены Лорел и платье на праздновании их помолвки. Но больше не нужно было изображать её элегантной, уверенной в себе ведьмой, которая нашла своё место в мире, сделала карьеру и имела в своём распоряжении больше денег, чем она когда-либо сможет потратить.       Это была не Гермиона Малфой, это проблеск Гермионы Грейнджер, юной Героини войны, которая пожертвовала своим детством, чтобы спасти Магическую Британию. Та самая девушка, которую Виктор Крам пригласил на Святочный бал, та самая девушка, которая застенчиво улыбалась в объективы камер, когда впервые вышла в свет после войны.       Это была невинная школьница, которая окончила школу с отличием, пропустив год учёбы ради войны, и сделала всё возможное, чтобы помочь своему другу. Другу, который не победил бы Волдеморта без неё. Лучшая подруга Гарри Поттера и его ближайшее доверенное лицо.       При мысли о Гарри её сердце пронзила игла.       После недели молчания от него начали приходить письма. Гермиона едва взглянула на знакомые каракули на конверте, прежде чем добавить его к постоянно растущей стопке на маленьком столике в своём кабинете.       Письма от Джинни, Рона и остальных членов семьи Уизли и её друзей. От Невилла, Луны, Ханны и людей, с которыми она не разговаривала много лет. От Лахлана и Джульетты, от всех людей и знакомых семьи Малфой, с которыми она встречалась лишь раз, даже письма от бывших профессоров.       Но самыми настойчивыми были Гарри и Джинни.       Они даже пытались навестить её — ну, по крайней мере, Джинни, — но Гермиона упорно отказывалась даже думать о встрече с кем-либо из своих друзей, а Поместье не позволило Джинни выйти за пределы каминной гостиной.       Тео и Дафна были единственными, кого она хотела видеть. Они заходили много раз, и Тео очень сильно подражал её до сих пор безымянному низзлу и прижимался к ней по несколько минут. Гермиона не удивилась тому, как сильно на него повлияло отсутствие Драко. Драко был таким же затворником, как и Тео. Но Тео потерял обоих родителей, в то время как у Драко были Нарцисса и Люциус.       Поскольку её родители ничего не знали о Волшебном мире, Гермиона не могла рассказать им об отсутствии Драко и прибегла к лжи о том, что он находится в длительной командировке, когда она навещала их три дня назад.       — Традиционный идеал ведьмы в Волшебном мире, — сухо прокомментировала Гермиона, и губы Нарциссы изогнулись в заговорщической улыбке.       — Если бы мужчины знали, насколько опасным оружием может быть простой выбор одежды, они бы тщательнее подходили к выбору гардероба, — согласилась её свекровь. — Газеты проглотят это.       Это и было их целью, не так ли? Им нужно, чтобы пресса сосредоточила внимание на её внешности… а не на списке преступлений, которые Драко был вынужден совершить во времена правления Волдеморта.       — Будем надеяться, — сказала она, поднимаясь со стула. — И я всегда могу расплакаться, чтобы вызвать сочувствие. — Хотя, учитывая, какой хрупкой она себя чувствовала, возможно, такая реакция не была бы показной.

___________________________

      Казалось, прошли годы с тех пор, как Гермиона выходила из камина в Атриуме Министерства, и ещё дольше с тех пор, как она ходила по выложенным зелёной плиткой коридорам или пыталась не потерять равновесие в трясущихся лифтах.       Её провожало множество взглядов, и она оставляла за собой шлейф любопытных перешёптываний. Ничего нового. Даже когда она работала здесь, сотрудники так и не смогли действительно привыкнуть к ней. В этом всегда ощущался намёк на давнее преклонение перед Героиней. Это раздражало её, но теперь, когда это было так удобно, она не возражала.       Несколько репортёров уже ждали в Атриуме и сделали несколько фотографий на случай, если после слушанья она выйдет через частный выход. Ни одна из них не попадёт в печать, по крайней мере, через несколько часов она предоставит им гораздо лучшие.       Зал суда был заполнен членами Визенгамота, все они были облачены в мантии сливового цвета, а серебряные буквы ‘В’ поблескивали в холодных лучах света, отражающихся от тёмных плиток. Гермиона слегка нахмурилась, глядя на нелепые шляпы, и мысленно отметила, что нужно сменить эти образы, прежде чем она займёт собственное место.       Раньше это не интересовало её, но теперь, когда она планировала свергнуть правительство, она решила извлечь из этого как можно больше пользы. Например, места, привязанные к семьям Малфой и Блэк, которые передавались из поколения в поколение.       Взгляды следовали за ней, когда она чинно заняла место в первом ряду, и Гермиона намеренно встретилась глазами со всеми, кто пялился на неё, отмечая, кто избегал её взгляда, а кто его выдерживал. Она запомнила список возможных лоялистов, которые имели влияние за кулисами, и из пятидесяти членов Визенгамота шестнадцать были подозреваемыми.       Девять были благотворителями во время Первой войны, и из них семеро продолжали сотрудничать с Волдемортом и во время Второй. Из оставшихся семерых один был сыном верного — и ныне покойного — благодетеля и до сих пор придерживался мнения, что маглорождённые должны быть уничтожены, а остальные шестеро поддерживали Волдеморта во время Второй войны.       Никто из них не понёс ответственность, и по ним даже не проводилось расследование. Отчасти из-за отсутствия доказательств, поскольку гоблины Гринготтса не желали передавать свои записи, но также и потому, что общественность хотела увидеть, как привлекаются к ответственности хорошо известные имена. Вроде Долохов, Кэрроу, Роквуд, Макнейр или Яксли. Или Малфой.       Но не такие, как Сигнет, Локет, Ларч или Гарднер, не обладающие громкими именами или достаточно шокирующим преступлением, которое могло бы попасть в заголовки газет. А Кингсли предпочитал выдавать прибавки членам Визенгамонта вместо того, чтобы вкладывать галлеоны в проверку их преданности.       Оставшиеся свободные места быстро оказались заняты. Журналистами без камер, законодателями, высокопоставленными чиновниками Министерства и… У Гермионы перехватило дыхание, когда она заметила Гарри. Как Глава Аврората, он сел рядом с Перегрином Гривзом, недавно назначенным Главой ДМП. Должность, которой Кингсли махал перед её носом, пытаясь убедить разорвать помолвку.       Его зелёные глаза встретились с её, и она увидела в них печаль и сожаление.       Она отвела взгляд, прежде чем он успел подумать о том, чтобы подойти к ней. Не сейчас. Позже, перед камерами.       Резкий стук деревянного молотка по кафедре, который раздался со стороны Верховного чародея, заставил утихнуть весь шёпот. Всем присутствующим не терпелось услышать длинный список преступлений, в которых обвинялся её муж. И ещё больше им хотелось услышать, как его команда юристов сможет оправдать попытку убийства Альбуса Дамблдора или использование Непростительного.       Гермиона расправила плечи и сосредоточила взгляд на прокуроре.       Она старалась не обращать внимания на бросающееся в глаза пустое место, где обычно сидел обвиняемый. Из-за ‘соображений безопасности’ было приказано, чтобы Драко оставался в Азкабане во время суда. Это нарушало длинный список прав, которые должны были дать ему возможность защищать себя, но Кингсли воспользовался несколькими лазейками или исключениями, и поэтому её мужа оставили в камере.       Возможно, это даже к лучшему. Ему не нравилось быть в центре внимания, и, скорее всего, он предпочёл бы избежать своих фотографий в тюремной одежде на обложках всех газет. Тем не менее, часть Гермионы сожалела, что не может увидеть его хотя бы на мгновение.

___________________________

      Слушание длилось больше двух часов. Оно было долгим, утомительным и раздражающим. Гермиона постоянно боролась с нахальной, крикливой частью себя, которая хотела вскочить и яростно защитить Драко, когда его обвиняли в преступлениях, которых он никогда не совершал.       Но она воздержалась, решив вместо этого сосредоточиться на членах Визенгамота, особенно тех шестнадцати подозреваемых, некоторые из них обменялись взглядами или едва заметными кивками, что только усилило её подозрения.       Когда всё наконец закончилось и все разошлись, она едва позволила себе поблагодарить их законных представителей за потраченное время и усилия — ни у кого из них не было фамилии Ллойд, — прежде чем выскользнуть из комнаты и войти в уже довольно заполненный лифт. Сквозь грохочущие двери она заметила Гарри, затерявшегося в толпе людей, что дало ей достаточно времени поговорить с прессой, прежде чем он догонит её.       Как только она вошла в Атриум, выходя из лифта вместе с остальными пассажирами, пресса начала выкрикивать её имя. Авроры сдерживали их, чтобы они не мешали работникам Министерства выполнять свою работу, но она была вынуждена пройти мимо них, направляясь к каминам.       — Миссис Малфой! — крикнул молодой волшебник через плечо аврора, яростно размахивая своим тонким блокнотом в её направлении. — Несколько комментариев, миссис Малфой.       Гермиона попыталась вспомнить его имя… Арчи Брайтон. Бывший когтевранец, хорошо сданные ЖАБА, выпустился три года назад и с тех пор работал в «Пророке», быстро продвигаясь по карьерной лестнице. Его статьи обычно лишены каких-либо предположений и основывались лишь на фактах.       Но в них также отсутствовала эмоциональная окраска. Хороший выбор, но не идеальный.       Однако рядом с ним стояла Теодора Даррингтон. Несмотря на то, что родилась в Британии, училась в Шармбатоне из-за возвращения Волдеморта. После выпуска вернулась в Лондон и работала в «Хронике». И она освещала все появления Гермионы с тех пор, как начала работать журналистом. Она также была одной из немногих, кто писал более тёплые статьи о первом появлении Ханны с Роном. Её статьи было приятно читать, они пользовались популярностью и обладали некой эмоциональной окраской, не превращаясь в сенсации, как, например, в «Ведьмополитене» или других газетах, полных сплетен.       — Мисс Грейнджер! — позвала Теодора, предоставив Гермионе прекрасную возможность остановиться. — Прошу прощения, я хотела сказать, миссис Малфой.       Натянув лёгкую улыбку, она подошла к молодой журналистке, кивнув аврору, который пытался удержать ведьму из «Жарких откровений», когда та пыталась протиснуться мимо него, чтобы послушать интервью. Арчи уже что-то записывал, кивая своему фотографу, чтобы тот делал снимки.       — Всё в порядке, я сама пока не совсем привыкла быть миссис Малфой. Пожалуйста, зови меня Гермионой, — мягко проговорила она.       Глаза Теодоры загорелись, но Гермиона не упустила того расчётливого блеска, который был в глазах каждого журналиста. Хорошо, она могла справиться с расчётливыми. Особенно потому, что никто, казалось, не ассоциировал слова ‘расчётливая’ или ‘хитрая’ с ней.       — Тогда Гермиона, — согласилась она, взглянув на парящий рядом миниатюрный граммофон. Это было относительно новое изобретение, которое использовалось для записи разговоров и их воспроизведения и сделало журналистику намного проще и точнее. Это огромный шаг для Волшебного мира. — Не могли бы вы ответить на несколько вопросов?       — Полагаю, я могу уделить вам пару минут.       — Прекрасно, — Теодора открыла свой блокнот. — Прокуратура опубликовала длинный список обвинений против вашего мужа. Они включают покушение на убийство, заговор с целью убийства, военные преступления, использование Непростительных заклинаний и государственную измену волшебному сообществу. Какова была ваша реакция? Заставило ли вас это взглянуть на вашего мужа в новом свете?       Её ответ был тщательно отрепетирован. После многих лет, проведенных в центре внимания, было легко предугадать, какие вопросы ей зададут, и последующее обсуждение с Люциусом и Нарциссой — которые предпочли остаться в стороне, чтобы не бросать на неё тень — было коротким. Гермиона точно знала, что сказать.       — Вовсе нет, — она заставила свой голос звучать спокойно и мягко. — Это судебное разбирательство проводится на основании предполагаемой формальной ошибки, допущенной пять лет назад. Обвинения остаются прежними. И так как в прошлый раз он был оправдан, я не ожидаю иного исхода и на этот раз. Я знаю, что Визенгамот вновь придёт к выводу, что все его действия были вынужденными и что он поддерживал сторону света всякий раз, когда у него была такая возможность.       — Значит, вы убеждены, что он невиновен?       — Я знаю это, — из её уст вырвался лёгкий смешок. — Конечно, можно сказать, что я, как его жена, пристрастна, но… У нас с Драко долгая история, и по большей части она была не особенно приятной. Когда мы встретились снова после войны, я, по понятным причинам, была насторожена, но мне быстро стало ясно, что Драко Малфой, которого я знала в школьные годы, был гораздо больше, чем я думала. И как только я это поняла… мне не потребовалось много времени, чтобы влюбиться в него. И он снова и снова доказывал, что всегда боролся за правое дело. Когда он спас Гарри и, конечно, когда он спас меня. Для меня он такой же герой, как и все остальные, кто противостоял Волдеморту. — Пусть общественность вспомнит момент, когда она была девицей в беде.       Теодора мягко улыбнулась, прежде чем взяла себя в руки и задала следующий вопрос:       — Значит ли это, что вы злитесь на Визенгамот и Министерство за то, что они вновь выставили против него обвинения?       — Нет. Я сражалась и помогала выиграть войну, потому что доверяю нашему обществу и ценю его. Я много лет проработала в Министерстве и наблюдала, как наш мир устранял ущерб, причинённый правлением Волдеморта, и принимал меры предосторожности, чтобы не дать другому тёмному волшебнику захватить власть. Я полностью доверяю нашей системе правосудия и правительству. — Ложь оставила пепельный привкус на её языке.       — Тогда почему вы оставили свою должность в Министерстве? — вмешался Арчи. — Источники утверждают, что между вами и министром возникли разногласия.       Она ждала именно этого вопроса.       — О? Вам придётся раскрыть свои источники, мне любопытно, откуда у них подобное впечатление, — она заправила локон за ухо. — Я работала в Министерстве, потому что хотела сделать этот мир лучше для всех нас. И хотя я очень горжусь всем, чего добилась моя замечательная команда за это время, я поняла, что могу помочь только определённой группе. Полагаю, это черта гриффиндорца-идеалиста, но я хочу помочь всем, — нотка скромности в её голосе была идеальной.       Её слушатели были заворожены, ловя каждое её слово.       — Именно поэтому я решила основать Фонд Волшебного Общества, посвящённый помощи везде, где она необходима. Пока… пока он не настолько велик, но я надеюсь, что он изменит жизни многих к лучшему. И, полагаю, ни для кого не секрет, что я очень увлечена своей работой, поэтому надеюсь, что это отвлечёт меня от…       Теперь магия. Лёгкая беспалочковая, беззвучная магия, и у неё на глазах навернулись слёзы.       — От отсутствия Драко. Прошу прощения, — её голос дрогнул, когда она провела рукой по щеке. — Мне так жаль, просто… — кто-то протянул ей платок, и она приняла его с благодарной улыбкой.       — Вы, должно быть, очень скучаете по нему, — на лице Теодоры отразилось сочувствие, и даже гарпия из «Мирового эхо», казалось, была тронута.       — Да. Словно часть меня была вырвана. Но я стараюсь быть оптимисткой, и, к счастью, у меня невероятно добрая семья и замечательные друзья, которые всегда рядом со мной, — ещё одна слеза. — Я просто хотела бы обнять его ещё раз. Ничто из пережитого мной во время войны не было так болезненно, как разлука с ним.       Ведьма из «Запутанных прозрений», журнала, настолько цветистого и романтичного, что даже Молли Уизли иногда закатывала глаза, с тоской вздохнула:       — Вы, должно быть, очень его любите.       — Больше всего на свете. Драко — моя родственная душа, — её взгляд скользнул по обручальному кольцу, затуманенному слезами, которые внезапно начали казаться очень реальными. — Думаю, я бы хотела вернуться домой. Это было… Мне очень жаль…       — Мы понимаем, — сразу же ответила Теодора, и Гермиона благодарно улыбнулась.       — Спасибо, — тихо пробормотала она и отвернулась от журналистов, игнорируя вопросы, которые часть из них снова начали задавать ей. Она сказала ровно столько, сколько было нужно, чтобы привлечь внимание общественности на свою сторону. И…       Она замерла, когда увидела Гарри, который смотрел на неё, открывая и закрывая рот, пытаясь обрести дар речи.       — Гермиона, я знаю, ты хотела…       Только не перед камерами! Она не могла дать повод подумать, что поссорилась с Гарри из-за этого. Два шага, и она оказалась достаточно близко, чтобы заключить его в объятия, заставив его плотно сжать губы, когда он напрягся от её прикосновения.       — Обними меня, — приказала Гермиона ему в плечо, и он нерешительно поднял руки, осторожно положив их ей на спину.       — Гермиона, мне так жаль. Пожалуйста… — прошептал он ей в кудри, но она покачала головой.       — Не здесь, не сейчас, — она услышала, как вспыхнули вспышки, и почувствовала запах сгоревшего пороха в воздухе.       Гарри колебался.       — Может быть… может быть, ты могла бы зайти на Площадь Гриммо? Сегодня вечером? Пожалуйста?       Гермиона предпочла бы обдумать его предложение, но если она продолжит обнимать его, то некоторые сомнительные журналисты могут снова начать строить догадки о её отношениях с Гарри. Фу.       — Отлично. Я буду там в восемь.       Его плечи расслабились, и он вздохнул с облегчением.       — Спасибо.       Она не ответила. В любом случае, не было ничего, что она бы могла сказать перед прессой.

___________________________

      Площадь Гриммо была знакома. Тёмная, мрачноватая, с пыльными окнами и несколькими отсутствующими черепицами. Немного покосившийся забор, запущенный сад, ведущий к входной двери с облупившейся краской. Дом сбрасывал любые реставрационные заклинания, словно змея, сбрасывающая кожу, и всего за несколько дней он превращался в призрачную оболочку самого себя. Кусты вырастали почти так же быстро, как накапливалась пыль внутри, и Гарри с Джинни предпочли сосредоточить свои усилия на интерьере, оставляя внешнее пространство его враждебной сущности.       Фамильный перстень Блэков мягко пульсировал на пальце, когда Гермиона приближалась к дому, поднималась по шести ступенькам, пока не достигла тяжёлой входной двери. В воздухе словно пробежала рябь, и внезапно она почувствовала его.       Дом был на грани её сознания. И он совсем не был похож на Поместье. В то время как в своём доме она всегда чувствовала себя желанной и окружённой спокойствием, в Площади Гриммо было что-то мрачное. Что-то чёрное, что въедалось в её сознание подобно дёгтю.       Он был раздражён. Раздражён её присутствием — как и всегда, — но, что более важно, силой, связанной с её ядром, наследием, которое теперь принадлежало ей и которое ей теперь предстояло продолжить.       ‘Ты не наследница’, — тонко прошипел голос. — Древний Род Блэк чист, твоя кровь — грязь.       Гермиона прищурилась. Её терпение и так было на исходе, а предстоящий ужин с Гарри и Джинни лишь усугублял напряжение.       ‘Я Наследница Рода Блэк и, следовательно, твоя хозяйка, — упрямо подумала она. — ‘Ты обязан подчиняться мне’.       ‘Ты не Блэк’, — настаивал он, но неохотно открыл дверь, пропуская её. — ‘Ты не более чем насекомое, ты никчёмна. Грязь, — он буквально пропел последнее слово, и Гермиона сорвалась.       — Единственная грязь здесь — это ты, ты ветхое создание! — крикнула она и захлопнула за собой дверь. Из кухни донёсся грохот, словно кто-то что-то уронил от неожиданности. — Посмотри на себя. Повсюду пыль, паутина, пауки и прочая мерзость. В тебе нет ничего благородного, ничего чистого, ты оскорбителен, и любому из Рода Блэк было бы стыдно называть это место своим фамильным Домом! — для большей убедительности она пнула ближайшую панель.       — Ты смеешь произносить имя моей семьи? Поганая грязнокровка! — со скрежетом вскрикнул со стены портрет Вальбурги, заставив её резко обернуться.       — А ты! — Сдерживаемый гнев на Кингсли, Министерство, лоялистов и на весь мир в целом, который копился у неё в животе, наконец выплеснулся наружу. — Заткнись, ты, уродливая старая карга!       На мгновение портрет казался совершенно ошеломлённым, но когда женщина вновь обрела дар речи, то зазвучала с новой силой.       — Ты смеешь…       — Чёрт возьми, да, смею, — перебила её Гермиона и схватилась за массивную раму, проклиная чары, удерживающие картину на месте. К её удивлению, достаточно было одного рывка, и рама сорвалась с гвоздя, которым крепилась к стене.       — Оставь меня в покое, грязнокровка!       — Продолжишь болтать, и я брошу тебя в камин, — она кипела от злости, направляясь к двери, ведущей в сырой, покрытый плесенью подвал. Когда она приблизилась, дверь со скрипом открылась, дом неохотно подчинялся её воле.       Гермиона не колебалась. Она бросила портрет по ступеням вниз, в темноту. Подвалом всё равно никто не пользовался, так как он постоянно был наполнен мутной водой. Возможно, портрет сгниёт. Гермиону это не волновало.       — А теперь послушай, — она была слишком зла, чтобы задуматься о том, как глупо может выглядеть, уставившись на пыльную люстру, когда обращалась к дому. — Ты — жалкое подобие фамильного дома. Ты видел поместье Малфоев? Это дом, достойный своего имени. И, честно говоря, меня уже тошнит от всей этой пыли, плесени и пауков. Так что либо ты прекращаешь эту нелепость и начинаешь чтить семью, которой обязан служить, либо продолжай гнить, и последний наследник Рода Блэк забудет о тебе и бросит на произвол судьбы.       Дом содрогнулся от этой угрозы, и по залу пронёсся шёпот стыда и неуверенности. И боли.       Он хотел вернуть свою семью, чтобы по коридорам ходили Блэки, чтобы маленькие дети играли в прятки в многочисленных нишах, чтобы в нём раздавались колыбельные следующему поколению его семьи. Он чувствовал себя покинутым, нежеланным, напуганным. И одиноким, потому что ему было не с кем поговорить.       И будь её сердце трижды проклято, но Гермиона почувствовала, как немного смягчается.       Однажды она сможет удержаться от помощи нуждающимся существам. Но это случится не сегодня, и сейчас она собирается попытаться утешить дом.       — Начни прилагать усилия. И если ты будешь хорошо себя вести, я уговорю Гарри съехать и оставить тебя моим наследникам. Наследникам Рода Блэк. Но только если ты будешь хорошо себя вести, — пригрозила она, и дом заворчал, недовольный расплывчатым обещанием. — Итак, мы согласны?       Ответа не последовало, вместо этого по коридору пронёсся внезапный порыв ветра, отчего люстра качнулась и задребезжала, поднимая пыль и мусор. Входная дверь с грохотом распахнулась, и ей показалось, что она услышала, как в комнатах в глубине дома открываются окна. Как только порыв ветра исчез, они снова закрылись, оставив после себя свежий воздух, сменивший постоянный запах пыли и плесени.       Тяжело дыша, Гермиона снова окинула люстру пристальным взглядом, с лёгким удивлением отметив, какая она чистая.       — Лучше, чтобы так и оставалось! — приказала она, и хотя дом недовольно фыркнул, он снова забился в уголок её сознания, свернувшись калачиком, словно дикая кошка.       Ну и ладно.       Кивнув самой себе, Гермиона обернулась и увидела перед собой Джинни и Гарри, которые смотрели на неё с открытым ртом.       — Что? — спросила она, потому что её терпение окончательно иссякло.       — Ничего, просто… ты что, только что пообещала моему дому, что я съеду? — озадаченно спросил Гарри, но был быстро успокоен Джинни.       — Мне плевать, даже если бы она пообещала твоё левое яйцо, посмотри, как здесь чисто, — она провела пальцем по ближайшей рамке с фотографией. — И поблизости нет ни одной мыши. И этот ужасный портрет исчез.       — Не сейчас. Через несколько десятилетий или около того. Но только если он будет хорошо себя вести, — прорычала Гермиона, обращаясь к дому, и получила от него злобное фырканье. Его не устраивал такой расклад, и он ненавидел, что она была его хозяйкой и что будущие Блэки не будут чистокровными. Но он отчаянно хотел воссоединиться со своей семьей и снова стать домом, поэтому был готов согласиться на любое её условие.       Оставалась тонкая нотка тьмы, как и описывал Люциус, но об этом Гермиона могла побеспокоиться в другой раз. Сначала ей нужно освободить Драко и спасти Волшебную Британию от фанатиков Волдеморта, после она сможет почитать о ритуалах, наделяющих дом сознанием, и о том, как корректировать его наклонности, чтобы он больше походил на поместье Малфоев.       — Хочешь, чтобы я вернула всё, как было? — спросила она Гарри, который быстро покачал головой.       — Нет! Нет. Всё в порядке, — он взглянул на потолок, будто опасаясь, что дом расстроится, но было тихо. — Но как… и портрет.       — Драко — единственный законный Блэк. После смерти Сириуса право на Дом перешло к нему, как к последнему потомку мужского пола, поскольку Андромеда была выжжена из родословной. Он переписал его на меня, поскольку формально теперь я тоже Блэк, — коротко объяснила Гермиона, не желая вдаваться в тонкости закона.       — Это объясняет, почему твоя фотография вдруг появилась на наших обоях, — задумчиво произнесла Джинни. И в её груди шевельнулся намёк на забаву, смешанный с любопытством, было ли её изображение столь же нелестно, как Драко. Но всё это быстро исчезло, когда между ними воцарилась неловкая тишина.       Упоминание о Драко, казалось, высосало весь воздух из коридора, и Гарри неловко переминался с ноги на ногу, в то время как Джинни, казалось, не знала, что делать дальше. Она кусала свою и без того кровоточащую нижнюю губу и, казалось, разрывалась между желанием предоставить Гермионе пространство, и потребностью наброситься на неё с объятиями.       И внезапно Гермиона почувствовала себя худшей подругой в мире. Разозлившись на Гарри, она позволила мелочности овладеть собой и выместила её на других друзьях.       — Мне жаль, — тихо сказала она. — Что я не отвечала на письма и не разрешала навещать меня. Это было нечестно.       Не успела она договорить, как оказалась в удивительно сильных объятиях своей подруги.       — Ну, тебе бы никогда не удалось стать хорошей хаффлпаффкой, так что я не могу держать на тебя зла, — всхлипывая в её плечо, произнесла Джинни, и у Гермионы перехватило дыхание. Гнев, который всё это время бурлил в её животе, и железные тиски, сжимавшие сердце, ослабли, а в глазах началось жжение. Она обняла Джинни так же крепко.       — И всё же, мне жаль. Я знаю, ты просто хотела помочь, — к её стыду, её голос сорвался. Как вообще у неё ещё оставались слёзы?       — Всё в порядке, не волнуйся об этом, — успокаивала её подруга, поглаживая по спине. — Я просто рада снова увидеть тебя. И мне очень, очень жаль. Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы помочь…       Гермиона глубоко вздохнула и подняла голову.       — Вообще-то, есть кое-что… но, может, мы поговорим об этом позже?       — Хорошо, — Джинни отступила, её ладони скользнули по рукам Гермионы и нежно сжали её пальцы. Её зелёные глаза скользнули по ней, и она нахмурилась. — Ты такая худая. Хорошо, что я испекла шоколадный торт. Когда ты ела в последний раз?       Гермиона пожала плечами, в последнее время у неё особо не было аппетита. Но она бы не отказалась от кусочка шоколадного торта.       — Пойдём, — Джинни мягко потянула её вглубь дома, и, к удовлетворению Гермионы, кухня тоже выглядела гораздо менее мрачной. Её нужно будет покрасить, заменить несколько досок и, возможно, повесить новые занавески, но в целом она была безупречно убрана.       — И ещё мы приготовили пасту, — нерешительно сказал Гарри, словно не был уверен, позволено ли ему заговорить с ней или это заставит её передумать и снова исчезнуть.       — О, спасибо, но… — Она не была голодна, но беспокойство в глазах Джинни заставило её сердце сжаться. — Может быть, немного.       ‘Немного’ оказалось версией Молли Уизли того, как должна выглядеть ‘небольшая порция’, которая возвышалась на тарелке Гермионы, когда она сидела напротив Джинни и Гарри за обшарпанным кухонным столом. Они внимательно наблюдали за тем, как она ест, пока она не разрезала и не съела третью фрикадельку. Удовлетворившись, они перестали впустую водить вилками по тарелкам и принялись за еду.       Обмакивая фрикадельку в соус, Гермиона пыталась определить их вкус. Что-то было не так. За все эти годы она ела это блюдо десятки раз, если не больше, ведь оно было классическим в доме Поттеров. Может быть, её вкусовые рецепторы привыкли к изысканным блюдам, которые подавались в Поместье?       Или… нет, всё дело в соусе. В нём не хватало лука.       Может, они забыли, слишком отвлечённые её предстоящим визитом? Нет, Джинни настаивала, что лук — самый важный ингредиент, поскольку именно он придаёт особый вкус. Взгляд Гермионы скользнул по столу, по бокалам с вином и, наконец…       — Ты беременна, — выдохнула Гермиона, глядя на нетронутый бокал Джинни и стоящий рядом стакан с водой, который она уже дважды наполняла.       Гарри и Джинни застыли, и между ними воцарилось напряжённое молчание.       Наконец:       — Да.       — Ох, — Гермиона осторожно отложила столовые приборы.       — Мы хотели рассказать тебе несколько недель назад, но потом с Драко случилось то, что случилось, и тебе было так больно, что мы решили не… но больше никто не знает. Клянусь. Мы хотели рассказать тебе самой первой, — почти лихорадочно объясняла Джинни, и Гермиона на мгновение забеспокоилась, что она может опорожнить желудок прямо на стол.       — Всё… хорошо? Из-за стресса… — Что, если её мелочность навредила ребёнку?       — Не волнуйся, всё хорошо. Пожалуйста, не вини себя ни в чём, — взмолилась Джинни, потянувшись через стол к её руке. — Всё в порядке, обещаю. Драко… зелья, которые он сварил для меня, делают беременность безопаснее. Конечно, гарантии нет, но они снижают риск того, что что-то пойдёт не так.       — Мне жаль. Если бы что-то случилось, я бы…       — Но этого не случилось, — пальцы Джинни нежно сжали её. — Ничего не случилось. Я здорова, как и ребёнок.       Тошнота немного утихла.       — Какой… какой срок?       — Где-то между восемью и десятью неделями. Мы узнали, когда вы были в свадебном путешествии, — мягко проговорил Гарри. — Мы хотели рассказать тебе по возвращении, но…       Гермиона прервала его, прежде чем он успел начать извиняться:       — Поздравляю, — она провела большим пальцем по костяшкам пальцев Джинни. — Я так рада за тебя. За вас обоих. Вы будете замечательными родителями.       — Прекрати, пока я не расплакалась, — приказала Джинни и провела тыльной стороной ладони по щекам. — Срок ещё совсем маленький, а я уже так эмоциональна.       Гарри усмехнулся и, притянув жену к себе, нежно поцеловал её в волосы. Робкая улыбка тронула губы Джинни, когда она взглянула на мужа, и нежность, с которой они смотрели друг на друга, разбила сердце Гермионы.       Они были так влюблены и получили своё долго и счастливо, которого они, особенно Гарри, заслуживали после всего, что им пришлось пережить. Гермиона беспокоилась, что после окончания Хогвартса они отдалятся друг от друга, и их обычные разговоры превратятся в обмен сообщениями на каникулах и случайные встречи, где они будут говорить только о самом необходимом, испытывая облегчение, когда всё заканчивалось.       Вместо этого Гарри продолжал относиться к ней как к члену семьи, а Джинни доверилась рассказать об их попытках завести ребёнка и несколько недель ждала возможности рассказать об удаче.       — Я вышла замуж за Драко в обмен на то, что Люциус восстановит память моих родителей, — правда сорвалась с её губ быстрым потоком воздуха, который, казалось, опустошил её лёгкие.       Тишина. Затем они оба резко повернули головы в её сторону.       — Что? — произнесли они в унисон, на их лицах отразилась смесь замешательства и удивления.       — Я вышла замуж за Драко в обмен на воспоминания моих родителей. Наши отношения были пиар-ходом, чтобы уберечь его от заключения в Азкабан, — повторила Гермиона и увидела, как на лице Джинни появилось понимание, в то время как Гарри продолжал хмуриться.       — Ты подписала брачный контракт, — выдохнула ведьма. Это был не вопрос. И хотя Уизли не принадлежали к тем же кругам, что и Малфои, они всё равно были чистокровными и были знакомы с традициями и обычаями, хотя сами никогда им не следовали. — Ты заключила брак по договорённости с грёбанным Драко Малфоем? И как это связано с твоими родителями?       — Гермиона никогда бы… — инстинктивно начал спорить Гарри, но тут же снова закрыл рот, когда она слегка кивнула. — Ты сделала это? Почему?       И Гермиона рассказала. О, казалось бы, необратимом Обливиэйте, о бесконечных письмах от целителей со всего мира, которые советовали смириться с ситуацией, о её письмах, в которых она предлагала Малфою свою поддержку, о встрече с ним в Министерстве и как тот вечер с Невиллом и последующие заголовки в газетах натолкнули её на мысль о фиктивной дружбе, чтобы показать Волшебному миру, что он изменился.       Как он вместо этого предложил фиктивное ухаживание, как Люциус пришёл в её кабинет, о сделанном им предложении, переговорах и их поездке в Австралию, где он продемонстрировал свои способности. Она рассказала о подписании контракта, о начале их уловки: как они заявили о своих отношениях, как она вернула своих родителей, об их помолвке и свадьбе. И о том, как она тщательно направляла прессу, чтобы они изображали Драко образцовым парнем, мужем и волшебником.       Джинни и Гарри ни разу не перебили её, внимательно слушая и время от времени обмениваясь взглядами. На их лицах отражались самые разные эмоции: сочувствие к её неспособности помочь своим родителям, возмущение предложением Люциуса, удивление, когда она сказала, что родители Драко были искренны в отношении к ней на публике, и гнев, когда она призналась, что ушла из Министерства, потому что Кингсли пытался надавить на неё, чтобы она порвала с Драко.       После того, как Гермиона закончила, на кухне воцарилась тишина. Хотя она внезапно почувствовала лёгкость, теперь, когда её друзья знали правду, у неё в животе скрутилось беспокойство.       — Простите, что скрывала это от вас, но… Я… Это… — она запнулась, не зная, как закончить предложение.       — Ты не обязана ничего нам объяснять. И не обязана извиняться, — мягко, но уверенно перебила её Джинни. — Мы знаем друг друга больше десяти лет, Гермиона. И мы были бы слепцами, если бы не знали, что ты можешь быть очень… прагматичной. И ты не так хорошо скрываешь свою хитрость, как думаешь. То есть… тот проклятый пергамент? Говоря о слизеринской тактике.       — Это также объясняет, почему мистер и миссис Малфой ведут себя так, словно она их дочь. Идеальная невестка, — задумчиво добавил Гарри, и Гермиона слегка покраснела. Это правда, она отлично вписалась в семью Малфоев, и их хитрость только помогла ей. Они оказывали ужасное влияние на гриффиндорку.       — Значит, вы не расстроены? — она небрежно уклонилась, и Джинни тут же покачала головой, но немного заколебалась.       — Ну… может быть, совсем немного. Не из-за твоего соглашения с Драко, а из-за ситуации с твоими родителями. Почему ты не рассказывала, что всё так плохо? Мы бы были рядом с тобой, — она нахмурилась. — Нет, можешь не отвечать. Я знаю. Ты не хотела беспокоить нас этим, потому что, по-твоему, Гарри до сих пор десять, а ты сильная, независимая ведьма, которая самостоятельно может решить любую проблему.       — Я не думаю о нём как о десятилетке, — возразила Гермиона, но затем немного отступила, когда Джинни выгнула бровь. — Ладно, иногда я всё ещё думаю, что ему одиннадцать. Но не десять.       — Я бы сказал, что удивлён, но я знаю, что ты хотела сопровождать меня на каждой миссии, когда я ещё работал в поле, — тихо хмыкнул Гарри. — Но… одиннадцать?       Она смущённо пожала плечами.       — Ты был очень запоминающимся одиннадцатилеткой. И ты был одним из моих первых друзей.       Его улыбка была лёгкой, но искренней.       — Ты тоже была одной из моих первых друзей.       Её внимание привлекло шмыганье, и она увидела, что Джинни снова вытирает глаза.       — Не обращайте на меня внимания, это всё проклятые гормоны, — громко шмыгнула ведьма. — Слушать, как вы говорите о том, что были так одиноки, когда были детьми… и как Гермиона убита горем из-за расставания с Драко.       — Но ты только что сказала, что всё это было… — Гарри замялся, увидев возмущённое выражение лица своей жены.       — Прошу тебя! Эти двое без ума друг от друга. Может, поначалу это и была договорённость, но любой может увидеть, как сильно Драко любит её. Этот человек боготворит землю, по которой она ходит, — яростно возразила она, и румянец на щеках Гермионы распространился на её лицо и шею.       — Джинни права. Думаю, наше соглашение перестало быть таковым ещё до того, как действительно началось, — Гермиона мягко пожала плечами. Как бы она ни старалась отрицать своё влечение к нему и подавлять свои чувства, она влюбилась в него ещё до их первого публичного появления. Несмотря на их прошлое, Драко Малфоя было очень легко полюбить.       — Простите, что я скрывала это от вас. Не только соглашение, но и то, что случилось с моими родителями. И простите, что я так отреагировала, когда ты просто следовал приказам Кингсли. И мне особенно жаль, что я игнорировала вас обоих и подвергла такому стрессу.       Гарри покачал головой.       — Не надо. Ты была права в том, что сказала мне, когда… просто, ты была права. Мне стоило поступить иначе, но я… — он заколебался, казалось, не находя слов.       — Ты очень отличаешься от меня, вот и всё. — Гермиона уже давным-давно приняла свою серую мораль. — Тебе не нравятся политические интриги. Ты видишь мир таким, какой он есть, и следуешь моральным принципам, которыми, как тебе кажется, обладают и другие. И это работает в Аврорате, но в политике… — Мир просто не делился на чёрное и белое, и Гарри был бы безнадёжен в роли политического деятеля. Идеалист, но в конечном счёте обречённый, потому что ожидал, что окружающие будут похожи на него. Это поразительно хаффлпаффская черта.       — В политике выживают такие, как ты, — добавил Гарри.       — Да, — согласилась она. — И иногда… я боюсь, что ты не поймёшь, почему я делаю то, что делаю, и будешь обо мне плохого мнения. Мой путь не всегда самый праведный.       Лёгкая усмешка тронула его губы.       — Думаю, я понял это, когда ты оглушила Невилла на первом курсе. Или когда ты наложила сглаз, который навсегда изуродовал девочку. Я не осуждал тебя тогда и не буду осуждать сейчас. Моё мнение о тебе никогда бы не изменилось, особенно не после того, как твой способ мышления и подход к проблемам спасли мою жизнь и весь Волшебный мир.       — Спасибо. За понимание. Вам обоим.       Джинни снова всхлипнула.       — Перестань быть милой, сегодняшний вечер не о нас, а о тебе и о том, как мы можем тебе помочь, — она криво улыбнулась. — Если я что-то и знаю о своей подруге Гермионе Грейнджер, так это то, что у неё всегда есть план. Даже если он безумен и нарушает по меньшей мере дюжину школьных правил. И несколько национальных и международных законов.       У неё вырвался лёгкий смешок.       — Ну, у меня есть кое-какой план. И он нарушает множество законов.       — Естественно. Итак, что мы делаем? — её друзья выжидающе смотрели на неё.       — Я сама раскрою лоялистов. А затем использую эти знания, чтобы шантажировать Кингсли, чтобы он освободил Драко, — прямо заявила она и спокойно посмотрела сначала на Джинни, а затем на Гарри, который внимательно изучал её.       Это напомнило ей их время в Хогвартсе. Когда она предложила сварить Оборотное зелье; когда рассказала о своём плане использовать маховик времени, чтобы спасти Сириуса и Клювокрыла; когда появилась идея Отряда Дамблдора и проклятого пергамента или когда они планировали дальнейшие шаги в охоте за крестражами. Он доверял ей тогда, но всегда чувствовалась неуверенность, которая с каждым годом ослабевала.       Теперь сомнений не было, только безусловное доверие. Оставшееся последствие войны.       Она помогала ему снова и снова; она непоколебимо стояла на его стороне; она была единственной, кто никогда не бросал его, какими бы трудными ни становились обстоятельства. Время, проведённое в лесу Дин, создало между ними нечто, что сохранится на всю оставшуюся жизнь.       — Если кто-то и может разрушить сеть неуловимых сторонников Волдеморта, так это ты, — вздохнул он, нерешительно скривив губы. — Я помогу, что бы тебе ни понадобилось.       Джинни решительно кивнула:       — Я тоже.       — И я, — вмешался голос, и Гермиона удивлённо обернулась. Её сердце сжалось при виде знакомого третьего члена их трио. Рон стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди, и наблюдал за ней. — Прошло слишком много времени с тех пор, как я нарушал волшебные законы.       — Вы с Джорджем нарушаете как минимум три закона каждым своим новым изобретением, — возразила Джинни, и улыбка Рона превратилась в ухмылку.       Но Гермиона колебалась.       — Почему? Драко тебе даже не нравится, — спокойно сказала она. Даже если он и был немного снисходителен на её свадьбе, он не принял её отношения с Драко… не совсем.       — Не нравится. Он всё ещё чёртов придурок, но ты слишком влюблена, чтобы видеть это, — фыркнул он и оттолкнулся от двери. — Но мне не обязательно испытывать симпатию к нему или его высокомерным родителям, или к тому, что однажды у тебя будет ребёнок от него.       — Тогда почему ты хочешь помочь? — она нахмурилась, когда он подошёл к ней.       — Потому что ты — моя лучшая подруга, и я люблю тебя, Миона. И по какой-то причине он делает тебя счастливой. Даже если я бы хотел, чтобы всё было иначе. Глупый Малфой, — вздохнул Рон и наклонился, чтобы поцеловать её в макушку. — И я определённо вызову его на дуэль, как только он выйдет из Азкабана, за весь этот брак по договорённости и использование твоих родителей против тебя.       Итак, он всё слышал.       — Пожалуйста, не надо. К тому же, Люциус придумал этот план, — возразила Гермиона, лихорадочно пытаясь придумать план, как не допустить дуэли Рона и Драко. Учитывая решимость Рона и эго Драко, это обязательно приведёт к катастрофе.       Рон поморщился.       — Я действительно не хочу сражаться с ним. Как думаешь, он согласится на кулачный бой?       — Ты мог бы попросить папу о помощи. У него довольно хорошие показатели в драках с Малфоями, — съязвила Джинни, заставив Гарри фыркнуть.       Но Рон лишь усмехнулся, прежде чем его взгляд снова остановился на Гермионе.       — Итак, как мы уничтожим правительство на этот раз? Предлагаю не использовать Оборотное. Трёх раз было более чем достаточно.

___________________________

      Поместье Малфоев приветствовало её, как только она появилась в каминной гостиной. Гермиона могла бы аппарировать, но она была истощена — как эмоционально, так и физически. Довериться друзьям было для неё облегчением, и, возможно, было пролито ещё немного слёз, когда Джинни обняла её, а затем, когда Рон притянул её к себе и успокаивающе провёл ладонями по её спине, пока она не была вынуждена оттолкнуть его, опасаясь возможного возгорания. Объятия Гарри были самыми долгими и зловеще напоминали о том времени, когда они были в бегах, когда всё, что у них было, это они сами и медленно угасающая искра надежды.       Тихо тикающие часы на каминной полке мягко пробили, обе стрелки были направлены вверх. Было позднее, чем предполагала Гермиона, и ей не терпелось поскорее забраться в свою постель. Или, скорее, в постель Драко.       Она перешагнула через решётку и вздрогнула, когда яркая молния окрасила мир в белый, а затем последовал грохот, такой громкий, что задрожали окна. Её сердце забилось где-то в горле, а напряжение с плеч спáло только тогда, когда она услышала медленный стук дождевых капель по стеклу, который быстро превратился в равномерную барабанную дробь, когда начался ливень.       Летняя гроза, одна из первых среди многих. Даже после многих лет аппарации и путешествий по камину Гермиона до сих пор не привыкла преодолевать большие расстояния в мгновение ока. В Лондоне стояла ясная погода, но их с Уилтширом разделяла почти сотня миль.       Ещё одна вспышка молнии, ещё один раскат грома. Декоративные столики с цветочными вазами на мгновение осветились, создавая фигуры, от которых по её коже пробежали мурашки, а грудь стеснило так, что она не могла полноценно вздохнуть.       Жуткое чувство окутало комнату, оно, словно холодная рука, пробежало по спине Гермионы и пустило по ней напряжение. Война оставила свои следы, даже если она и научилась с ними жить.       Гермиона решительно сделала глубокий вдох и расправила плечи. Это был её дом, защищённый такими надёжными чарами, что даже Волдеморт не мог манипулировать им. Для неё не существовало более безопасного места в мире, и с ней всё будет в порядке.       Если что-нибудь произойдёт, эльфы всегда рядом.       Хотя было бы глупо нарушать их покой лишь потому, что она испугалась какой-то молнии. Им нужен отдых.       — Это просто гроза. Не будь дурой, Гермиона, — прошептала она себе под нос и подобрала подол платья, чтобы вернуться в комнаты Драко. Изначально она намеревалась оставаться в их шато, но одиночество стало невыносимым, и когда она нерешительно спросила, можно ли ей остаться в Поместье, Нарцисса, не колеблясь, попросила эльфов собрать её вещи.       Она открыла дверь в коридор, влажной от пота рукой провела по гладкому дереву и снова вздрогнула, вглядываясь в бесконечно тёмный коридор. Ей казалось, что за ней наблюдают. Нечто бóльшее, чем мимолётные взгляды портретов, когда она проходила мимо них, и ей показалось, что она слышит, как кто-то последовал за ней, когда она направилась в Восточное крыло. Шелест ткани, хотя шагов по толстому, изящному ковру, который частично покрывал паркетную доску, слышно не было.       Ещё одна вспышка молнии, гораздо ярче мягкого свечения люстр, и Гермиона вскрикнула, взмахнув палочкой, когда заметила маячившую перед собой фигуру. Но тут же опустила её, поняв, что это лишь доспехи.       Гермиона медленно и глубоко вздохнула. Это нелепо. Почему ей вдруг стало так страшно?       Её сердце сжалось от осознания того, что она уже знала ответ. Её пугала не погода, не тени и не темнота. Её пугала она сама. Возможность потерпеть неудачу.       Неудача не была для неё чем-то новым. Было время, когда она считала, что неудача невозможна, это продолжалось до того момента, пока она не забрала свой доклад у Снейпа и не увидела ‘У’ вверху страницы с комментарием о том, что он ожидает от своих учеников бóльшего, чем пересказ текстов более умных людей. Это была худшая оценка, которую она получила за всё время учёбы в Хогвартсе.       Несколько лет она считала это своей величайшей неудачей, несмотря на любые неприятности, в которые она неизбежно оказывалась втянута. Однако она полагала, что нет бóльшей неудачи, чем слепо идти в очевидную западню, каким был инцидент в Годриковой впадине. Или та ситуация с её родителями. За время работы в Министерстве она привыкла к тому, что значит потерпеть неудачу и — что более важно, — к тому, как преодолеть её.       Но это не означало, что Гермионе это нравилось. Особенно тогда, когда это имело такое большое значение, как сейчас. Если она потерпит неудачу… это будет означать, что Драко приговорят к пожизненному заключению в холодной камере и, возможно, даже лишат его магии.       Куда подевалась сильная, решительная, прямолинейная, упрямая и упорно стремящаяся к решению проблем ведьма? Она чувствовала себя бесполезной, слабой, испуганной и… бессильной. Находящейся в плену собственных демонов.       Тихий шёпот вдали коридора, и что-то мягко подтолкнуло её подбородок вверх. Дом вдруг стал чрезмерно ощутим в её сознании, направляя её взгляд к участку стены, покрытому вышитым гобеленом со средневековым изображением дракона. Гермиона мгновенно узнала его.       Её ‘слепая зона’, как она начала её называть. Пропавшая комната. Дверь, которую она замечала краем глаза, но которая исчезала, как только она поворачивала голову.       Гобелен начал покрываться рябью, словно вода, встревоженная камнем, тая и обнажая гладкую стену с неприметной дверью в центре. Своей обыденностью она словно насмехалась над ней.       Дом снова возник в её сознании, пробуждая воспоминания. Церемония распределения, слова шляпы, когда она размышляла, куда отправить её. Да, это мог быть Слизерин, но…       — Помни, что ты не просто так попала на Гриффиндор, — пробормотала себе под нос Гермиона.       Это просто очередная дверь. Она ничем не отличается от остальных в этом доме. Тёмная, сделанная из какого-то отвратительно дорогого дерева, с деталями, которые, вероятно, были вырезаны вручную.       И всё же её ладони вспотели, и она почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом. Дрожь пробежала по её спине, когда она подняла руку и положила её на прохладную ручку.       Ничего не произошло. Не то чтобы она ожидала чего-то. В конце концов, её беспокоила не дверь. А комната, скрывавшаяся за ней. Та комната. Та, о которой она всеми силами старалась не думать, но которая всё же существовала на периферии её сознания.       — Это просто очередная комната, — её голос звучал неубедительно даже для неё самой. Тем не менее, она нажала на ручку и открыла дверь.       И снова ничего не произошло.       Она просто распахнулась, даже не издав зловещего скрипа, как она ожидала. Ни порыва холодного воздуха, ни внезапного запаха пыли или плесени. И всё же её сердце замерло, когда она увидела комнату, которая долгие годы являлась ей в кошмарах.       Она почти не изменилась. Структура оставалась прежней: высокие потолки и тёмные деревянные полы, каменные стены и высокие окна, колонны и арки, камин невероятных размеров, множество хрустальных люстр и несколько тщательно подобранных портретов.       Но мебель была новой. Удобная на вид зона отдыха, нетронутый рояль и несколько приставных столиков с большими вазами для цветов или небольшими декоративными элементами.       Всё это было очень разочаровывающе.       В воспоминаниях Гермионы эта комната была самым ужасным местом, в котором происходили самые ужасные вещи. И они действительно происходили. Но теперь… теперь она выглядела как обычная гостиная. Где могли бы собираться гости, а семья могла бы отпраздновать Рождество или именины.       Поджав губы, Гермиона переступила порог и вошла в комнату. Стук её каблуков по деревянному полу был единственным, что она слышала из-за оглушающего биения своего сердца. Она медленно пересекла большое пространство, осматриваясь по сторонам и приближаясь к тому месту, где это произошло.       Она остановилась, достигнув его, и присела на корточки, положив руку на тёмное дерево. Оно было прохладным. Столь же прохладным, как и тогда. Воспоминания снова нахлынули на неё. О невыразимой боли, страхе, отчаянии и беспомощности. Лицо Беллатрисы, проклятый нож, вонзающийся в её шею, и осознание того, что они потерпели неудачу. Что спасения не будет.       Она взглянула на потолок. Как долго она смотрела на него, страстно желая, чтобы смерть наконец забрала её и прекратила боль? Тогда это казалось целой вечностью.       Против её воли взгляд метнулся влево. К камину, где стоял Драко, наблюдая за происходящим с широко раскрытыми глазами и болезненно бледной кожей. Он смотрел, смотрел и смотрел, не отрывая голубых глаз, пока мать не схватила его за руку. Затем он пошатнулся и, заложив одну руку за спину, ухватился за каминную полку.       Воспоминание было острым и отчётливым. Настолько отчётливым, что она даже смогла вспомнить, как почувствовала лёгкое беспокойство за него, пока лезвие вонзалось в её кожу. Беспокойство, что он может потерять сознание и удариться головой.       У неё вырвался сдавленный смешок. Слишком пронзительный, чтобы не быть истерическим.       Он даже не нравился ей тогда. И всё же, в один из худших моментов своей жизни, находясь во власти его безумной тёти, она действительно беспокоилась о нём.       Возможно, лишь возможно, её магия знала уже тогда. И насколько абсурдна эта мысль?       Ещё один смешок, и вдруг она больше не могла сдерживаться, и смех сорвался с её губ. Он эхом отразился от высокого потолка, прерываемый только оглушительным раскатом грома и стуком дождевых капель по окнам. Она не заметила, как смех превратился в рыдания, и быстро прижала руку ко рту, чтобы подавить их.       Она больше не будет плакать. Она больше не могла плакать.       Не когда Нарцисса и Люциус и так уже достаточно беспокоились о ней. А портреты так сильно любили посплетничать.       Портреты!       Гермиона поднялась на ноги так быстро, держа в руках палочку, что чуть не сломала каблук. Беззвучный Люмос осветил тёмные углы комнаты, которые не достигал свет низко висящих люстр, и она увидела её. Спрятавшуюся на безмятежной картине, изображающей мост, ведущий через пруд, полный водяных лилий, её бледное лицо, выглядывающее из-за дерева, обрамляющего сцену.       Ведьма вздрогнула, собираясь ускользнуть, но Гермиона была быстрее.       — Ты следишь за мной несколько недель, — сказала она и увидела, как изящная рука на коре дерева замерла. — По крайней мере, со дня свадьбы. Почему ты никогда не показываешься?       Рука исчезла, но на портрете у двери мелькнула фигура, и Гермиона не колебалась. Скинув каблуки, она бросилась за женщиной. Из гостиной, вниз по коридору и… её босая нога поскользнулась на полоске твёрдой древесины в том месте, где заканчивался ковёр. Если бы Драко был там и увидел, как неуклюже она упала, он бы помог ей подняться, убедился, что она не пострадала, а затем смеялся бы над ней несколько часов, в то же время целуя воображаемые раны.       Мерлин, она скучала по нему.       — Ты в порядке? — спросил нежный голос, и женщина появилась, полностью показав себя.       Светловолосая, прекрасная и с самыми добрыми глазами, которые Гермиона когда-либо видела.       — Я в порядке, не беспокойся, — она сделала паузу. — Хотя я испытываю облегчение, что ты единственная, кто стал свидетелем этой трагедии. Я уверена, что нашлась бы по меньшей мере дюжина Малфоев, которые бы начали бесконечную тираду о том, каким большим позором для семьи я являюсь. — К счастью, все они находятся в крыле Люциуса и Нарциссы.       — Только дюжина? Ты очень оптимистична, — улыбнулась всё ещё безымянная ведьма, и внезапно Гермиона узнала её губы. Мягкий изгиб был идентичен губам Драко. И Люциуса.       — Теперь ты назовёшь мне своё имя? — спросила Гермиона, поднимаясь на ноги. — Я бы хотела познакомиться со своей тенью.       На нарисованном лице промелькнуло сомнение.       — Мне действительно не следует.       — Почему? — она сделала шаг ближе к изящной раме и наблюдала, как портрет перебирает своё ожерелье. То самое, которое время от времени надевала Нарцисса.       — Бракс будет так… — ведьма поджала губы, но было несложно сопоставить факты.       Абраксас Малфой.       — Ты мать Люциуса, — вздохнула Гермиона, вспомнив свою короткую и очень неприятную встречу с бывшим и, к счастью, давно умершим патриархом семьи Малфой.       — Да. Я Джорджина, — едва слышно проговорила она, казалось, находясь в шаге от того, чтобы снова броситься бежать. — О, пожалуйста, не рассказывай никому о нашем разговоре. Или о том, что я следила за тобой. Я не хочу, чтобы Бракс расстраивался.       У неё немного защемило сердце. Джорджина, казалось, боялась реакции мужа.       — Не расскажу, не волнуйся. Но не могла бы ты рассказать, почему ты наблюдала за мной?       Она снова заколебалась.       — Я… я хотела узнать тебя. Сесиль так приятно говорила о тебе… и дорогая Нарцисса тоже. Я просто хотела хоть мельком увидеть, на ком женится Драко. Ты была так прекрасна в своём платье, и я могла немного понаблюдать за церемонией из окна. И Драко выглядел таким счастливым. Бедный мальчик перенёс столько страданий. Ох, мне следовало быть настойчивее, когда Абраксас вовлёк Люци в свои дела.       — Дела? Ты имеешь в виду первое правление Волдеморта? — Гермиона знала, что Абраксас был членом Рыцарей Вальпургии. Нетрудно было прийти к выводу, что он также ввёл Люциуса в ближайший круг Волдеморта.       — Волдеморт, да. Тогда он был просто Томом. По крайней мере, какое-то время, — Джорджина покачала головой. — Мне не следует рассказывать тебе обо всём этом. Это и так принесло так много страданий нашей семье. И Бракс был ужасно груб с тобой. Не могу себе представить, какого ты должно быть мнения обо мне.       — Я не сужу о людях по поступкам других, — она посмотрела на изображение матери Люциуса. Доброта была запечатлена на её лице. Казалось, оно не соответствовало портрету холодного, сурового человека, которым был её муж. Но не каждый брак по расчёту перерастает в любовь. — И я знаю, что многие способны измениться и, возможно, заслуживают второго шанса.       — Я благодарна тебе за доброту, проявленную к моему сыну и внуку.       Гермиона пожала плечами.       — Они изменились. И те, кем они стали сейчас… в какой-то степени помогает мне понять их поступки в прошлом. Сколькими предубеждениями ни был бы наполнен Люциус, его мотивация не была полностью основана на ненависти.       Многие действия, которые он совершал, были продиктованы заботой о семье и твёрдым убеждением в опасности маглов. Он, Нарцисса и Драко были продуктом среды, полной ненависти. Осознание того, что их идеология стоила им того, что они ценили больше всего, стало основой тех, кем они были сейчас.       — Ты очень мудра для своего возраста, Гермиона, — улыбку Джорджины можно было охарактеризовать только как горькую. — Я бы хотела поговорить с тобой подольше, но Абраксас… он не поймёт. И он и так постоянно ссорится с Люциусом, я не хочу давать ему ещё один повод расстраиваться.       Гермиона вспомнила свою первую встречу с портретом Абраксаса. Слова Сесиль остались без внимания, поскольку он презрительно усмехнулся в её сторону. Поглощённый ненавистью и предрассудками.       — Я подозреваю, что, что бы я ни делала, его мнение обо мне не изменится. — Не то чтобы она намеревалась пытаться угодить какому-то давно умершему Малфою, который считал её не более чем разумным животным. Даже меньшим.       — Ну, это невозможно. Мы не люди, мы — портреты, — голос ведьмы звучал мягко. — Мы — воплощение тех, кем были, когда умерли. Мы не можем измениться, поскольку душ, которые нам когда-то принадлежали, больше нет. Перемены — привилегия живых.       Гермиона никогда не читала о портретах и никогда не задумывалась о том, как они работают. Это, безусловно, объясняло настойчивость и постоянный визг Вальбурги.       — Мне приятно осознавать, что та версия моего сына, которая останется со мной, когда он умрёт, будет отличаться добротой и оставит позади тень войны. Хотя я бы очень хотела, чтобы он воздержался от ведения дел с семьями, которые были преданы делу. Ничего хорошего из общения с кругом Тома не выйдет, — решительно покачала головой портрет, и Гермиона нахмурилась.       — Люциус приложил все усилия, чтобы дистанцироваться от Волдеморта после войны, — заметила она. — Связи, которыми он располагает в Министерстве, скорее… система безопасности.       Джорджина с любопытством посмотрела на неё.       — Мне не известно о делах моего сына с Министерством, но мне более чем известно, с кем он встречается в своём кабинете. И семья Шарп была одной из первых, кто присоединился к делу после того, как Том покинул Хогвартс.