Глава 12

Стена снова плакала. На этот раз было два голоса: то один, то другой. Как всегда, когда стена плакала, Кэссиди сидела к ней спиной и пыталась разобрать хоть что-нибудь в этих отвратительных звуках. Самым странным в плачущих стенах было то, что они звучали как взрослые. Их тоже привел сюда пасхальный кролик? Он держал их здесь и тоже делал с ними плохие вещи? Отпустит ли он их когда-нибудь домой? Иногда было трудно понять, плачут ли стены, или плачет какой-то другой ребенок в соседней комнате, или плачет пасхальный кролик. Последнее случалось иногда, и это было самое страшное. Иногда плакала и Кэссиди, но в последнее время это случалось все реже и реже. У Кэссиди не было сил плакать. Пасхальный кролик кормил их нечасто. Если бы где-нибудь в комнате были часы, или календарь, или даже просто окно, Кэссиди смогла бы определить, сколько времени прошло с тех пор, как ей и другим детям, запертым вместе с ней, давали хотя бы кусочек еды. Не имея ничего, кроме четырех стен и все реже слышимого плача малыша, которого недавно поселили к ним, просто невозможно было определить, сколько времени проходит между их скудными приемами пищи. Кэссиди обхватила себя руками и легла на пол. Плач в стенах становился все более неистовым, отчаянным, а затем и вовсе затих. Как будто сам этот пик каким-то образом вызвал глубокое осознание тщетности горя. В свои десять лет Кэссиди все больше и больше смирялась с этим. Она часто думала о своих родителях. Не было сомнений, что они ужасно скучали по ней и боялись за ее жизнь. Она тоже боялась за нее. И все же мысли о родителях и их любви постепенно становились скорее болезненными, нежели утешительными. В первые дни своего заключения (она не была уверена в точном сроке, но знала, что прошло не меньше месяца) она каждую ночь засыпала в фантастической уверенности, что со дня на день ее родители и полиция ворвутся в двери. Тогда больше не о чем будет беспокоиться, и пасхальный кролик больше никогда не причинит вреда ни одному ребенку. Но дни шли своим чередом. Ночи тоже. Постепенно Кэссиди становилось все более и более очевидно, что никто никогда за ней не придет. Ни полиция, ни ее родители. Даже какой-нибудь волшебный ангел-хранитель. Нет. Была только она, пасхальный кролик, и все остальные жертвы, которых он соизволил поселить вместе с ней. На данный момент, не считая малыша, здесь было два мальчика и еще одна девочка. Это было только в ее убогой каморке, где кошмарно воняло из-за ведра с экскрементами, стоящего в углу. Кто знает, что было в других комнатах этой зловещей тюрьмы? Возможно, сотни детей были разлучены со своими семьями. В некоторые ночи это определенно звучало именно так. Однако в эту ночь, когда тот таинственный плач стих, Кэссиди обхватила себя руками. Она плотнее прижалась к стене, как будто это могло помочь ей согреться в отсутствие какого-либо одеяла, и обнаружила, что во временной тюрьме было необычно тихо. С одной стороны, эта тишина действовала на нервы... С другой, она была просто благодарна, что в ее голове есть место для собственных мыслей или их отсутствия. Было так хорошо закрыть глаза и лежать неподвижно, все чувства поглощались сладким облегчением и теплой, тяжелой пеленой усталости. Без еды, физических упражнений и солнечного света Кэссиди постоянно казалась уставшей. Ее кости были слишком тяжелыми, чтобы сидеть прямо. Полноценный сон был единственным удовольствием, которое еще оставалось у девочки. Когда она заснула, ее мысли о родителях снова всплыли в памяти, и в этот раз она не смогла избежать встречи с ними. Что бы они подумали, если бы она никогда не вернулась домой? Она надеялась, что они не думали, что она сбежала. Она любила их. Кэссиди никогда бы не ушла из дома по собственной воле. И уж точно не для того, чтобы оказаться в подобном месте. Шум нарушил ее сон вскоре после того, как она задремала, но Кэссиди знала, что лучше не шевелить ни единым мускулом. Ее тело напряглось, а глаза оставались закрытыми, когда дверь в комнату медленно распахнулась. Тяжелые, неторопливые шаги раздались в центре комнаты. Что-то поставили на пол. Шаги снова утихли. Только когда дверь закрылась, Кэссиди открыла глаза. При виде корзины с шоколадными яйцами, стоявшей в центре комнаты, у нее потекли слюнки. Кэссиди вскочила и бросилась к предмету из ярко раскрашенной лозы и с розовой соломой внутри, крича своим сокамерникам: «Просыпайтесь! Просыпайтесь, здесь еда!» Мальчики мгновенно проснулись, девочка пошевелилась немного медленнее и села, чтобы протереть глаза. «Что это?» «Шоколадные яйца», — с уверенностью сказала Кэссиди, выхватывая одно из корзиночки. В тусклом, никогда не гаснущем свете комнаты блестела фиолетовая фольга, и Кэссиди наслаждалась ее видом, весом и ароматом. Конечно! В конце концов, пасхальный кролик не мог быть таким уж плохим. Может быть, Кэссиди оказалась здесь только из-за того, что что-то натворила. В конечном итоге, скоро она отправится домой. Это яйцо было знаком этому. Пока Кэссиди снимала фольгу с шоколадного яйца размером с ее ладонь, один из мальчиков выхватил из корзинки еще одно яйцо и почти откусил от него кусок, не сняв обертки. Казалось, он вспомнил об этом в последнюю секунду только потому, что увидел, как Кэссиди разворачивает свою порцию; затем, смутившись, он потратил время на то, чтобы найти шов и распаковать разноцветную фольгу. Другая девочка настороженно посмотрела на корзинку, пододвинулась к ней, но пока ничего не брала. «Нам следует быть осторожнее с этим». «Он не дает нам никакой другой еды», — сказала Кэссиди, с несчастным видом глядя на шоколадку в своей руке. «Может быть, он пытается быть милым». «Не думаю, что это хороший пасхальный кролик», — ответила вторая девочка, повторив то, что они все и так слишком хорошо знали. Нахмурившись, Кэссиди кивнула, но вслух ничего не сказала. Она просто повертела яйцо в руках, любуясь блеском его поверхности из молочного шоколада и изучая странные линии, по которым оно трескалось. Возможно, в нем была какая-то особая начинка...… В животе у Кэссиди заурчало от отчаяния. Несмотря на свой голод, она взяла лишь самую малость шоколада с краешка яйца — просто чтобы попробовать его и убедиться, что она не сразу же умрет от какого-нибудь яда. Насыщенный вкус шоколада вызвал у Кэссиди волну ностальгического восторга. Девочка радостно вскрикнула и вздохнула так же, как и мальчики, уплетая свои шоколадные яйца. Видя их счастье, другая девочка с тревогой посмотрела на корзинку, но не смогла удержаться. Она выбрала яйцо в зеленой фольге и с неохотой его осмотрела. «О, боже, это действительно так вкусно», Кэссиди сняла еще немного фиолетовой фольги и снова поднесла шоколад к губам. «Я так голодна!» И тут Кэссиди откусила второй кусочек. Все вокруг нее взорвалось от резкой боли, пронзившей нёбо и язык. Девочка вскрикнула от потрясения, когда швырнула окровавленное шоколадное яйцо на пол. На лезвии, торчащем из него, были рубиновые пятна ее крови. Стены начали смеяться. «Ты в порядке?» Вторая девочка уронила яйцо и вцепилась в руку Кэссиди, ее глаза были дикими, а зрачки крошечными от страха, когда они мелькали в сторону хохочущих стен. Пока изо рта Кэссиди текла кровь, ее сокамерница вытирала ее грязной рукой. Когда ребенок начал реветь, девочка взмолилась: «Не плачь так сильно, постарайся не плакать так сильно — смотри, когда ты шевелишь языком, у тебя сильно кровоточит—» «Почему это происходит с нами?» Жалобно всхлипывая, Кэссиди закрыла лицо руками и вернулась на свое место у стены. «Почему, почему?» Вторая девочка покачала головой, на ее лице отразилась печаль, которая была свойственна любому из них по возрасту. «Я не знаю». Мрачно переглянувшись, мальчики изучили яйца, которые они поглощали без видимого вреда. Каждый осторожно вскрыл свое яйцо и, осмотрев, остался доволен тем, что в яйцах больше не было лезвий. Поэтому, пока Кэссиди рыдала, и кровь текла по ее горящему рту так же, как слезы текли по щекам, мальчики быстро расправились с оставшимися шоколадными яйцами. Затем они разделили оставшееся зеленое яйцо между собой. Пока младший мальчик с жадным, но нервным видом изучал свою порцию яйца, а старший, не задумываясь, принялся за еду, Кэссиди продолжала всхлипывать от ужасной боли — и, более того, от несправедливости. Это было несправедливо. Это было неправильно. Это было жестоко. Она была так голодна! Она была так голодна, и все, чего она хотела — это прожить еще немного. Все, чего она хотела — это вернуться домой и увидеть своих родителей. Пока Кэссиди рыдала, стена смеялась, стонала и плакала вместе с ней. Огромный кролик, изображенный на ней, неотрывно наблюдал за ней, его черный глаз был прикован к ее страданиям. Более спокойная девочка погладила Кэссиди, успокаивая ее и убирая светлые волосы с ее лица. «Как тебя зовут? Меня зовут Джеки». Кэссиди попыталась пошевелить языком, но из него потекло еще больше крови. Вместо этого она просто икнула и на секунду закрыла глаза от досады. Младший мальчик нахмурился, все еще держа в руке кусочек шоколадного яйца. Старший мальчик, тем временем, жевал теперь уже медленнее, прислонившись спиной к стене и делая вид, что погружен в свои мысли. Придвинувшись ближе, мальчик сказал: «Я Рэнди». Когда он предложил Кэссиди шоколад, а та покачала головой, Джеки протянула руку. «Я возьму», — сказала она и добавила, взглянув на Кэссиди: «Если ты действительно не хочешь». Кэссиди кивнула. Джеки улыбнулась и, взяв у Рэнди шоколад, аккуратно откусила от нее кусок. Ее глаза с темными кругами переместились в сторону старшего мальчика, когда она спросила: «А ты кт...» Джеки оборвала себя собственным взрывом смеха, ее рот все еще был набит шоколадом. Неожиданный звук заставил умирающего от голода малыша в последний раз пошевелиться, после чего его бормотание затихло. «Да ведь он упал», — воскликнула девочка, впервые за много дней, если не за все время, по-настоящему развеселившись, — «Он упал». Рэнди рассмеялся. Даже Кэссиди попыталась улыбнуться. Однако довольно скоро, когда Джеки съела последние два кусочка шоколада, ее смех сменился выражением ужасного понимания. При виде шоколада на ее руках бледное лицо стало еще более пепельным. Джеки перевела взгляд на Рэнди. «Ты тоже устал?» «Ага», — признался Рэнди, кивая головой. «Я, пожалуй, пойду еще посплю.…Мне снился приятный сон. Пришли мои родители, и...» Губы мальчика на мгновение напряглись, но глаза его начали тяжелеть и не соответствовали его эмоциям. «В любом случае», — сказал он, устраиваясь в своем привычном уголке и обхватывая себя руками, «Еще раз спокойной ночи». Рэнди так быстро закрыл глаза, что не заметил, как по щекам Джеки потекли слезы. Онемев, с окровавленным ртом, Кэссиди, в свою очередь, погладила девочку. Она не совсем понимала, почему Джеки плачет, пока, взглянув на кролика на стене, Джеки не наклонилась и не прошептала Кэссиди на ухо: «От яиц нас клонит в сон», — прошептала Джеки, и в ее голосе прозвучало понимание. «Он положил в них что-то нехорошее. Я тоже начинаю уставать... Я даже шоколада съела меньше, чем они». Лицо Кэссиди стало бледным, кровь отхлынула от ее заплаканных щек. Она тоже должна была заснуть? Что произойдет, если она заснет? Вот только она не съела ни одного яйца. Может быть, по какой-то причине она и не должна была этого делать. Тихо рассказывая Кэссиди о своей семейной жизни, чтобы успокоить их обеих, Джеки начала дремать, а Кэссиди поймала себя на том, что размышляет о значении того, что только что произошло. Корзина шоколадных яиц, достаточная для того, чтобы у всех старших детей было по одному. Четыре яйца, четверо детей. Трое накачаны наркотиками, одно с ловушкой. Но почему? Что это значило? Она подумала о фразе «вытянуть соломинку», которую она никогда до конца не понимала, потому что она появилась задолго до нее. В наши дни этот термин не часто употреблялся в буквальном смысле, но она слышала, как его упоминали в мультфильмах. Она понимала, что это означает, что людям иногда приходится принимать решения наугад, и в этом случае они выбирают из ряда вариантов и смотрят, какой из них окажется так называемым счастливым. «Вытянуть короткую соломинку». Так ее отец называл это, когда ему приходилось делать на работе что-то, что никому не нравилось. Кэссиди попалось яйцо с лезвием. Она просто не могла понять, что все это значит. До того, пока Джеки окончательно не заснула. До того, пока кролик не перестал смотреть. И лишь когда Кэссиди сидела без сна, страдая от боли в кровоточащем рту, среди спящих тел своих ровесников, дверь в их маленькую камеру открылась. И лишь тогда она поняла, что все это значит. И она старалась не заплакать, потому что знала, что ему это нравится.