Глава 17

Эмма остановила запись. Именно там, должно быть, и было спрятано последнее яйцо. Не где-то рядом с телом Тома, а на месте его смерти. Эмма неохотно поджала губы. Именно в гостиной она только что наткнулась на потрошителя. Смерть Тома произошла всего несколько минут назад или все это произошло гораздо раньше? Была ли это приманка, чтобы заманить Эмму в ловушку ? Она перемотала отснятый материал достаточно, чтобы увидеть временную метку, после чего кивнула самой себе. Да, это было примерно тогда, когда она была в секретной части подвала — когда к ней подошел дух той мертвой девочки. Эмма провела руками по лицу. Ей предстояло увидеть еще один труп. И это при условии, что она вообще сможет попасть в гостиную. Ушел ли потрошитель или все еще сидит там в засаде? Казалось несправедливым, что он разбил лагерь там, где она должна была положить все яйца. Слова из его записки эхом отдавались в ее голове. Какая-то игра. Игры должны были быть честными. Во всем, что делал пасхальный потрошитель, не было ничего честного. Даже то, что он делал с сознанием Эммы, было несправедливо, хотя среди призраков, всех этих смертей и, по-видимому, воскресшего убийцы, разгуливающего на свободе, она все еще не могла решить, действительно ли она видит все эти вещи, или же происходят настоящие паранормальные события. Все, что она знала, это то, что когда она открыла дверь в коридор, все вокруг заполнил красный свет. Эмма не могла поверить своим глазам. Красный свет, который сопровождал предчувствие смерти и теперь заливал коридор перед ней, был самым всеобъемлющим из всех ее странных видений в этом доме. Возможно, он даже был самым пугающим. Свет растекся по полу, и рука Эммы выглядела так, словно была покрыта кровью. Она отпрянула, рефлекторно остановившись, затем как можно осторожнее выглянула в коридор второго этажа. У нее внутри все сжалось. Слова “ПОМОГИ МНЕ” были написаны на каждой стене тем же беспорядочным почерком, что и в записке. Они покрывали каждый дюйм обоев и потолка, хотя было трудно разобрать текст из-за того, что буквы налезали друг на друга, и так же из-за яркого алого света, который, казалось, исходил из ниоткуда и отовсюду одновременно. Возможно, он исходил от головы потрошителя. Огромные черные глаза розового кролика уставились на Эмму, когда голова неслась по коридору прямо к ней, и в этом не было никакого смысла. Ее мозг анализировал перебирающие лапы паука, который нес голову прямо к ней среди бестелесных завываний голосов, которые принадлежали как взрослым, так и детям. Вскрикнув, Эмма нырнула обратно в комнату и захлопнула дверь, прежде чем ужасный псевдопаук смог приблизиться к ней. Чувствуя тошноту от страха, Эмма стояла, держась обеими руками за ручку двери. После нескольких секунд тишины она поняла, что из-под двери больше не проникает свет. Хотя она и успокоилась, ее взгляд упал на настоящую голову потрошителя. Она криво валялась на полу, ее висячие уши и спутанная шерсть напоминали обвисшую плоть Даны, когда она была отделена от ее же тела. Не выдержав, Эмма схватила ее за ухо и засунула в тумбу под телевизором, дверцу которой захлопнула. Эмма попыталась сдержать стук зубов, снова поворачивая дверную ручку. Дверь распахнулась в пустой коридор, где старые обои в цветочек были не тронуты ничем, кроме времени и пятен крови. Вздохнув с облегчением, Эмма на мгновение закрыла лицо руками и попыталась прийти в себя. Ее мысли путались. Было ли это на самом деле? Действительно ли она это видела? Она не была уверена, лучше это или хуже, чем сойти с ума. Честно говоря, если это все происходило у ее в голове, может быть, врач смог бы ей помочь. Может быть, все это пройдет, и ей больше никогда не придется об этом думать. Затем она завернула за угол и увидела тело Даны. От этой реальности никуда не деться. Слезы наполнили ее глаза. На этот раз Эмма заставила себя посмотреть на ее тело. Обнаружив таким образом яйцо, словно подарок ей от мертвеца, и получив опыт общения с детьми, чьи духи обитали в этом ужасном доме, Эмма почувствовала, что просто обязана по-новому почтить память тех, кто умер, чтобы она могла жить. И частью этого почтения было наблюдение за их смертью — ужасом их смерти. Она навсегда сохранила этот ужас внутри себя, чтобы когда-нибудь кто-то еще смог узнать хотя бы немного о том, как сильно они страдали. Чтобы пытки, которым они подверглись, не были абсолютно напрасными, никому неизвестными и бесполезными ни для одной живой души. Таким образом, Эмма медленно спустилась вниз и изучила Гэри, висящего в дверном проеме гостиной. Органы, сваленные на полу под ним, образовали небольшой холмик, через который она осторожно переступила, но она не побоялась заглянуть в красную зияющую полость, которая открылась перед ней, или в страдание, исказившее мертвое лицо ее бывшего босса. Как будет выглядеть Том, когда она найдет его? При этой мысли желудок Эммы напрягся. Она уверенно прошла через гостиную, будучи предельно бдительной на случай, если потрошитель в любой момент набросится на нее. Однако без маски он не рискнул бы напасть на нее, если бы не был уверен, что сможет убить ее. Успокоенная, но не убаюканная этой мыслью, Эмма замедлила шаг, дойдя до кухни. Пол был залит кровью Гэри. Была ли здесь и кровь Тома? Во рту у Эммы пересохло, она оглядела беспорядок на столешнице, но не сразу заметила нож. Даже если бы он был так легко доступен, ей пришлось задуматься, действительно ли это хорошая идея — использовать оружие, которое требует от нее находиться так близко к нападающему. Лом был относительно хорош, потому что имел солидный радиус действия. Нож? Это было очень опасно. Один взмах серпом потрошителя, и она была бы выпотрошена. Ей пришлось оставить руки пустыми на случай, если ей придется бежать... но она надеялась, что сможет просто отдать ему яйца и уйти. Такая возможность казалась маловероятной. Увидев камеру, где он держал замученных детей, Эмма не могла не заподозрить, что потрошитель был таким же нечестным в своих играх, как и в своей душе. Но если она проявит должную осмотрительность, то, возможно, найдет какой-нибудь козырь — или, как ключ, который привел ее к Джерри, какую-нибудь новую зацепку, которая приблизит ее к свободе. Казалось, каждая молекула Эммы вибрировала от адреналина, когда она пробиралась вдоль стены к закрытой двери гостиной. Эмма надолго закрыла глаза и прислушалась к звукам, которые могли бы его выдать. Свист серпа в воздухе. Звук тяжелого приземления кроличьей лапы на пол. Тяжелое дыхание потрошителя, когда он передвигался по дому. И она действительно услышала это дыхание. Она услышала, как кто-то поднимается по ступенькам подвала. Сжав челюсти, Эмма как можно тише проскользнула в темноту гостиной и присела у двери, прислушиваясь. Ее руки прижались к двери на всякий случай, если он попытается ее открыть, в то время как ее глаз нацелился на старомодную замочную скважину, из-за которой запереться внутри без ключа было невозможно. Но она могла выглянуть сквозь нее. По ту сторону, убийца пробирался сквозь полумрак кухни. Подсматривать в замочную скважину было не так просто, как казалось в фильмах. Большая часть видимости была обрезана. По сути, она увидела лишь обычное розовое пятно его тела, когда потрошитель пронесся через кухню с серпом в лапе. Возможно, смотреть было не на что, но она уже увидела достаточно. Она увидела, что он ушел, и теперь уже бродит по другим крыльям дома в поисках своей добычи. У Эммы было время. И ей оно было очень нужно. Больше всего оно ей было нужно для того, чтобы осмыслить то, что она собиралась увидеть. Все еще сидя на корточках у двери, она еще не вынесла вида трупа Тома, брошенного на полу. В каком бы состоянии он ни оказался, Эмма не могла не предвидеть, что это будет самое ужасное тело из всех. На несколько секунд закрыв глаза и глубоко вздохнув, Эмма взяла себя в руки и обернулась. Удивительно, но кровь Тома еще не успела образовать достаточно большую лужу, которая была бы видна вокруг кресла; его ноги также не были видны, когда он рухнул на пол. Он лежал под каким-то другим углом? Эмма медленно обошла кресло, приготовившись к ужасу смерти. И она никого не нашла. Тела нет. Крови нет. Следы беспорядка в пыли? Да, но без фонарика было трудно определить, насколько именно все было беспорядочно. Избавился ли убийца от Тома бескровным способом, прежде чем куда-то унести его труп? С какой целью? Яйцо было уже спрятано, не так ли? Чтобы проверить это, Эмма поспешила к камину и пошарила под кучками неубранной золы. Конечно же, так оно и было. Руки Эммы нащупали что-то гладкое. Она вытащила яйцо из пепла и сдула с него всю пыль. «Дурак» из колоды карт Таро смотрел на нее, блаженно улыбаясь и собираясь сделать свой первый шаг с обрыва.​ Яйцо действительно там было. Зачем же тогда переносить тело Тома куда-то? Эмма предположила, что это все равно что спрашивать воду, почему она мокрая. Почему психопат, убивавший детей, сделал что-то подобное? Почему этот дух, или, возможно, убийца-подражатель счел нужным напасть на невинную команду девятого канала? Было бесполезно пытаться что-либо угадать. Эмма была настолько далека от того, чтобы задавать вопросы, что это было почти грустно — оскорбление ее собственного чувства, что она создана быть журналисткой. Возможно, она все еще была создана для этой роли, но одно можно было сказать наверняка... она никогда не станет военным репортером. Кто мог задавать вопросы и надеяться докопаться до истины, когда на кону была их жизнь? Только самые хладнокровные из самых хладнокровных могли подумать о репортаже в такое время. Но Том сделал это. Он взял камеру и заснял все — даже одного из этих детей-призраков. Один лишь кадр с ребенком заставил Эмму почувствовать себя менее безумной, но у нее возникло еще больше вопросов, на обдумывание которых у нее просто не было сил. Все более выраженной хромотой она добралась до пасхальной корзинки и положила яйцо с картой таро «Дурак» в ее цветную солому. Что-то, возможно, какой-нибудь механизм, встроенный в основание корзины, щелкнул. Медленно кивнув, Эмма выскользнула из комнаты, бросив взгляд на остальную часть дома. Она тихонько взяла с кухонного стола ведерко с яйцами и отнесла его в гостиную. Там, по очереди, она сложила их все в пасхальную корзину. Сначала — яйцо Даны с картой Таро «Смерть». Щелчок. Затем — яйцо Джерри с картой Таро «Справедливость». Щелчок. Наконец, с особенно долгим выражением сожаления на лице, Эмма пристроила яйцо Гэри с картой Таро «Повешенный» рядом с тремя другими. Щелчок. И это было все? Это были все найденные яйца. Эмма простонала. «Только не говори мне, что есть еще яйца — четыре трупа, четыре яйца! Выпусти меня, ублюдок!» Дом не дал ей ответа. В груди у Эммы все сжалось, она закрыла лицо руками, стараясь не заплакать. Если она в ближайшее время не найдет выход, то умрет. В этом не было сомнений. Если яиц действительно было больше, рано или поздно потрошитель поймает ее. Эмме конец. Ей оставалось только осмотреться и понадеяться, что она либо найдет еще одно яйцо, либо способ выбраться. Со сдавленным от волнения горлом Эмма вышла на кухню. Где в доме были еще тела? Поскольку трупы были там же, где он прятал яйца, возможно, ей следовало найти труп Тома, в конце концов. Но как же дети? Эмма несколько долгих секунд прислушивалась к звукам в доме, прежде чем в полной тишине спуститься по ступенькам в подвал. Вид стиральной машины показался ей сюрреалистичным, как и маленькое подвальное окошко, перед которым что-то стояло. Почему-то казалось, что прошла тысяча лет с тех пор, как она забиралась в этот подвал. Другой человек — более скромный и доверчивый, для начала — был тем, кто послушно последовал приказу ее босса проникнуть в это место и впустить их всех внутрь. Если бы только она уволилась прямо тогда! А еще лучше — если бы только она не пошла на эту ужасную стажировку и уволилась в первый же рабочий день. Дана годами торчала там, держа язык за зубами и игнорируя сексуальные домогательства; Том постоянно подвергался оскорблениям со стороны руководства просто за то, что был тихим и замкнутым оператором; даже Гэри прошел через мясорубку на девятом канале, постоянно гоняясь за сюжетом, который в конце концов должен был сделать его карьеру. От самых низших звеньев до самых выдающихся деятелей студии — каждый, кто пахал не покладая рук на девятом канале, получал по заслугам. Эта история, эта ужасная ночь в доме убийств — лишь самый абсурдный пример. Когда Эмма пробиралась по подвалу, в нем не было убийцы, и ничего полезного тоже. К ее большому разочарованию, в беспорядке не оказалось оружия, которым она могла бы пользоваться издалека. Никакого ружья, как обещали патроны в ее карманах. Очевидно, ей придется довольствоваться чем-то, чем она будет пользоваться вблизи — по крайней мере, так она планировала. Вспотевшими ладонями Эмма провернула ручку двери логова ужасов. Дверь в конце холла была слегка приоткрыта. Сердце Эммы учащенно забилось, и она бросилась в конец холла, где выглянула из-за угла, чтобы убедиться, что убийцы поблизости нет. Удовлетворенная, она вытерла руки о шорты и приблизилась к тяжелой двери. Она действительно нашла все пасхальные яйца. С пересохшим ртом Эмма немного оттолкнула серую дверь. Она со стоном открылась по ее приказу, отодвигаясь, словно занавес, открывая укрепленные стены и потолок туннеля, высеченного под домом. С губ Эммы сорвался звук, который был одновременно и криком радости, и вздохом облегчения. Нахмурив брови, и на мгновение сжав руки в знак благодарности, бывшая стажерка девятого канала выволокла свою больную лодыжку в темный коридор и закрыла за собой дверь. Где заканчивается этот туннель? Темнота была такой кромешной, что ей приходилось водить рукой по земляной стене, иногда натыкаясь кончиками пальцев на опорные балки, установленные для того, чтобы крыша тоннеля не обрушилась. Как и в секретной части подвала, коридор был опасно узким, и она не могла отделаться от мысли, что если встретит потрошителя в темноте, то ей конец. Но в темноте она никого не встретила. Ни потрошителя, ни призраков. Даже ни одного насекомого, которое бы дало ей знать о своем присутствии. Вместо этого она обнаружила лестницу. Ее сердце воспарило. Вот оно! Да, ох, вот оно. Эмма собиралась стать свободной. Она вылезла бы из этого люка где-нибудь на лужайке, нашла бы машину Джерри, включила бы зажигание и уехала. Как сладко звучал бы этот двигатель! Эмма улыбнулась про себя, торопливо взбираясь по ступенькам лестницы, которая, какой бы опасной она ни казалась, была, тем не менее, самым счастливым предзнаменованием, с которым она столкнулась за последние часы. И, как и многие другие вещи в доме Смитов, она предала ее. Лестница, которая казалась таким радостным знаком, вывела ее не на свободу, а в теплицу. Да-да, в ту самую теплицу, куда приводили всех этих детей, когда им приходило время умирать. Пальцы Эммы задрожали, ее радость оказалась ее близнецом — отчаянием, скрытым под тонкой маской. Неужели она умрет здесь? Эмма предположила, что ей придется принять такую ​​возможность. Отрицание не поможет ей никоим образом. Но принятие того, что смерть была очень реальным, очень возможным исходом этой адской ночи, каким-то образом помогло Эмме. Это придавало ей еще больше стремиться брыкаться, царапаться и кричать до самого конца — до того момента, когда она, наконец, освободится от этой злой силы и станет живой, по-настоящему живой, возможно, впервые в своей жизни. Среди всего этого насилия, этого ужаса, Эмма найдет себя. На самом деле, когда она заметила дробовик, висевший на полке с инструментами на другом конце теплицы, Эмма поняла, что с каждой минутой все больше и больше обретает себя. Да, да, да, да! Вот оно, то, что она искала все это время. Вот он, настоящий ключ к победе. Забудьте о запертых дверях и охоте за пасхальными яйцами. Сняв помповое ружье с полки, Эмма импульсивно поцеловала его так, как едва удержалась от того, чтобы не поцеловать ржавый лом. Ее пальцы дрожали, когда она заряжала дробовик. В патронник влез один патрон, а в загрузочную трубку — два. Опытной рукой, натренированной за годы охоты на птиц с дедушкой за пределами города Монро, Эмма вставила цевье на место и переложила оставшиеся патроны из задних карманов в передние. К тому времени, как ее дрожащие руки справились с задачей, тяжелое дыхание потрошителя возвестило о его подъеме по лестнице. «У меня есть ружье! Я буду стрелять!» Наступила пауза в дыхании, и послышался тихий звон лестничных перекладин под тяжестью человеческих конечностей. Затем раздался тихий и издевательский мужской смех. «Ты действительно собираешься убить меня, Эмма?» Застигнутая врасплох, пытаясь осмыслить то, что только что услышала, Эмма опустила ружье на несколько градусов. Она нахмурилась. «Я знаю этот голос», — сказала она, обращаясь скорее к себе, чем к приближающемуся убийце. «Я знаю, что...» Окровавленная лапа пасхального потрошителя высунулась из люка и вытащила все остальное тело. Руки Эммы дрожали от растерянности. Том воспользовался серпом, зажатым в заматеревшем кулаке, чтобы подняться с пола теплицы.