Осколки

Вокруг  пахло  пылью и горячим  металлом. Леон стоял на краю развалин старинного собора, прищурившись от слепящего солнца, и уже привычно вытирал ладонью кровь с лица. Миссия завершилась — террористы обезврежены, заложники спасены, правительство благодарно. Но вместо привычного холодного удовлетворения в груди клокотало что-то острое, колючее, заставляющее сжимать кулаки до хруста в костяшках. Он резко развернулся, заставляя коллег поспешно отпрянуть в сторону, и направился к вертолету, даже не оглянувшись на рушащиеся за спиной стены. Ему было плевать на памятники. История всегда оказывалась кровавым фарсом. В кабине, под гул лопастей, он впервые за месяцы позволил задуматься о чем то кроме работы, закрыл глаза. И тут же увидел ее: Эшли Грэхем, смеющуюся так, будто ветер унес все страхи из ее зеленовато-голубых глаз. Картинка вспыхнула ярче звездного неба — они на пороге Белого Дома , через сутки  после того кошмара в Испании . Она пыталась как то выразить свою благодарность, смущаясь его пристального взгляда. «Ты же тоже человек, мистер Кеннеди!» — дразнила она, и он тогда впервые за десять лет почувствовал, как уголки губ предательски дергаются вверх.  Леон резко открыл глаза, впиваясь ногтями в кожаное сиденье. Вертолет уже набирал высоту, но тошнотворное чувство вины оставалось, словно привязанный к ногам груз. Он сам оборвал все контакты. Сам сказал те шесть слов, которые теперь горели в гортани кислотным дождем: «Не могу быть вашим телохранителем, мисс Грэхем». А потом наблюдал, как свет в ее глазах гаснет, будто кто-то выдернул вилку из розетки.  «Правильный выбор», — повторял он себе каждую ночь, глотая виски в дешевых мотелях. Она — дочь президента , он — орудие смерти с досье толще Библии. Ее мир пахнет жасмином и политическими приемами, его — порохом и разложением. Но сейчас, когда вертолет пролетал над серебряной лентой реки, Леон содрогнулся от внезапного осознания: он скучал по ее неловким попыткам понравиться ему,по тому, как она произносила его имя — не «агент Кеннеди», а «Леон», растягивая слог, будто пробуя на вкус. По глупым шуткам, которые заставляли его ронять маску равнодушия. Телефон жег  карман. Он вытащил устройство, пальцы сами набрали номер из памяти, который он зачем то запомнил , но так ни разу не позвонил . Гудки звучали как удары молота по черепу. Три. Четыре. Пять. Он уже хотел бросить трубку, когда хриплое, автоматическое  «Алло?» заставило его задрожать. — Эшли? — Его голос прозвучал чужим, сдавленным.  Тишина. Потом кашель — влажный, разрывающийся из глубины.  — Ле... он? — Ее голос был тенью прежнего. Словно кто-то провел наждачной бумагой по колокольчику. Адреналин ударил в виски. Он прижал телефон к уху, впиваясь взглядом в проплывающие под вертолетом оливковые рощи.  — Где ты? Что случилось? Еще один приступ кашля. Шум падающего стакана.  — Всё... всё нормально. Просто... простуда.  Ложь. Он узнавал ее ложь по тому, как она делала паузу перед словом «нормально». Вспомнил, как она так же врала о боли в сломанной лодыжке, когда они пробирались через канализационные тоннели.  — Твой адрес. Сейчас. — Приказ прозвучал резче, чем планировалось.  Она засмеялась — горьким, надтреснутым звуком.  — Всегда... всегда командуешь... — Еще кашель. — Леон….. на самом деле я не хочу тебя видеть, не хочу напоминать себе о прошлом, ты сам говорил что не хочешь этого….Не надо искать меня, ладно? И больше не звони… Далее она сбросила вызов, не сказав ему ничего. Леон сжал телефон, внутри клокатала ярость , почему она так сказала? Хотя ответ был очевиден, он сам отказался от общения, он мог это понять, но что с ее голосом? Он звучал не здорово, может это просто помехи? Хотя вряд ли…… Черт, почему он вообще так много думает об этой девчушке? Она всего лишь задание, он выполнил его , так почему она так прочно засела внутри?  Он отключил телефон и проигнорировал озадаченный взгляд напарника. *** Спустя несколько дней, проведенных в своей небольшой и полупустой квартире, Леон начал искать информацию о местонахождении президентской дочери, ее состояние не давало ему покоя. Оказывается, Эшли не появлялась на публике с тех самых пор как они вернулись и по слухам, президент отказывается давать комментарии по этому поводу.  Леон  снова взял телефон, но теперь он звонил не Эшли ,прижимая телефон к уху. Гудки казались бесконечными, пока наконец не раздался знакомый холодноватый тон.   — Кеннеди? — Хиниган звучала устало, но настороженно. — Ты же знаешь, что сейчас три часа ночи?   Он проигнорировал вопрос, переведя разговор в привычное русло кратких запросов.   — Мне нужны последние данные по Эшли Грэхем. Координаты, перемещения, всё.   Пауза. За тишиной слышалось легкое жужжание линии.   — Это официальный запрос? — спросила она наконец, и он представил, как её пальцы замерли над клавиатурой. — Потому что, если да, тебе стоит обратиться через каналы. И… зачем она тебе?   Леон стиснул зубы. Грубоватый край стола впивался в ладонь.   — Не могу объяснить. Поверь, лучше тебе не знать.   — Леон… — её голос смягчился, но тут же стал жестче, — ты нарушаешь полдюжины протоколов. Даже если бы я хотела помочь, без разрешения я не …   Он перебил, резче, чем планировал:   — Ты *можешь*. И я прошу.   Тишина снова повисла между ними, густая, как дым. Где-то за окном проехала машина, бросившая алый отсвет на стену.   — Ладно, — наконец выдохнула она. — Но если спросят, я тебя не покрываю. Жди сигнал.   —— Дом напоминал склеп. Белые ставни закрыты, крыльцо усыпано увядшими листьями. Леон долго не решался позвонить в звонок, дом вообще не походил на дом, где долга жить Эшли, никаких признаков охраны, только камера на крыльце. Дверь открылась но лишь немного, она была на цепи. Глаз в щели был окружен синяками, будто ее ударили кулаком.  — Боже... ты действительно приехал, — прошептала Эшли. - Я же просила не делать этого….  -Просто открой  Когда она распахнула дверь, Леон едва сдержал стон. Она исхудала до прозрачности — голубые вены на шее, ключицы, выпирающие как крылья бабочки под тонкой пижамой. Но хуже всего были глаза — тусклые, с расширенными зрачками, будто она постоянно смотрела в темноту.  — Входи, — она махнула рукой, и рукав сполз, обнажив следы от инъекций на сгибе локтя.  Он схватил ее за запястье, не осознавая силы.  — Что это? Кто тебя...  — Успокойся, — она вырвалась с неожиданной яростью. — Это антидепрессанты. И снотворное. И еще кое-что... чтобы не видеть снов.  Его сердце упало куда-то в область желудка. Он шагнул за ней в гостиную, и запах затхлости ударил в нос — шторы задернуты, на столе плесневела  пицца двухнедельной давности и десятки пустых баночек  из-под снотворного. — Папа уволил всех слуг, — она плюхнулась на диван, обхватив колени. — Говорит, я позорю семью. После того как... — Голос сорвался.  Леон сел напротив, чувствуя, как старые шрамы на спине начинают ныть — предательский признак стресса.  — После того как?  Она закусила губу. На секунду в ее глазах мелькнула прежняя Эшли — упрямая, живая.  — После того как я попыталась... — Она резко встала, задевая стопку журналов, и та упала к его ногам. — ...Наплевать. Зачем приехал? Чтобы еще раз показать что занят спасением мира? Я просто хочу забыть все  Он вскочил, перекрывая ей путь к бегству.  — Ты умираешь.  — Ну и что?! — Она вдруг закричала, бросая в него пустую бутылку, подобранную со столика. Он даже не уклонился. Стекло разбилось о стену за его головой. — Ты же сам хотел этого! Сам сказал, что я... что я обуза! Что лучше нам не видеться!  Она задыхалась, слезы текли по впалым щекам. Леон чувствовал, как его собственная ярость, годами упакованная в броню, рвется наружу. Не против нее. Против себя.  — Я не мог... — он с силой сглотнул ком в горле. — После Испании. После того, как они мучали тебя на моих глазах — Голос предательски дрогнул. Эшли замерла. — Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел, как ты умираешь. Снова и снова. И понял, что если останусь рядом... Ты будешь вспоминать это снова и снова!— Он отвернулся, — ...Я не хотел этого для тебя  Тишина повисла, густая, как сироп. Потом слабый стон. Эшли рухнула на пол, судорожно хватая воздух.  — Ненавижу тебя, — шептала она, бьющаяся в истерике у его ног. — Ненавижу за то, что заставил меня чувствовать себя живой. За то, что исчез. За то, что теперь даже таблетки не глушат эту... эту чертову пустоту!  Леон опустился рядом, не решаясь прикоснуться. Ее спину трясло, как в лихорадке.  — Я не исчез, — прошептал он. — Я просто... испугался.  Она резко обернулась. Губы в кровь изодраны зубами.  — Ты? Испугался? Мистер «Я-спасу весь мир в одиночку»?  Он взял ее лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза.  — Испугался, что стану тем, из-за кого тебя убьют. Эш, мне нельзя иметь слабостей… Она замерла. Потом ее худенькие пальцы впились в его запястья.  — А я боялась, что умру, так и не узнав... — Голос сорвался. — ...не узнав, каково это — быть с тобой не жертвой и спасителем. Просто... людьми.  Ее губы дрожали в сантиметре от его. Леон почувствовал, как рушится каменная стена внутри — камень за камнем, годами выстраиваемая броня. Когда он наклонился, она встретила его поцелуем с отчаянной жадностью утопающей. Соль слез, горький привкус таблеток, и под всем этим — слабый, едва уловимый аромат жасмина.  Он не знал, сколько времени прошло, когда они оторвались друг от друга, оба дрожа. Эшли прижала лоб к его груди.  — Останешься? — Ее шепот был еле слышен.  Леон гладил ее волосы, крепко прижимая ее к себе.Где-то там, снаружи, его мир — миссии, убийства, бесконечная война с тьмой. Здесь же, среди разбитых бутылок и слез, он впервые за двадцать лет чувствовал себя на месте.  — Да, отпуск я проведу с тобой, хорошо, принцесса?— пообещал он, целуя макушку ее головы. И это звучало правильно, -Нельзя оставлять тебя одну…. *** Они не спали всю ночь. Эшли, прижавшись к нему на диване, говорила сквозь слезы о месяцах в четырех стенах: о панических атаках, когда тени на стенах превращались в гадов с клыками; о ночах, когда она резала руки, чтобы заглушить воспоминания о том, как паразиты копошились под ее кожей; о ненависти отца, приславшего психиатра с чеком на закрытую клинику вместо поддержки. Леон молча слушал, сжимая ее руку так, будко мог передать силу через кожу.  На рассвете, когда она наконец уснула, измученная , он осторожно перенес ее в спальню. Убрал осколки, выбросил гниль из холодильника, распахнул шторы. Солнечный свет ворвался в дом, делая его немного уютнее. В следующие дни он стал ее «нянькой». Готовил овсянку, когда она отказывалась есть; ловил ее посреди ночных кошмаров, когда она билась в истерике; однажды даже отобрал лезвие, которым она пыталась вскрыть вены под душем. В тот вечер, прижимая рыдающую Эшли к груди, он впервые зарыдал сам — тихо, яростно, чувствуя, как слезы прожигают щеки как кислотой.  Но постепенно, капля за каплей, жизнь возвращалась в нее. Смех, пусть пока хриплый и редкий. Интерес к книгам, которые он привозил ей из города. Даже злость — настоящая, кипучая, когда она швырнула тарелку супа в стену, крича, что ненавидит его заботу. Он ловил тарелки, подметал осколки, и продолжал варить суп.  Однажды утром, через три недели, он проснулся от ее поцелуя в щеку. Эшли стояла в лучах рассвета, в его слишком большой футболке, и улыбалась — по-настоящему, без тени боли.  — Я хочу жить, — сказала она просто. - Я хочу жить….  Леон притянул ее к себе, вдыхая запах шампуня и ее кожи , сладковатый и уже привычный. Где-то снаружи все еще существовали зомби, биотеррористы, весь этот безумный мир. Но здесь, в этом небольшом доме с высокими окнами, они нашли нечто хрупкое и бесценное — шанс начать сначала. Не герой и не жертва. Просто двое сломанных людей, нашедших друг друга.  ---