Часть 4

      Дождь хлестал по улицам Тэджона, превращая узкие переулки в мутные реки. Ха Ён шла впереди, капюшон промок насквозь, вода стекала по лицу, смывая остатки мази и крови с губы. На Хва Джин шагал позади, ботинки хлюпали по лужам, сигарета тлела в его руке, несмотря на сырость. Он не торопился, не говорил ничего, просто шел, держась в паре шагов, как тень — мокрая, хрипящая дымом тень. Она не оглядывалась, но чувствовала его присутствие, тяжелое и равнодушное. Никакой заботы, никакого особого отношения — просто долг сотрудника Бюро, что приехал разбираться с бардаком в школе.       Они миновали несколько домов — серых, с облупившейся краской и ржавыми заборами. Фонари мигали, бросая слабый свет на мокрый асфальт, и ветер гнал капли ей в лицо, холодные, как лед. Ха Ён сжала кулаки в карманах, шаги стали быстрее — не от страха, а от желания поскорее добраться до дома. На Хва Джин не отставал, но и не нагонял, просто шел, затягиваясь сигаретой, пока она не догорела до фильтра. Он бросил окурок в лужу, тот зашипел и утонул, и она услышала, как он хмыкнул — тихо, почти неслышно.       Дом стоял перед ними — двухэтажный, с чистыми стенами, выкрашенными в светло-серый пару лет назад, и ровной черепичной крышей, что не выглядела старой. Снаружи он казался обычным, даже приличным — не выделялся среди соседних домов, с ухоженным газоном у входа и целыми окнами, что отражали серое небо. Но внутри, Ха Ён знала, была другая история — мрак, что копился годами, прятался за этими стенами. На Хва Джин замер в паре метров позади, засунув руки в карманы, и глянул на дом — мельком, без интереса.       Ха Ён кивнула — коротко, не глядя на него, — и шагнула за забор. Он не двинулся следом, просто стоял, глядя, как она идет к двери, а потом развернулся и побрел обратно под дождь, сутулясь в своем мокром пиджаке. Школьница не смотрела ему вслед, только толкнула входную дверь, что открылась с противным скрипом.       Внутри было тихо — ни шагов, ни звяканья бутылок, ни хриплого кашля. Ха Ён замерла у порога, прислушиваясь, и сердце стукнуло раз, другой. Никого. Она скинула туфли, грязные и мокрые, и прошла в кухню — пусто, только окурки на столе и пустая пачка лапши. Она выдохнула, медленно, с облегчением, чувствуя, как напряжение сползает с плеч. Впервые за день грудь не сжимало, и она почти улыбнулась — почти.       Рюкзак упал на пол с глухим стуком, и она рванула наверх, перепрыгивая ступеньки, несмотря на боль в ребрах. Лестница скрипела, но ей было плевать — она влетела в ванную, хлопнув дверью так, что та задрожала. Включила свет — тусклый, мигающий, — и сорвала с себя кофту, бросив ее на пол. Юбка последовала за ней, мокрая ткань шлепнулась на плитку, а потом рубашка, пропитанная дождем и тем самым запахом сигарет. Она шагнула в душ, повернула кран — вода хлынула, холодная сначала, потом горячая, — и встала под струи, закрыв глаза.       Пар поднимался, смывая грязь, пот, кровь, а главное — тот едкий запах, что цеплялся к ней весь день. Она тёрла кожу руками, почти до красноты, чувствуя, как вода смывает не только его, но и тяжесть этого дня. Волосы намокли, прилипли к лицу, и она стояла так долго, пока пальцы не сморщились, а пар не заполнил всю комнату.       Ха Ён вышла из душа, завернувшись в старое полотенце с выцветшим узором. Вода капала с волос на пол, оставляя мокрые пятна, и она босиком прошлепала к своей комнате, чувствуя, как холодный воздух пробирает кожу. Надела сухую футболку и шорты, что валялись на кровати, и вернулась в ванную, собрав мокрую одежду в охапку. Рубашка, юбка, кофта — все было тяжелым от воды, с пятнами грязи и крови, и она бросила их в корзину у стены. "Надо постирать," — мелькнула мысль, и она решила не откладывать.       Внизу, в маленькой прачечной за кухней, стояла стиральная машина — с облупившейся краской, но рабочая. Девушка закинула одежду внутрь, добавила порошок из почти пустой пачки и включила цикл. Машина загудела, задрожала, и она смотрела, как вода начинает крутиться, смывая грязь с ткани. Запах мыла перебил сырость дома, и она выдохнула, чувствуя, как что-то внутри успокаивается — не до конца, но чуть-чуть.       Она вернулась в кухню, оглядев ее — не совсем разруха, но близко к тому. Дом не был в ужасном состоянии: стены держались, крыша не текла, ремонт делали лет пять назад, когда мама еще была жива. Тогда тут пахло едой, цветами, которые она ставила на подоконник, и смех звучал чаще, чем крики. Отец был другим — нормальным, даже добрым. Он чинил полки, возился с ней во дворе, учил кататься на велосипеде. Но после ее смерти — авария, дождь, скользкая дорога — он сломался. Бутылки заменили цветы, крики — смех, и дом стал таким же пустым, как он сам.       Ха Ён сжала губы, прогоняя воспоминания, и пошла за ведром. Оно стояло в кладовке, рядом с тряпками и бутылкой моющего средства — почти пустой, но хватит. Она налила воду, добавила мыло, и пена поднялась, пахнущая лимоном. Начала с кухни — стол был липким от пролитого пива, усеянным окурками и крошками. Она смахнула мусор в ведро, протерла поверхность тряпкой, чувствуя, как грязь отходит под пальцами. Пол был хуже — пятна, разводы, осколки стекла, что остались со вчера. Она опустилась на колени, тёрла плитку, пока руки не покраснели, а вода в ведре не стала серой.       Потом перешла в гостиную — диван с продавленными подушками, заваленный старыми газетами и пустыми бутылками. Она собрала их в пакет, звеня стеклом, и отнесла к двери. Пол подмела, потом прошлась тряпкой, убирая пыль и грязь, что копились месяцами. Потом прошлась ещё раз, и ещё. Дом не был развалиной, но безалаберность отца превратила его в то, чем он был. Окна покрылись слоем грязи, но мыть их под дождем не было смысла — она просто протёрла подоконники, где раньше стояли мамины горшки.       Закончив, она выпрямилась, спина ныла, руки дрожали от усталости, но кухня и гостиная выглядели чище — не идеально, но лучше. Она вылила грязную воду в унитаз, сполоснула ведро и убрала его обратно. Стиралка закончила цикл, и Ха Ён вытащила одежду — мокрую, но чистую, без пятен и запаха. Развесила ее на веревке в прачечной, подцепив прищепками, и посмотрела на результат. Дом все еще был мрачным, но уже не таким страшным, как утром.       Она рухнула на диван, чувствуя, как усталость накатывает волной, и закрыла глаза. Тишина дома — без отца, без криков — была непривычной, но спокойной. Впервые за день она могла просто дышать.       Ночь опустилась на дом тихо. Ха Ён лежала на узкой кровати, под тонким одеялом, что едва согревало. Сон пришел не сразу — она ворочалась, чувствуя, как ноют ребра и саднят руки после уборки, но усталость всё же сморила её. Комната была темной, только слабый свет фонаря пробивался через щель в занавеске, рисуя полоску на полу. Тишина давила, прерываемая скрипом дома и далеким шумом дождя, что затихал за окном.       Внезапно телефон на матрасе завибрировал, резкий звук разорвал тишину, и Ха Ён вздрогнула, выныривая из сна. Глаза открылись медленно, веки были тяжёлыми, и она потянулась к экрану, щурясь от яркого света. Уведомление — сообщение от неизвестного номера. Она нахмурилась, пальцы замерли над кнопкой, но любопытство и тревога пересилили — она открыла его.

      "Привет, красотка. Думаешь, это всё закончилось? Скоро я до тебя доберусь. Будешь скулить подо мной, пока не сломаешься. А потом прирежу, чтоб не вякала. Спи сладко."

      Слова вгрызлись в нее, как ржавые гвозди, и она замерла, дыхание сбилось. Мерзкие намеки — жестокие, грязные — закрутились в голове, вызывая тошноту. Она перечитала текст, буквы дрожали перед глазами, и внутри всё сжалось — страх, злость, отвращение. "Кто это?" — мелькнула мысль, но ответа не было. Чон Мин? Пак Чжун Хо? Или кто-то другой, решивший поиграть в свои больные игры? Она сжала телефон, костяшки побелели, и выдохнула, хрипло, почти всхлипнув. — Да что ж это за жизнь такая, — прошептала она, голос дрожал, и она швырнула телефон на матрас, как будто он обжёг ей руки.       Она села, подтянув колени к груди, и обхватила их, чувствуя, как холод пробирает кожу. Она проклинала всё — эту школу, этот дом, эту чёртову судьбу, что подкидывала ей дерьмо за дерьмом, не давая передышки. "За что мне это?" — думала она, но ответа не было, только темнота и тишина, что давили сильнее, чем раньше. Она глянула на телефон — экран всё ещё светился, текст висел, как угроза, что не исчезнет. Сердце колотилось, и она потянулась к нему снова, пальцы дрожали. Заблокировать? Удалить? Или… рассказать кому-то? Но кому? На Хва Джину? Она фыркнула, горько, представив его ухмылку: "Сама разбирайся." Нет, никому. Она сжала губы, стёрла сообщение одним движением и бросила телефон в угол кровати, подальше.       Ха Ён легла обратно, натянув одеяло до подбородка, но сон ушел. Она лежала, глядя в потолок — треснутый, в пятнах, — и слушала, как сердце стучит в ушах.       Утро пришло серое и тяжелое. Ха Ён проснулась с первыми лучами, что пробивались через занавеску, но глаза открывать не хотелось — веки были словно свинцовые, а тело ныло. Сон был рваным, полным смутных образов — чьи-то руки, шепот, нож, что блестел в темноте. Угроза из сообщения не отпускала, вгрызалась в нее, как заноза, и она лежала, свернувшись под одеялом, чувствуя, как страх проходит по коже, холодный и липкий.       Телефон лежал в углу кровати, экран темный, но она не смотрела на него — боялась, что там будет еще одно сообщение, ещё хуже. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, и медленно села, волосы упали на лицо, спутанные и влажные от пота. В доме было тихо — ни шагов, ни звяканья бутылок. Отец, видимо, ушел ночью или спал где-то внизу, но ей было всё равно. Тишина давила, и она подумала: "Может, это он написал?" Но тут же отбросила мысль — слишком сложно для него, слишком трезвый текст.       Она встала, ноги дрожали, и подошла к окну, отодвинув занавеску. Дождь кончился, но небо осталось низким, тучным, а двор блестел от луж. Школа была где-то там, за углом, с её шумом, взглядами, Чон Мином... и этой угрозой, что могла ждать ее в любом коридоре. Сердце сжалось, и она представила, как идет туда — одна, с рюкзаком, под взглядами, с этим страхом, что кто-то следит, ждёт. "Не пойду," — мелькнула мысль, сначала слабая, но потом твёрже. "Не сегодня."       Ха Ён отошла от окна, рухнула обратно на кровать и обхватила колени. "Прогулять," — крутилось в голове, и она почти слышала голос На Хва Джина: "Что, принцесса, слабо в школу явиться?" Но ей было плевать. Она не хотела видеть их лица, слышать шепот, чувствовать, как угроза становится ближе. "Пусть думают, что хотят," — решила она, сжимая губы. Дома было не лучше, но тут хотя бы тихо, хотя бы нет этих глаз, что сверлят её, как дрели.       Она легла обратно, натянув одеяло до подбородка, и уставилась в потолок, знакомый до тошноты.       День тянулся медленно. Она не вставала, не брала телефон, просто лежала, слушая, как дом скрипит, как ветер стучит в окно. Школа осталась где-то там, за стенами, а она — тут, в своей маленькой крепости, где угроза пока не могла её достать. Но в глубине души она понимала: это ненадолго.       Она сидела на кровати, скрестив ноги, с тетрадкой по химии на коленях. Ручка царапала бумагу медленно, неохотно — уравнения путались в голове, но она заставляла себя писать, лишь бы занять руки и мысли. Тишина дома была вязкой, только скрип половиц и далекий шум машин за окном нарушали её. Солнце пробивалось через тучи, бросая слабый свет на стол, заваленный старыми учебниками и обрывками бумаги. Она старалась не думать о школе, о том, что там происходит без неё.       Телефон лежал рядом, темный и молчаливый, и она избегала его, как будто он мог укусить. Но тишина оборвалась — он завибрировал, коротко, резко, и она вздрогнула, ручка выпала из рук, оставив кляксу на странице. Ха Ён сжала губы, пальцы замерли над экраном, но любопытство и страх пересилили — она схватила его и открыла сообщение. Тот же неизвестный номер, те же буквы, что вгрызались в нее, как ржавчина.

      "Правильно, что испугалась, шлюха. Думаешь, спряталась, и всё? Сидишь там, трясёшься?"

      Слова ударили, как пощёчина, грубые, матные, полные злобы. Она сжала телефон, костяшки побелели, и внутри заклокотало — смесь страха и отвращения. Не успела она выдохнуть, как пришло ещё одно сообщение, длиннее, хуже:

      "Будешь орать, пока голос не сорвёшь. Сначала на колени поставлю, потом раком, а потом переверну и разорву, как тряпку. Нравится думать об этом, да? Скоро узнаешь, каково это."

      Ха Ён замерла, глаза расширились, и тошнота подкатила к горлу, горячая и липкая. Она перечитала текст, буквы дрожали перед глазами, и каждое слово врезалось в неё, как нож — грязное, извращённое, полное жестокости. Она швырнула телефон на кровать, как будто он обжёг ей руки, и отползла к стене, прижав колени к груди. "Кто это?" — крутилось в голове, но ответа не было. Какой-то больной ублюдок, что знает, где она живет, что она не в школе?       Она сжала кулаки, от нервов прикусывая ноготь на большом пальце, и прошептала, хрипло, почти неслышно: — Да пошли вы все…       Голос сорвался, и она закрыла глаза, чувствуя, как страх смешивается с злостью. Это было слишком — школа, дом, теперь ещё это. Она проклинала всё и всех. Телефон лежал на матрасе, экран светился, и она знала: это не конец. Он не остановится.       Комната давила — чистая после вчерашней уборки, но все еще мрачная. Тетрадь упала на пол, уравнения остались недописанными, и она просто сидела, глядя в пустоту, пока сердце стучало в ушах.       Телефон лежал на матрасе, экран погас, но слова из сообщений жгли ей голову. Комната была тихой, только слабый шум ветра за окном и редкие капли, что падали с крыши после дождя, нарушали тишину. Она не шевелилась, просто смотрела в пустоту. Тетрадь валялась на полу, ручка закатилась под кровать, но ей было плевать — домашка осталась где-то в другой жизни, где не было этих угроз.       Внезапно тишину разорвал звонок в дверь — резкий, громкий, как выстрел. Ха Ён вздрогнула, сердце ухнуло в груди, и она замерла, прислушиваясь. Звонок повторился, настойчивее, и звук эхом прокатился по дому, отскакивая от стен.       Она сглотнула, горло пересохло, и медленно сползла с кровати, босые ноги коснулись холодного пола. "Кто это?" — мелькнула мысль, и страх сжал ее, как тиски. Отец? Нет, он бы зашёл без звонка. Чон Мин? Или тот, кто писал ей ночью? Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, и прокралась к окну, осторожно отодвинув занавеску.       Сквозь мутное стекло виднелся двор — пустой, мокрый, с лужами, что блестели под серым небом. У ворот никого, но звонок прогремел снова, и она заметила тень у двери — высокую, сутулую, в темной куртке. Лица не разглядеть, но сердце заколотилось быстрее, и она отступила от окна, дыша коротко, рвано. "Не открою," — решила она, но ноги сами понесли ее вниз, к лестнице, как будто что-то тянуло ее проверить.       Она спустилась, ступеньки скрипели под весом, и остановилась внизу, у входной двери. Звонок затих, но тишина стала еще хуже — тяжелой, угрожающей. Девушка прижалась к стене, чувствуя, как холод бетона пробирает сквозь футболку, и посмотрела в маленький глазок. Тень стояла там, спиной к двери, капюшон скрывал голову, а руки были в карманах. Незнакомец — или нет? Она не могла понять, но внутри все кричало: "Не открывай."       Силуэт вдруг шевельнулся, повернулся к двери, и Ха Ён отшатнулась, зажав рот рукой, чтобы не выдать себя. Раздался стук — тяжелый, нетерпеливый, кулаком по дереву, и голос, низкий, приглушенный, пробился сквозь дверь: — Открывай, Ха Ён.       Она замерла, дыхание застряло в горле, и подумала: "Это он." Страх парализовал ее, но злость шевельнулась где-то глубоко, и она сжала кулаки, не зная, что делать — бежать, прятаться или стоять и ждать.       Ха Ён стояла у двери, прижавшись к стене, сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас вырвется из груди. Стук повторился — тяжелый, настойчивый, и голос снова пробился сквозь дерево, низкий, но уже не такой угрожающий, как ей показалось сначала: — Эй, Ха Ён, открывай. Это я.       Она замерла, хмурясь, и медленно вернулась к глазку, прищурившись. Тень у двери повернулась боком, капюшон сполз чуть ниже, и она разглядела лицо — знакомое, но не то, чего она боялась. Это был Ли Тэ Хён, ее одноклассник. Высокий, сутулый, с заметными мешками под глазами, что всегда делали его похожим на человека, который не спит неделями. Его волосы, темные и чуть растрепанные, торчали из-под капюшона, а руки он засунул в карманы мокрой куртки, будто ему было все равно на холод. Когда в детстве они были хорошими друзьями.       Ха Ён сглотнула, страх отступил, но не до конца — его появление все равно сбивало с толку. Она знала его: тихий, ленивый парень с последней парты, что редко говорил и никогда не лез в разборки с Чон Мином или Пак Чжун Хо. Ходили слухи, что он умеет драться — пару раз кто-то видел, как он одним ударом вырубил старшеклассника, что полез к нему, — но он никогда не хвастался этим. Высокий, крепкий, с расслабленной походкой, он был как тень в классе — незаметный, но такой, что никто не рисковал его трогать. — Чего молчишь? — сказал он, голос усталый, с легкой хрипотцой, и постучал снова, уже мягче. — Я знаю, что ты дома. Открывай, не буду же я тут мокнуть вечно.       Ха Ён сжала кулаки, все еще колеблясь, но его тон — спокойный, почти равнодушный — снял часть напряжения. Она повернула замок, щелчок эхом отозвался в тишине, и приоткрыла дверь, глядя на него снизу вверх. Тэ Хён стоял, чуть ссутулившись, капли стекали с его капюшона, и мешки под глазами казались еще темнее в сером свете дня. Он глянул на нее — лениво, но внимательно — и кивнул. — Жива, значит, — буркнул он, шагнув ближе, но не заходя внутрь. — В школе тебя не было, подумал, проверю.       Школьница сжала губы, чувствуя, как синяк на щеке саднит под его взглядом. Она не ожидала, что кто-то заметит ее отсутствие, тем более он — парень, что всегда казался отстраненным, будто ему плевать на всех. Но где-то глубоко, в его расслабленной позе и усталых глазах, мелькнуло что-то — не жалость, а тихая забота, которую он прятал за своей ленью. Он нравился ей — не так, чтобы влюбиться, но как человек, что не лезет в душу и не язвит. И он, сам того не показывая, давно питал к ней что-то тайное, теплое, что держал под замком, боясь даже себе признаться. — Я… в порядке, — выдавила она, голос тихий, но с ноткой настороженности. — Зачем пришел?       Тэ Хён пожал плечами, вынул руку из кармана и потер шею, будто ему было лень объяснять. — Да просто так, — сказал он, глядя в сторону, на мокрый двор. — Ты вчера выглядела хреново, а сегодня пропала. Думал, может, что случилось.       Он замолчал, и Ха Ён почувствовала, как что-то дрогнуло внутри — не облегчение, а странная смесь благодарности и смущения. Она не знала, что сказать, просто стояла, сжимая косяк двери, пока он не глянул на нее снова, прищурившись. — Ладно, раз жива, я пойду, — буркнул он, отходя назад. — Не болей там.       Он повернулся, сутулясь под дождем, и пошел к воротам, но девушка вдруг сказала, тихо, почти шепотом: — Спасибо.       Одноклассник замер на миг, не оборачиваясь, потом кивнул — еле заметно — и ушел, оставив ее в дверях, с мокрым ветром в лицо и чуть меньшим страхом в груди.       Ха Ён стояла в дверях, глядя, как фигура Ли Тэ Хёна растворяется за воротами, сутулая и мокрая от дождя. Его шаги затихли, смешавшись с шумом ветра, и она медленно закрыла дверь, щелчок замка эхом отозвался в тишине дома. В груди было странно — его приход оставил слабый след тепла, но страх, что сидел в ней с ночи, никуда не делся, просто притих на миг. Она выдохнула, прижавшись лбом к холодному дереву двери, и повернулась, чтобы подняться обратно в комнату.       Не успела она сделать шаг, как телефон в кармане шорт завибрировал — коротко, резко, как удар тока. Ха Ён замерла, рука невольно сжалась в кулак, и она вытащила его, пальцы дрожали, пока экран загорался. Тот же неизвестный номер, те же буквы, что вгрызались в нее, как яд. Она сглотнула, горло пересохло, и открыла сообщение, чувствуя, как сердце падает в пятки.

"Думаешь, этот урод тебя спасет, шлюха? Видел, как он пялился на тебя. Скоро я до тебя доберусь, и никакие лохи не помогут. Будешь моя."

      Слова ударили, и она сжала телефон, костяшки побелели. Но это было не все — через секунду пришло еще одно, длиннее, хуже:

"Сначала свяжу тебя, чтоб не дергалась, сука. Поставлю на колени, заткну рот, а потом трахну так, что кости затрещат. А когда надоест — придушу. Мечтай об этом, это твое будущее."

      Ха Ён задохнулась, тошнота подкатила к горлу, горячая и липкая, и она швырнула телефон на пол, как будто он был живым и кусался. Он ударился о доски с глухим стуком, экран треснул в углу, но продолжал светиться, и текст смотрел на нее, как ухмылка. Она отшатнулась, прижавшись к стене, и сжала голову руками, чувствуя, как волосы липнут к вспотевшему лбу. "Он видел Тэ Хёна," — мелькнула мысль, и страх взорвался внутри, острый, как осколки стекла. Кто-то следил. Кто-то был рядом.       Она сжала губы, пытаясь дышать ровнее, но воздух застревал в груди. "Кто ты?" — крутилось в голове, но ответа не было — только темнота дома и эти слова, что крутились перед глазами, грязные, извращенные, полные злобы. Она сползла по стене, сев на пол, и обхватила колени, чувствуя, как холод пробирает сквозь футболку. Злость боролась со страхом, но страх побеждал, пока — холодный, липкий, что полз за ней.