Часть 5

      Утро следующего дня пришло холодное и мутное, как вода в лужах за окном. Осень в этом году в Корее выдалась дождливой. Ха Ён почти не спала — ночь прошла в полудреме, с телефонными угрозами, что крутились в голове, как бесконечная запись.       Она встала с кровати, тело ныло от напряжения, а под глазами залегли тени, темные, как у Ли Тэ Хёна. Страх все еще сидел в ней, липкий и тяжелый, но злость росла быстрее — она устала бояться, устала прятаться. "Если это Чон Мин, я ему в лицо это швырну," — решила она, сжимая кулаки, пока натягивала школьную форму. Юбка была мятой, рубашка пахла стиральным порошком, но ей было плевать — она схватила рюкзак, сунула телефон в карман и вышла из дома, хлопнув дверью.       Дорога до школы была знакомой до тошноты — серые улицы Тэджона, мокрый асфальт, редкие прохожие под зонтами. Она шла быстро, шаги хлюпали по лужам, и ветер бил в лицо, холодный и резкий. В голове крутился план: найти Чон Мина, показать ему сообщения, посмотреть, как он будет выкручиваться. "Это он," — думала она, стиснув зубы. Кто еще мог быть таким больным? Пак Чжун Хо? Может, но Чон Мин казался ближе к этому — его ухмылка, его угрозы у стены школы, его злоба.       Школьный двор гудел, как всегда — крики, смех, топот ног. Ха Ён вошла через ворота, чувствуя, как взгляды цепляются к ней, но не опустила голову. Она заметила его сразу — Чон Мин стоял у лестницы, с двумя дружками, что ржали над чем-то, пока он жевал жвачку, сплевывая на гравий. Его челюсть все еще была красной от удара На Хва Джина, и это придало ей уверенности. Она сжала кулаки, шагнула к нему и бросила, голос дрожал, но был громким: — Чон Мин, это ты?       Он обернулся, ухмылка сползла с лица, и он уставился на нее, прищурившись. Его дружки замолчали, глядя то на нее, то на него. — Чего? — буркнул он, выплевывая жвачку в сторону. — Ты о чем, чокнутая?       Ха Ён вытащила телефон, пальцы дрожали, пока она открывала сообщения, и сунула экран ему под нос. Грязные слова, угрозы, намеки — все это светилось перед ним, и она сказала, почти крикнула: — Хватит притворяться, я знаю, что это ты, псих!       Чон Мин ошарашенно уставился на экран, глаза расширились, и он медленно перевел взгляд на нее. Потом фыркнул, покрутил пальцем у виска и оттолкнул ее руку с телефоном. — Ты совсем с катушек слетела? — сказал он, голос хриплый, с насмешкой, но в нем мелькнула тень растерянности. — Это не я, дура. Я тебе что, больной, такое писать?       Ха Ён сжала губы, злость кипела в груди, и она шагнула ближе, не веря ни слову. — Не ври! — бросила она, голос сорвался. — Ты мне угрожал, ты меня чуть не… Это твой стиль, Чон Мин!       Он выпрямился, ухмылка вернулась, но была натянутой, и он скрестил руки, глядя на нее сверху вниз. — Слушай, идиотка, — сказал он, медленно, с нажимом. — Я могу тебе врезать, могу подставить, но я не настолько псих, чтоб такую хрень строчить. Это не я, поняла? Иди к своему Тэ Хёну, может, он развлекается.       Его дружки заржали, но Ха Ён не шелохнулась, глядя ему в глаза. Она искала ложь, ждала, что он дрогнет, но он стоял на своем, и в его растерянности было что-то настоящее. "Не он?" — мелькнула мысль, и страх шевельнулся снова, острый, как игла. Если не Чон Мин, то кто? Она сжала телефон и отступила, не отводя взгляда.       Школьник хмыкнул, пожал плечами и отвернулся, буркнув что-то своим дружкам, но Ха Ён видела, как он скосил взгляд на нее — не злой, а настороженный. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя, как сомнения грызут ее изнутри. "Кто?" — крутилось в голове, и школа вокруг вдруг стала еще мрачнее.       Ха Ён сжала телефон в руках, пальцы впились в пластик так, что он чуть не треснул. Разговор с Чон Мином оставил в ней бурю — злость, сомнения, страх, что гудели в голове, как рой ос. Его слова звучали слишком правдоподобно, но она не могла поверить, не хотела дать ему шанс выкрутиться. Она развернулась от него резко, чуть не поскользнувшись на мокром гравии, и рванула к зданию школы, чувствуя, как сердце колотится в горле. Шаги гулко отдавались по двору, рюкзак бил по спине, а шум вокруг — крики, смех — сливался в гул, что давил на уши. Ей нужно было на урок, спрятаться в классе, где можно притвориться, что все нормально.       Она влетела в коридор, не глядя по сторонам, дыхание рвалось из груди. У стены, в тени между шкафами и окном, стоял На Хва Джин — высокий, с руками, скрещенными на груди, и сигаретой, что тлела между пальцев. Его пиджак был мятым, волосы влажными от утренней сырости, а глаза следили за ней из темноты. Он стоял неподвижно, вальяжно прислонившись к стене, и она пробежала мимо, не заметив его, слишком погруженная в свои мысли. Её шаги простучали по полу, дверь класса хлопнула за ней, и коридор снова затих.       На Хва Джин выдохнул через нос, уголок рта дернулся в кривой ухмылке. Он слышал весь разговор с Чон Мином — её обвинения, его отрицание, её злую решимость, — но не двинулся, пока она не скрылась. Только тогда он шагнул из тени, свет из окна упал на его лицо — резкие скулы, темные круги под глазами, мокрые пряди, что падали на лоб. Он чиркнул зажигалкой, поднес пламя к сигарете, и затянулся, выпуская дым в потолок. Его взгляд — тяжелый, задумчивый — скользнул к двери класса, где исчезла Ха Ён, и он буркнул себе под нос, тихо, почти неслышно: — Ну и бардак.       Дым поплыл по коридору, серый и горький, а он стоял, глядя в пустоту, пока шум класса за дверью не стих под голос учительницы. Чон Мин все еще был во дворе, его дружки ржали где-то вдалеке, но На Хва Джин не смотрел туда — его мысли крутились вокруг этой девчонки, что бежала, как загнанный зверь, и того, что он только что услышал. Он затянулся еще раз, стряхнул пепел на пол и шагнул вперед, не торопясь.       Ха Ён влетела в класс, дверь хлопнула за ней громче, чем положено, и шум голосов на миг стих. Учительница — худая женщина с усталым лицом и очками на цепочке — стояла у доски, мел в ее руке замер над формулой. Она обернулась, прищурившись через стекла, и Ха Ён почувствовала, как взгляды одноклассников впиваются в нее, острые, как булавки. Она сжала телефон в кармане, дыхание все еще рвалось из груди после бега, и слегка поклонилась, опустив голову. — Простите за опоздание, — выдавила она, голос тихий, но твердый, хоть и дрожал на краях.       Учительница хмыкнула, поджала губы, но только махнула рукой, возвращаясь к доске. — Садись, Ха Ён, и не шуми, — шепнула она, стуча мелом по формуле, как будто ничего не случилось.       Ученица выпрямилась, чувствуя, как пот стекает по спине под рубашкой, и быстро прошла к своей парте у окна. Рюкзак с глухим стуком упал на пол, стул скрипнул, когда она села, и она наконец подняла взгляд, оглядев класс. Одноклассники уже потеряли интерес — кто-то шептался, кто-то рисовал в тетради, кто-то пялился в телефон под партой. Чон Мин сидел в углу, скрестив руки, и не смотрел на нее, но его дружки косились, хихикая. Пак Чжун Хо развалился на задней парте, зализанные волосы блестели от геля, и он бросил на нее ленивый, наглый взгляд, но тут же отвернулся.       А потом она заметила его — Ли Тэ Хён, высокий и сутулый, сидел на последней парте у стены, подперев голову рукой. Его мешки под глазами казались еще темнее в тусклом свете класса, волосы растрепались, а лицо было расслабленным, почти сонным. Он глянул на нее — мельком, без особого интереса, — и поднял руку в ленивом приветствии, едва махнув пальцами, как будто это стоило ему усилий. Его губы дрогнули в слабой, кривой улыбке, но он тут же отвернулся, уставившись в стену.       Ха Ён сжала губы, чувствуя, как что-то теплое шевельнулось в груди — не облегчение, а просто его спокойствие. Она достала тетрадь, раскрыла ее на чистой странице, но ручка дрожала в руке, и мысли путались. Она скосила взгляд на Тэ Хёна — он уже дремал, подперев подбородок, и его рука лежала на парте, длинные пальцы слегка сжаты. "Он заметил, что меня вчера не было," — вспомнила она его приход, и это добавило еще больше вопросов. Но сейчас она просто сидела, слушая стук мела и шепот класса, и пыталась дышать ровнее.       Урок тянулся медленно. Учительница стояла у доски, ее голос — монотонный, чуть хриплый — бубнил про какие-то уравнения, но мел скрипел по доске так, что хотелось зажать уши. Класс гудел своей жизнью: половина учеников лежала на партах, уткнувшись в сложенные руки, кто-то спал, тихо посапывая, кто-то лениво листал учебник, не вникая. В углу шептались две девчонки, хихикая над чем-то в телефоне, а парень впереди кидал бумажные шарики в мусорку, промахиваясь каждый раз. Чон Мин сидел сзади, скрестив руки, и пялился в потолок, его дружки болтали между собой, не понижая голоса. Пак Чжун Хо развалился на своей парте, закинув ноги на стул впереди, и крутил ручку в пальцах, ухмыляясь чему-то своему.       Ха Ён сидела у окна, тетрадь лежала открытой, но чистой — ни одной записи, только карандаш в ее руке водил по маленькому блокноту, что она прятала под учебником. Она рисовала — ничего особенного, просто линии, что складывались в чьи-то смутные лица. Это помогало отвлечься, заглушить гул в голове. Карандаш царапал бумагу, оставляя темные штрихи, и она почти забыла, где находится, пока телефон в кармане не завибрировал — тихо, на беззвучном, но резко, как укол.       Она замерла, карандаш остановился, и сердце ёкнуло в груди. Медленно, почти не дыша, она вытащила телефон, сжимая его под партой, чтобы никто не заметил. Экран загорелся, и она включила его, пальцы дрожали. Новое сообщение — тот же анонимный номер, те же буквы, что вгрызались в нее, как ржавчина. Она открыла его, и текст ударил, как пощечина:

"Мятая юбка смотрится даже лучше)"

      Ха Ён чуть не выронила телефон — он соскользнул с пальцев, ударился о край парты с тихим стуком, и она поймала его в последний момент. Глаза расширились, дыхание сбилось, и она оглядела класс, быстро, рвано, ища, кто смотрит. Никто? Чон Мин все еще пялился в потолок, Пак Чжун Хо крутил ручку, девчонки шептались, Тэ Хён дремал в углу, отвернувшись к стене. Но кто-то видел ее, кто-то знал, что на ней юбка, та самая, что она надела утром, не успев погладить.       Страх вцепился в нее, холодный и липкий, и она сжала губы, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. "Он тут," — мелькнула мысль, и она снова пробежалась взглядом по лицам, но все казались такими же, как всегда — скучающими, равнодушными.       Телефон дрожал в руке, и она выключила экран, сунув его обратно в карман, но слова остались перед глазами, как ожог. Кто-то наблюдал. Прямо сейчас.       Она сжала карандаш, сломав грифель с тихим треском, и уронила его на блокнот. Рисунок смотрел на нее, как насмешка, и она захлопнула его, спрятав под тетрадь. Учительница что-то спросила, голос резанул по ушам, но Ха Ён не слышала — она сидела, глядя в окно, где капли оставляли разводы, и пыталась дышать, чувствуя, как класс сжимается вокруг нее.       Последний урок тянулся бесконечно, как мокрый день за окном. Учитель — лысеющий мужчина с усталым голосом — бубнил что-то про историю, водя указкой по карте, но класс уже давно отключился. Девчонки в углу шептались, хихикая над сплетнями. Ха Ён сидела у окна, тетрадь лежала закрытой, блокнот с рисунками спрятан в рюкзаке. Она не слушала — просто смотрела на капли, что стекали по стеклу, и сжимала телефон в кармане, чувствуя, как его тяжесть давит на бедро.       Звонок наконец прогремел — резкий, громкий, как выстрел, и класс ожил: стулья заскрипели, голоса взорвались гулом, шаги затопали к двери. Ученица встала медленно, рюкзак повис на одном плече, и вышла в коридор, озираясь вокруг. Люди толкались, смеялись, кто-то крикнул что-то про вечерние планы, но она видела только лица — равнодушные, и каждое могло быть тем, кто писал ей. Шаги ускорились, и взгляд метался по толпе, ища угрозу, что пряталась где-то рядом.       И тут она заметила его — Хён шел впереди, высокий, сутулый, с растрепанными волосами и руками в карманах. Его мешки под глазами казались еще темнее в тусклом свете коридора, и он двигался лениво, как будто ему было плевать на весь этот шум. Ха Ён замерла на миг, а потом рванула за ним, протискиваясь через толпу. Она догнала его у лестницы, пальцы коснулись рукава его рубашки — осторожно, неловко, и он остановился, обернувшись с легким удивлением. — Тэ Хён, — начала она, голос дрожал, и она сглотнула, глядя в пол. — Проводи меня до дома, пожалуйста.       Он прищурился, глядя на нее сверху вниз, и его брови чуть поднялись. Мешки под глазами делали его лицо еще более усталым, но в глазах мелькнуло что-то — не любопытство, а тихая настороженность. Он молчал секунду, потом пожал плечами, вынув руку из кармана, чтобы потереть шею. — Чего это вдруг? — голос хриплый, ленивый, но она перебила его, подняв взгляд. — Просто… мне неспокойно, — сказала она, быстро, сжимая лямку рюкзака. — Не спрашивай, ладно? Просто проводи.       Её голос сорвался на последнем слове, и она отвернулась, чувствуя, как щеки горят от неловкости. Она не хотела рассказывать — ни про сообщения, ни про страх, что грыз её изнутри. Тэ Хён смотрел на нее еще миг, его лицо оставалось расслабленным, но что-то в нем дрогнуло — едва заметно, глубоко внутри. Он вздохнул, длинно, почти раздраженно, и кивнул. — Ладно, пошли, — бросил он, нехотя, как будто это было ему в тягость, и двинулся к выходу, не проверяя, идет ли она следом.       Ха Ён выдохнула, чувствуя, как напряжение чуть отпускает, и поспешила за ним, держась в шаге позади. Он шел медленно, сутулясь, а она озиралась, пока коридор не остался позади, и школа не превратилась в гулкий фон за их спинами.       Ким шла за одноклассником, держась в шаге позади, пока они спускались по лестнице и выходили во двор. Шум школы затихал за спиной — крики, смех, топот ног растворялись в холодном воздухе. Тэ Хён двигался медленно, руки в карманах, а она сжимала лямку рюкзака, озираясь по сторонам, будто угроза могла выскочить из-за угла. Двор был почти пуст — несколько школьников болтались у забора, кто-то бежал к остановке, но большинство уже разошлись. Небо висело низко, серое и тяжелое, и ветер гнал мелкие капли по асфальту.       У ворот школы стоял На Хва Джин, высокий, неподвижный, как столб. Его руки были засунуты в карманы идеально выглаженных брюк, пиджак чуть топорщился на плечах, но сигареты в этот раз не было — ни дыма, ни огонька зажигалки. Он просто стоял, прислонившись к ржавому столбу ворот, и смотрел, как эта парочка — Ха Ён и Тэ Хён, что казались чуть ближе друг к другу, чем обычно, — выходит из школы. Его глаза прищурились, следя за ними, но лицо оставалось спокойным, почти равнодушным.       Ха Ён не заметила его — она смотрела то под ноги, то на спину Тэ Хёна, что маячила впереди. Школьник тоже прошел мимо, не повернув головы, его расслабленная походка не дрогнула. Они миновали ворота, шаги девушки хлюпали по лужам, а Тэ Хён буркнул что-то неразборчивое себе под нос, будто жалуясь на погоду. Госслужащий проводил их взглядом, уголок рта дернулся в слабой, кривой ухмылке, но он не двинулся, не окликнул. Просто стоял, наблюдая, как они уходят по улице — невысокая девчонка с напряженными плечами и высокий парень с ленивой сутулостью.       Школа за его спиной гудела последними отголосками дня, а он остался у ворот, глядя в след этой странной парочке, что даже не знала, что за ними наблюдают. Их силуэты становились все меньше, пока не скрылись за углом обшарпанного дома, и двор опустел, оставив только шорох листьев, что кружились в лужах, да редкие голоса школьников, что доносились издалека. Он прищурился, чувствуя, как сырость пробирает сквозь пиджак, и потер подбородок — щетина колола пальцы, напоминая, что он не брился пару дней. "Странная парочка," — мелькнула мысль, но он не успел ее додумать — карман завибрировал, и телефон выдал резкую трель, что резанула по ушам.       Он вынул его, глянув на экран — "Шеф," — высветилось имя, и уголок рта дернулся в слабой ухмылке. Это был Чон Кан Сок, начальник Бюро, но больше друг — тот, с кем они делили сигареты на ночных дежурствах, пока город спал, и обсуждали дела за дешевым кофе в пластиковых стаканах. На Хва Джин поднес трубку к уху, прислонившись к столбу покрепче, и ветер тут же швырнул ему в лицо холодную влагу. — Да, — буркнул он, голос хриплый, с той грубой ноткой, что всегда с ним была, и скрестил ноги, глядя на серое небо. — Джин, ну что там с этой школой? — голос Кан Сока был низким, чуть надтреснутым от усталости, но с привычной дружеской теплотой. — Ты ж говорил, разберешься быстро. Как дела? Порядок навел или все еще бардак?       Сотрудник выдохнул через нос, пар вырвался в воздух, смешиваясь с сыростью. Он перевел взгляд на здание школы — трехэтажное, с облупившейся краской на стенах, треснувшими стеклами в спортзале и ржавыми перилами у входа. Оно выглядело так, будто его забыли лет двадцать назад, и внутри было не лучше — драки, угрозы, грязь, что копилась не только на полу, но и в людях. Он вспомнил Ха Ён — ее злой голос у стены, Чон Мина с его наглой ухмылкой, Пак Чжун Хо с его богатенькой спесью. И что-то еще, что он не мог ухватить — тень, что мелькала за всем этим. — Сложнее, чем думал, Чан, — сказал он, медленно, будто пробуя слова на вкус. — Это не просто школа с придурками. Тут что-то гнилое творится, и я пока не раскопал, где корень.       Шеф замолчал на миг, и На Хва Джин услышал, как тот откашлялся, а потом шорох — наверное, отодвинул бумаги на столе или потянулся за сигаретой, как всегда, когда думал. Он почти видел его — широкоплечего, с сединой на висках, в мятой рубашке, что вечно пахла табаком. — Серьезно? — голос Чон Кан Сока стал жестче, деловым. — Ты ж говорил, пара дней — и все. Что там? Драки, наркота, учителя опять в дерьме замешаны?       На Хва Джин сунул руку в карман брюк, пальцы нащупали зажигалку — холодную, металлическую, с выщербиной от падения пару дней назад. Он крутил её в руке, не доставая, и прищурился, глядя на пустой двор, где лужи отражали серое небо. Драки были — он сам врезал Пак Чжун Хо, и Чон Мину досталось. Но это было мелочью, верхушкой. А под ней — что-то темное, что он чувствовал, но не мог назвать. — Драки — это ерунда, — буркнул он, стиснув зубы. — Тут что-то большее.       Он вспомнил её голос — резкий, злой, когда она кидалась на Чон Мина, и его растерянность, что казалась настоящей. Угрозы, что он слышал краем уха, когда стоял в тени. И этот Тэ Хён, что шел с ней — высокий, тихий, но с чем-то в глазах, что На Хва Джин пока не разгадал. Это была не просто школьная травля. Что-то копошилось глубже, и он хотел знать, что. — Хм, — шеф хмыкнул, и На Хва Джин услышал, как тот постучал пальцами по столу. — Доказательства есть хоть какие-то? — Пока нет, — сказал он, ухмылка сползла, и голос стал холоднее. — Но чую, стоит задержаться. Дай мне пару дней, разберусь.       Чон Кан Сок вздохнул — долго, устало, как человек, что привык к таким "чуйкам" своего друга, но все равно ворчал для порядка. — Ладно, Джин, — сказал он наконец. — Копай, но не зарывайся. И держи меня в курсе, понял? Не хочу потом вытаскивать тебя из очередной задницы. — Ага, — бросил На Хва Джин, и связь оборвалась с тихим щелчком.       Он убрал телефон в карман, выпрямился, оттолкнувшись от столба, и еще раз глянул на улицу, где исчезли ученики. Ветер швырнул ему в лицо холодные капли, и он поморщился, но не двинулся с места сразу. Девчонка была частью чего-то, но не центром. Он чувствовал это кожей, как запах дождя перед грозой. Надо было копать — глубже, чем он планировал. Он развернулся, ботинки хлюпнули по мокрому асфальту, и пошел к школе, решив, что пора вытрясти из этой дыры правду.       Ха Ён шагала за Хёном, держась в паре шагов позади, пока они шли по узкой улице Тэджона, что тянулась от школы к её дому. Ветер гнал мелкие капли по асфальту, холод пробирал сквозь тонкую школьную рубашку, и она плотнее сжимала лямку рюкзака. Небо висело низко, серое и тяжелое, а лужи под ногами отражали мутные тени домов — обшарпанных, с облупившейся краской и ржавыми заборами. Шум школы давно затих, сменившись редким лаем собак вдалеке и шорохом листьев, что кружились в грязи.       Тэ Хён шел впереди, с руками в карманах длинных брюк. Его волосы — темные, чуть растрепанные — шевелились на ветру. Он шагал лениво, почти волоча ноги, ботинки хлюпали по лужам, но он не смотрел под ноги — просто шел, глядя куда-то вперёд, в пустоту. Ха Ён бросала на него короткие взгляды, чувствуя, как его молчание давит, но в то же время успокаивает — он не лез с вопросами, не язвил.       Она нащупала телефон в кармане, пальцы невольно напряглись, но она прогнала мысли о сообщениях, что жгли её с ночи. Страх сидел в груди, холодный и липкий, и она невольно глянула через плечо — улица была пустой, только ветер гнал мусор по тротуару. Она ускорила шаг, почти догнав Тэ Хёна, и он заметил это, скосив взгляд — ленивый, но внимательный — и чуть замедлился, чтобы она не отставала. — Чего дёргаешься? — буркнул он, голос хриплый, с легкой сонливостью, и вынул руку из кармана, потерев шею. — Никого ж нет.       Девушка сглотнула, горло пересохло, и отвернулась, глядя на мокрый асфальт. Она не хотела говорить — ни про что. Просто покачала головой, сжимая губы. — Так, — выдавила она, тихо, но твердо. — Просто померещилось.       Тэ Хён хмыкнул — коротко, почти неслышно — и пожал плечами, засунув руку обратно в карман. Его лицо осталось расслабленным, но в глазах мелькнуло что-то — не любопытство, а тень понимания. Он не стал давить, просто кивнул и пошел дальше, чуть повернувшись к ней боком, как будто прикрывая от ветра.       Они миновали несколько домов — серых, с треснутыми окнами. Фонари мигали, бросая слабый свет на лужи, и Ха Ён чувствовала, как сырость пропитывает ее туфли, делая ноги ледяными. Хён молчал, и она тоже — только шаги, хлюпанье воды и ветер заполняли тишину. Он знал, где её дом — приходил же вчера, стучал в дверь, проверял, жива ли она. Значит, вел её молча, без лишних слов, и это было странно удобно. Она вспомнила его ленивую руку, махнувшую в классе, и подумала, что он, может, не такой уж и равнодушный, каким кажется.       Улица свернула, и её дом показался впереди. Парень замедлил шаг, глянув на нее краем глаза, но ничего не сказал — просто остановился у ворот, держа руки в карманах, будто ждал, что она скажет дальше.       Она повернулась к Тэ Хёну, глядя снизу вверх. Он стоял и смотрел куда-то в сторону, на мокрый асфальт. Его волосы шевелились от легкого сквозняка, мешки под глазами казались еще темнее в сумерках, но лицо оставалось расслабленным, почти сонным. Ха Ён сглотнула, горло пересохло, и тихо сказала: — Спасибо, что проводил.       Голос вышел слабым, но искренним, и она опустила взгляд, чувствуя, как щёки чуть теплеют от неловкости. Хён хмыкнул — коротко — и глянул на нее краем глаза. Потом вынул левую руку из кармана, медленно поднял её и положил на её макушку, похлопав по волосам — легко, небрежно, будто это ничего не значило. Его ладонь была холодной, чуть шершавой, и он растрепал ей волосы. — Да ладно, — буркнул он, голос хриплый, с той сонной ноткой, что всегда с ним была. — Не переживай.       Он убрал руку, сунул ее обратно в карман и развернулся, не глядя на нее. Ха Ён стояла, чувствуя, как тепло от его прикосновения быстро уходит, сменившись холодом ветра. Тэ Хён пошел прочь, сутулясь сильнее, ботинки хлюпали по лужам, и уже на полпути к углу он махнул рукой на прощание — не оборачиваясь, просто подняв ладонь и уронив её обратно. Его силуэт растворился за поворотом, оставив только слабый звук шагов, что затих в сыром воздухе.       Девушка смотрела ему вслед, пальцы сжали лямку рюкзака, и она выдохнула, медленно, будто сбрасывая часть тяжести. Она толкнула ворота, что скрипнули тихо, но уверенно, и шагнула во двор, чувствуя, как мрачная тишина дома — скрытая за его приличным фасадом — накрывает её, как тяжелое одеяло.       Она поднялась по короткой дорожке к входной двери — дом снаружи выглядел прилично, с чистыми серыми стенами и ровной черепицей, но стоило переступить порог, как мрак внутри накрыл её, как всегда. Она закрыла дверь за собой, щелчок замка эхом отозвался в тишине, и привычно замерла, прислушиваясь. Тишина была не пустой — где-то в глубине дома слышалось шуршание, тихое шарканье шагов, и её плечи напряглись. Отец был дома.       Она скинула туфли, оставив их у порога — мокрые, с налипшей грязью, — и повесила рюкзак на крючок у стены. Обычно он встречал ее криком, хриплым "Где шаталась?", но сегодня было тихо — ни бутылок, что звенят о стол, ни ругани с порога.       Ха Ён сжала губы, шагнула к кухне, чувствуя, как пол холодит босые ноги, и выглянула в дверной проем. Отец стоял у плиты, спиной к ней — невысокий, ссутулившийся, в мятой футболке и серых штанах. Его волосы — седеющие, растрепанные — торчали в разные стороны, а в руке дымилась сигарета, пепел с которой он стряхивал прямо на пол.       Она кашлянула, тихо, просто чтобы обозначить, что пришла. Он обернулся — мельком, глаза мутные, но не злые, — и кивнул, будто это было всё, что он мог выдать. — Приготовишь чего на ужин, — буркнул он, голос низкий, с хрипотцой, и махнул рукой в сторону плиты. Не приказ, не просьба — просто слова, брошенные в воздух. Он затянулся сигаретой, выдохнул дым в потолок и побрел в гостиную, шаркая тапками по полу.       Ха Ён смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. Она слышала, как диван в гостиной скрипнул под его весом, как он заваливается на него с глухим стуком, и щелчок телевизора, что ожил с каким-то шумным ток-шоу. Она выдохнула, медленно, чувствуя, как напряжение в плечах чуть отпускает — он не кричал, не лез, и это было неожиданно. Но тишина дома все равно давила — мрачная, пропитанная старыми ссорами и пустотой, что осталась после смерти матери.       Она открыла холодильник, ожидая увидеть привычную пустоту, но дверца явила сюрприз — полки не ломились, но заполнены достаточно: банка кимчи, пачка тофу, пара луковиц, кусок свинины в морозилке, немного зеленого лука и пузатый пузырек соевого соуса. Не шикарно, но для простого ужина хватит. Она замерла на миг, хмурясь — отец редко покупал продукты, значит, либо он был в настроении, либо просто повезло на рынке. Ей было все равно, главное — есть из чего готовить.       Она решила сделать кимчи ччигэ — густое, острое рагу, что согревает изнутри. Достала сковороду с потертой ручкой, поставила на плиту и включила конфорку, что зажглась с легким шипением. Пока грелась вода в чайнике, она вытащила свинину из морозилки — небольшой кусок, чуть подмерзший, но резать можно. Нож скользнул по мясу, разрезая его на тонкие полоски, и она бросила их на сковороду с каплей масла. Жир зашкворчал, запах пошел терпкий, мясной, и она помешивала его деревянной лопаткой, пока края не подрумянились.       Дальше — кимчи. Она открыла банку, красная капуста пахнула остро, кисло, и Ха Ён отмерила пару горстей, кинув их к мясу. Содержимое зашипело, пар поднялся к потолку, и она добавила воды из чайника — не кипяток, но горячую, чтобы не сбивать жар. Тофу пошел следом — мягкие белые кубики, что она нарезала прямо над сковородой, роняя их в бульон. Лук — половину луковицы, нашинкованную тонко, — и щепотку зеленого лука для цвета. Соевый соус плеснулся в рагу, добавив солоноватый оттенок, и она убавила огонь, накрыв все крышкой. Пусть тушится.       Пока кимчи ччигэ булькало, распространяя по кухне пряный аромат, она достала две миски — одну для себя, одну для отца — и ложки. Рисоварка стояла в углу, но риса не было, так что обойдутся без него. Она приоткрыла крышку, проверяя — бульон стал красным от кимчи, мясо размягчилось, тофу впитал вкус. Простое блюдо, но сытное, как раз для холодного вечера. Ха Ён выключила плиту, разлила рагу по мискам, и пар заклубился над столом, смешиваясь с запахом сырости, что всегда витал в доме. Она глянула в сторону гостиной — отец лежал на диване, одна нога свисала, телевизор орал про какие-то скандалы. Пора звать.       Ха Ён стояла у стола, расставляя миски с дымящимся кимчи ччигэ. Аромат острого бульона заполнил кухню, смешиваясь с теплом плиты, что еще не остыла. Она отодвинула сковороду в сторону, вытерла руки о вафельное полотенце и уже собралась позвать отца, когда услышала шаги — шаркающие, тяжелые. Она обернулась. Он стоял в дверном проеме. Его глаза — мутные, с красными прожилками — скользнули по накрытому столу: две миски, пара ложек, никаких изысков, но теплое и готовое.       Он шагнул ближе, молча, и Ха Ён замерла, чувствуя, как привычный холодок пробегает по спине. Отец остановился рядом, и она увидела, как его рука медленно поднимается над ней. Инстинкт сработал быстрее разума — она дёрнулась, сжалась, зажмурив глаза, ожидая удара, что не раз обрушивался в такие моменты. Но ничего не произошло. Вместо этого его ладонь — тяжелая, шершавая — опустилась ей на макушку, едва касаясь, как будто он просто обозначил жест. Не хлопок, не рывок — просто прикосновение, неловкое и короткое. Девочка открыла глаза, удивленно глядя на него снизу вверх, пока он убирал руку, будто ничего не случилось.       Отец прошел к столу, сел на стул с тихим скрипом и взял деревянные палочки, что лежали рядом с миской. Он разделил их, хрустнув деревом, и подтянул к себе еду, не глядя на нее. Ха Ён стояла, все еще сжимая край стола, и пыталась понять, что это было. Он не орал, не швырял бутылки, не язвил — просто сел и ждал. Таким он бывал редко, почти никогда с тех пор, как мать умерла, и эта тишина казалась ей чужой, почти тревожной. Отец не всегда был монстром — когда-то он чинил ей велосипед, смеялся над её рисунками, но те дни утонули в прошлом, и такие моменты теперь выбивали её из колеи.       Она моргнула, прогоняя оцепенение, и села напротив, взяв свою ложку. Пар от кимчи ччигэ поднимался к лицу, согревая кожу, и она молча зачерпнула бульон, чувствуя, как острота обжигает язык. Отец ел тоже тихо, только слабое чавканье нарушало тишину, и его взгляд был прикован к миске, а не к ней.       Ужин прошел в тишине, нарушаемой только звяканьем ложек о миски да редким кашлем отца. Кимчи остывало в тарелках, острый бульон оставлял тепло во рту, а пар постепенно рассеивался в воздухе кухни. Ха Ён ела медленно, не поднимая глаз, чувствуя, как молчание между ними давит, но не так, как обычно — без злобы, без напряжения, просто пустота. Отец доел первым, отодвинул миску и встал, шаркая тапками обратно в гостиную. Телевизор загудел громче, какой-то рекламный ролик про стиральный порошок заполнил пространство, и он снова утонул в диване, не сказав ни слова.       Ха Ён собрала посуду — две миски, две ложки, сковороду с остатками рагу. В раковине вода текла холодной, пока не прогрелась, и она мыла всё молча, скребя губкой присохшие кусочки кимчи. Пена от моющего средства пахла лимоном, руки покраснели от горячей воды, но она не торопилась — мытье было рутиной, что давала минуту покоя. Закончив, она вытерла ладони о штаны, выключила свет на кухне и поднялась наверх, ступеньки скрипели под ногами, как всегда.       В своей комнате она плюхнулась на кровать, матрас прогнулся под весом, и она поджала ноги, обхватив колени руками. Окно было приоткрыто, холодный воздух тянулся внутрь, шевеля занавеску, а за стеклом темнело — сумерки сгущались над Тэджоном. Ха Ён легла на бок, глядя на потолок, и мысли потекли сами собой. Она вспомнила Тэ Хёна — его ленивую руку, что хлопнула ее по макушке у ворот, небрежно, но тепло, как будто он хотел сказать больше, чем сказал. Потом отца — его тяжелую ладонь, что едва коснулась ее волос, неловко, почти случайно. Два жеста, такие разные, но странно похожие в этот момент.       Она сравнила их в уме. Тэ Хён с его сонным голосом и скрытой заботой, что пряталась за равнодушием. Его прикосновение было легким, почти дружеским, но в нем чувствовалась какая-то мягкость, которой она не ожидала. Отец — сгорбленный, уставший, с руками, что пахли табаком. Его жест был грубее, тяжелее, но без злобы — редкий проблеск чего-то, что она почти забыла в нем. Хён дал ей тепло, которого она не просила, а отец — тень старой близости, что давно утонула в его криках и бутылках.       Ха Ён сжала губы, пальцы вцепились в край одеяла, и она подумала: "Почему сегодня всё так странно?" День — школа, угрозы, Тэ Хён, отец — кружился в голове, как мутная вода, и она не знала, что с этим делать. Просто лежала, слушая, как ветер стучит в окно, и пыталась понять, что чувствует.       Мысли о Хёне и отце медленно угасали, уступая место другому образу — На Хва Джину. Она нахмурилась, уставившись в потолок, и отметила, что сегодня его не видела. Ни утреннего силуэта в коридоре, ни горького запаха сигарет, что обычно тянулся за ним, как шлейф. Его отсутствие цепляло — он ворвался в эту школу, как ветер в открытую дверь, и теперь его пропажа казалась слишком громкой.       Она знала, кто он — сотрудник Бюро, присланный из Сеула, чтобы разобраться с бардаком в их дыре. Не учитель, не охранник, а человек, что должен был вытрясти правду из этой школы, где драки и угрозы стали нормой. Но зная это, она все равно не могла его разгадать. Ха Ён закрыла глаза, и перед ней возник его образ — четкий, до мелочей. Высокий, с широкими плечами, что топорщили пиджак, черный костюм сидел на нем так, будто его шили по заказу, подчеркивая длинные ноги и крепкую спину. Лицо — резкое, с высокими скулами и легкой щетиной, что темнела на подбородке, делая его старше своих лет, но не портила. Глаза — темные, острые, с холодным блеском, что пробирал до костей, но в них иногда мелькало что-то теплое, почти насмешливое, когда он смотрел на нее.       Он был хорош — она не могла это отрицать. Волосы — черные, чуть влажные от сырости, падали на лоб, и он их небрежно отбрасывал назад, когда закуривал. Голос — хриплый, низкий, с той грубой ноткой, что цепляла слух, даже когда он язвил. И эта ухмылка — кривая, дерзкая, что появлялась, когда он ставил кого-то на место, как Пак Чжун Хо. Школьница поймала себя на том, что думает о его руках — больших, с длинными пальцами, что крутили зажигалку или сжимали сигарету, и как он однажды схватил ее за плечо в классе, грубо, но не больно. Ей нравилось, как он двигался — уверенно, с ленивой силой, будто знал, что никто не посмеет ему перечить.       Щемление в груди стало сильнее, и она сжала одеяло, чувствуя, как тепло разливается по ребрам. Это было не просто уважение — он ей симпатизировал, внешне, по-мужски, и она это замечала. Когда он смотрел на неё, в его взгляде было что-то помимо насмешки — интерес, может, даже забота, что он прятал за своей грубостью. Она вспомнила, как он стоял у окна, выдувая дым, и бросил ей "Сиди тихо, я разберусь" — не как учитель, а как человек, что видел ее синяки и не прошел мимо. И это цепляло. Слишком сильно.       Ха Ён резко открыла глаза, села на кровати и фыркнула, прогоняя образ. "О чем ты вообще думаешь?" — сказала она себе, тихо, почти зло, и хлопнула ладонью по матрасу. Он был взрослым, чужим, здесь по работе — не её история, не её дело. Это глупо — думать о его скулах, о том, как пиджак обтягивает его плечи, о том, как он пахнет табаком и дождем. Она покачала головой, сжимая губы, и пробормотала: "Дура, хватит." Но щемление не уходило, колючее и теплое, и она легла обратно, глядя в темноту, пока ветер за окном не застучал громче, будто поддразнивая ее.       Но образ На Хва Джина не уходил, цепляясь за края сознания. Она сжала одеяло, чувствуя, как это чувство в груди — теплое, колючее, почти живое — шевелится внутри, щекоткой отдаваясь под ребрами. Его лицо — резкие скулы, темные глаза с холодным блеском, щетина, что темнела на подбородке, — всплывало перед ней снова и снова. Она видела его в этом черном костюме, что обтягивал плечи и делал его выше, чем он был, видела, как он стоит у окна, выдувая дым с той кривой ухмылкой, что цепляла её. И голос — хриплый, грубый, но с какой-то глубиной, что заставляла его слушать, даже когда он язвил.       Она стиснула зубы, чувствуя, как щеки горят, и вдруг резко ударила себя кулаком в район солнечного сплетения — раз, другой, не сильно, но достаточно, чтобы выдохнуть с хрипом. "Хватит," — подумала она, пытаясь прогнать это чувство, что щекотало ее изнутри, как бабочки под кожей. Но оно не уходило, только затихало на миг, а потом возвращалось, упрямое и теплое. Он был тут взрослый, почти на десять лет страше. Но почему тогда она думала о том, как его пальцы крутили зажигалку, о том, как он смотрел на нее — не с жалостью, а с чем-то острым, что она не могла назвать?       Ха Ён рывком села, отбросив одеяло, и встала с кровати, чувствуя, как холодный пол обжигает босые ступни. Она шагнула к балконной двери в углу комнаты — узкой, с треснувшей рамой, но целым стеклом. Повернула ручку, дверь скрипнула, и ночной воздух хлынул внутрь, ледяной, пахнущий сыростью и асфальтом после дождя. Девушка вышла на балкон босиком, бетон был мокрым и холодным, и она сжала пальцы ног, вдыхая ночь глубоко, до дрожи в груди. Ветер ударил в лицо, растрепав волосы, и она обхватила себя руками, глядя на темную улицу — пустую, с редкими огоньками фонарей, что мигали в лужах.       Она стояла, чувствуя, как холод вгрызается в кожу, и пыталась вытряхнуть На Хва Джина из головы. "Перестань," — сказала она себе, шепотом, чтобы ветер унес слова. Думать о его широких плечах, о том, как он пахнет табаком и дождем, о том, как его голос резал тишину — это было глупо, ненужно. Она выдохнула, пар вырвался в воздух, и закрыла глаза, слушая, как ночь шумит вокруг — шорох листьев, скрип забора, далекий лай собак. Холод помогал, немного, но образ мужчины в черном костюме все еще маячил где-то на краю мыслей, упрямый, что не уходит даже в темноте.

Безумно хотелось закурить Мальборо.