Часть 7

      Утро прокралось в дом с тихим шорохом дождя, что царапал окна, и тусклым светом, что едва пробивался через плотные облака. Ха Ён проснулась позже обычного, веки были тяжёлыми, а спина ныла от сна на старой кровати с продавленными пружинами. Она решила остаться дома, как сказал Тэ Хён, — школа казалась лишней, когда тревога сидела в груди, как незваный гость.             Телефон лежал на тумбочке, экран мигал от низкого заряда, но новых сообщений не было. Она потянулась, чувствуя холод пола под босыми ногами, и спустилась вниз.              В доме было тихо, но не пусто — отец ушел недавно, его присутствие еще витало в воздухе. На кухонном столе лежала записка, прижатая пустой кофейной чашкой с коричневыми разводами внутри: "Купи себе что-нибудь приличное, хватит позориться в обносках," — и рядом три смятые купюры по десять тысяч вон, чуть влажные, будто он вытащил их из кармана после дождя.       Ха Ён взяла их, хмурясь на его неровный почерк — буквы косые, будто он писал наспех, одной рукой держа сигарету. Отец редко оставлял деньги, и этот жест был странным, как его редкие попытки пошутить, что заканчивались неловким молчанием.       Она сунула купюры в карман домашних штанов и оглядела кухню — маленькую, с потрёпанный линолеумом, что отклеивался в углах, и шкафчиками, что скрипели, когда их открывали. На подоконнике стояла жестяная банка из-под печенья, где мать когда-то хранила травы — сушеный базилик, чабрец, что-то еще, что девушка не могла вспомнить. После аварии — той, что забрала мать пять лет назад, когда машина врезалась в их старенький седан на скользкой дороге, — отец так и не выбросил банку, хотя травы давно выветрились, и теперь там лежали только ржавые гвозди да пара шурупов. Ха Ён провела пальцем по краю банки, чувствуя холод металла, и вспомнила, как мать ставила ее на стол, когда готовила — тихо напевая, с улыбкой, что делала дом живым. Теперь тут пахло только сыростью и табаком, что пропитал стены за годы.       Отец зарабатывал нормально — работал бригадиром на стройке, в приличном костюме, что надевал каждое утро, и на работе его знали как человека уставшего, но надёжного. Он не опаздывал, не срывался, и никто не подозревал, что дома он превращался в тень себя — сгорбленного, с руками, что дрожали, когда он наливал себе дешевое соджу из бутылки, что прятал за холодильником. Деньги уходили на алкоголь, на сигареты, на пустоту, что он пытался залить, но Ха Ён это не касалось — она видела его пьяным, слышала его крики, чувствовала его кулаки, когда он срывался. Но на людях он был другим — "мастер на все руки", как звала его мать, и эта маска держалась крепко, скрывая трещины их семьи.       Ха Ён включила чайник — старый, с потемневшей ручкой, — и достала из шкафа банку с чаем, почти пустую, только пыльные листья на дне. Пока вода грелась, она подошла к холодильнику, где висела выцветшая фотография — она, лет семи, с косичками, стоит между родителями на каком-то передвижном парке аттракционов. Отец ухмылялся, держа ее за руку, мать смеялась, прикрывая глаза от солнца. Ха Ён редко смотрела на фото, но сегодня задержалась, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Деньги в кармане казались не просто подачкой — может, он хотел что-то сказать, но не умел, как всегда.       Чайник щёлкнул, и она налила воду в кружку, пар поднялся к лицу, согревая кожу. Она села за стол, глядя на записку и купюры, что вытащила из кармана, и подумала, что, может, купит новую куртку — старую давно продувает ветер. Но мысли о семье — о том, кем они были и кем стали, — не отпускали, цепляясь к ней, как запах дождя за окном.       Ха Ён допила чай, горький привкус осел на языке, и она убрала кружку в раковину, чувствуя, как смятые купюры от отца жгут карман домашних штанов. Она решила не откладывать. Старая куртка прохудилась, швы разошлись на рукавах, и ветер гулял под ней, пробирая до костей. Она надела ботинки, натянула капюшон на влажные после душа волосы и вышла из дома, заперев дверь на ключ.       Улицы Тэджона блестели от мелкого дождя, лужи отражали серое небо, и редкие прохожие спешили мимо, пряча лица под зонтами. Ха Ён шагала к магазину в паре кварталов, огибая мокрые пятна на асфальте, и думала о том, что купить — что-то теплое, с подкладкой, чтобы не мерзнуть в школе. Она почти дошла, когда заметила знакомую фигуру у остановки — На Хва Джин стоял там, высокий, в черном пиджаке, что топорщился на ветру, и курил, выдувая дым в сырой воздух.       Он заметил ее почти сразу, его глаза скользнули по улице и остановились на ней. Ученица замедлила шаг, сердце дёрнулось в груди. Вне школы он выглядел не так, как она привыкла. В коридорах он был резким, холодным, с шагами, что гремели по полу, и взглядом, что резал. Здесь же, под дождем, он казался расслабленным — пиджак расстегнут, открывая простую рубашку, чуть помятую, но чистую, плечи опущены, а движения медленные, почти ленивые. Щетина на подбородке темнела, делая его старше, но смягчая черты, а глаза, прищуренные против ветра, смотрели не с привычной цепкостью, а с какой-то задумчивостью, будто он был погружен в свои мысли. Ха Ён подумала, что без школьной суеты он больше похож на обычного человека, чем на инспектора из Бюро, и это сбивало ее с толку, заставляя смотреть на него дольше, чем нужно.       На Хва Джин затушил сигарету о столб, бросив окурок в лужу, и шагнул к ней, засунув руки в карманы брюк. — Мелкая, ты чего не в школе? Прогуливаешь? — буркнул он, голос хриплый, с той грубой ноткой, что всегда с ним была, но без привычной насмешки.       Он смотрел на нее, и в его голове мелькнула мысль, что она выглядит потерянной. Капюшон сползал с её головы, волосы липли к шее от сырости, а глаза — большие, настороженные — цеплялись за него, будто искали что-то. Старая куртка висела на ней мешком, и он заметил, как она сжимает кулаки в карманах, пряча напряжение. Ему не нравилось, что она держится так упрямо, несмотря на эту дерганость — как будто ждет удара, но не хочет показывать слабость.       Ха Ён сжала губы, чувствуя, как тревога шевелится в груди, но ответила спокойно: — Решила отдохнуть. А вы чего тут?       Он хмыкнул, уголок рта дернулся в кривой ухмылке, и кивнул на остановку. — Жду автобус, в центр надо. А ты куда? — В магазин, — сказала она, коротко, не вдаваясь в детали. — За курткой.       Она смотрела на него, замечая, как его голос звучит иначе — не как приказ, как в школе, а просто слова, ленивые, почти тёплые. Руки в карманах не сжимались в кулаки, как обычно, а лежали спокойно, и это делало его ближе. Он казался задумчивым, будто дождь смыл с него ту броню, что она видела в классе, и оставил что-то настоящее, человеческое.       На Хва Джин прищурился, его взгляд скользнул по ее старой куртке — потрёпанной, с залатанным рукавом, — и он кивнул, будто прикидывал что-то в уме. — Понятно, — протянул он, медленно. — Одна идешь?       Он видел, что она не сдается, даже когда ей явно паршиво. Плечи напряжены, но подбородок чуть вздёрнут, и это цепляло его — девчонка, что прячет страх за упрямством. Он знал про её синяки, видел ее нервозность в школе, и хотел бы отмахнуться, но что-то в ней не давало ему просто уйти. — Да, — ответила она и добавила, чтобы не молчать: — Отец дал денег, сказал купить что-то приличное.       Он фыркнул, почти смехом, и вынул руку из кармана, потерев подбородок, где щетина оставляла тень. — Приличное, значит. Ну, удачи с этим. Она заметила, как он задержал пальцы у лица, задумчиво глядя куда-то в сторону. Он собрался отвернуться, но остановился, уловив тень тревоги в её глазах. Шагнул ближе, голос стал тише, но настойчивее: — Ты в порядке? Выглядишь, как будто привидение увидела.       Он понимал, что она врёт, и плохо. Её щеки порозовели, голос дрогнул, и он видел это — она была не в порядке, и он знал таких, как она, слишком хорошо, чтобы поверить в пустые слова. Ха Ён сглотнула, покачала головой. — Все нормально, — выдавила она, но голос подвёл, и она это поняла.       Ухмылка сползла, и он посмотрел на нее долго, слишком долго, будто искал слабину. — Не заливай, — сказал он, грубо, но без злобы. — Что стряслось?       Она подумала, что он не отстанет — его расслабленность сменилась той цепкостью, что она знала, он снова был на работе.       Она сжала кулаки в карманах, шурша купюрами, и выдавила кривую улыбку. — Ничего, правда. Просто устала.       Он не поверил, брови сошлись, но не стал давить, кивнул коротко. — Ладно, как скажешь. Но если что — говори, я не кусаюсь… сильно.       Ха Ён фыркнула, почти искренне, и он ухмыльнулся в ответ, растягивая губы, обнажая ряд белых зубов. — Пойдем, провожу тебя, — добавил он, глянув на магазин вдалеке. — До автобуса ещё есть время.       Она хотела отказаться, но передумала — его присутствие, хоть и тяжелое, было лучше, чем одиночество под дождем. Кивнула, и они пошли, шаги хлюпали по лужам, а дождь моросил им в лица.       Они дошли до магазина — небольшого торгового центра на углу улицы, с витринами, запотевшими от сырости, и вывеской, что мигала тусклым светом. Дождь остался снаружи, шурша по стеклу, а внутри было тепло, пахло новой тканью и дешевым кофе из автомата в углу. Ха Ён стряхнула капли с капюшона, чувствуя, как инспектор идёт рядом, его шаги ленивые, но тяжелые, как будто он не хотел здесь быть, но все равно не отставал. Она бросила взгляд на него — он смотрел по сторонам, прищурившись, без особого интереса, будто этот магазин был просто очередной остановкой в его дне.       Школьница подошла к стойкам с куртками, что висели в ряд — синтетические, с тонкой подкладкой, в основном черные или серые, с ценниками, что не пугали глаз. Она перебирала их, пальцы скользили по жесткой ткани, проверяя швы и молнии. Ей нужно было что-то недорогое — деньги от отца лежали в кармане, и она считала в уме, прикидывая, что может себе позволить. Она вытащила одну — темно-синюю, с тонким воротником, но тёплую на вид, и примерила, глядя в мутное зеркало на стене. Подойдёт, решила она, хоть и выглядела куртка так же уныло, как её старая.       Взгляд скользнул к другой стойке — там висели дорогие вещи, с толстыми подкладками, аккуратными строчками и яркими цветами. Одно пальто — бордовое, с мягким капюшоном и пуговицами, что блестели, как металл, — поймало её внимание. Она подошла ближе, провела рукой по рукаву, чувствуя, какая ткань гладкая, не то что её колючие варианты, но ценник — сто сорок тысяч вон — заставил её тихо вздохнуть. Слишком много. Она отвернулась, возвращаясь к своим стойкам, и сжала губы, прогоняя сожаление.       На Хва Джин бродил рядом, руки в карманах, и смотрел на всё это без энтузиазма. Его взгляд скользил по полкам с носками, по вешалкам с шарфами, но было ясно, что ему скучно. Он остановился у стойки с мужскими куртками, потрогал одну, фыркнул и отошёл, будто ткань его разочаровала. Потом повернулся к Ха Ён, наблюдая, как она тянет очередную дешёвую куртку — серую, с кривой молнией. Он прищурился, глядя на её выбор, и вздохнул — коротко, но громко, как будто что-то в этом его достало. — Это что, серьёзно? — буркнул он, голос хриплый, с легкой насмешкой. — Ты в этом как мешок будешь.       Ха Ён сжала куртку в руках, чувствуя, как щеки теплеют, но ответила тихо: — Мне нормально. Главное, тепло.       Он хмыкнул, покачал головой и отошёл, шаги застучали по линолеуму. Девушка подумала, что он ушел к выходу, и вернулась к своим вариантам, перебирая их дальше, но через минуту услышала, как он возвращается. Он остановился за ней, чуть ближе, чем нужно, и без слов накинул пальто на тонкие плечи.       Его ладони — большие, шершавые, пахнущие табаком — легли на её плечи, задержавшись там, пока он поправлял ткань. Ха Ён замерла, дыхание застряло в горле, и она почувствовала его за спиной — тепло его рук через ткань, тяжесть его присутствия, что нависало над ней. Ей стало жарко, щеки запылали, и она сжала губы, стараясь не показать, как это её смутило. Сердце заколотилось быстрее, и она задержала дыхание, чувствуя, как его дыхание — чуть хриплое, с запахом сигарет — долетает до её затылка. Ей хотелось отшатнуться, но она стояла неподвижно, боясь, что любое движение выдаст ее смятение. — Вот, — сказал он, голос низкий, почти ворчливый. — Это хоть на человека похоже. Не позорься с этими тряпками.       Он убрал руки, отступив на шаг, и девушка медленно выдохнула, чувствуя, как воздух возвращается в лёгкие. Она повернулась к нему, пальто мягко легло на её плечи, и посмотрела в зеркало — оно сидело лучше, чем она могла представить, обнимая фигуру, а не вися мешком. Но цена крутилась в голове, и она тихо сказала: — Оно дорогое.       На Хва Джин пожал плечами, сунув руки обратно в карманы, и глянул на неё сверху вниз. — Не твое дело, — буркнул он. — Бери, я добавлю.       Ха Ён открыла рот, чтобы возразить, но его взгляд — острый, потемневший — заставил её замолчать. Она сжала кулаки, всё еще чувствуя тепло его ладоней на плечах, и кивнула, нехотя принимая его предложение. Бесполезно спорить с инспектором.       На Хва Джин кивнул, будто вопрос был решен, и пошел к кассе, не спрашивая её мнения. Она опустила голову, чувствуя, как щеки горят от его слов, и последовала за ним, шаги неуверенные, но быстрые, чтобы не отстать. Его высокая фигура двигалась впереди, пиджак топорщился на ветру, что врывался через приоткрытую дверь магазина, и он казался таким же расслабленным, как на улице.       У кассы — потрёпанного прилавка с наклейками скидок — стояла женщина средних лет, с усталыми глазами и натянутой улыбкой. Она пробила пальто, назвала цену — сто сорок тысяч вон, — и Ха Ён полезла в карман за своими тридцатью тысячами, смятыми и чуть влажными от дождя. Она начала разворачивать купюры, пальцы дрожали, но На Хва Джин остановил её, подняв руку. — Не суетись, — буркнул он, голос хриплый, но спокойный, и вытащил из кармана брюк тонкий кошелек. Вынул карту — черную, с потёртым краем — и приложил её к терминалу. Раздался короткий писк, женщина кивнула, и чек вылез из машинки, шурша.       Школьница замерла, глядя на него. Она ожидала, что он добавит разницу, как сказал, а не оплатит всё сам. Ее рот приоткрылся, чтобы возразить, но он уже взял пакет — белый, с логотипом магазина, куда кассирша сунула пальто, — и кивнул ей на выход. — Пойдём, — сказал он, коротко, и двинулся к двери, держа пакет в руке.       Она проследовала за ним, опустив голову, чувствуя, как тепло от смущения сменяется чем-то колючим — смесью благодарности и стыда. Они вышли на улицу, дождь всё ещё моросил, капли падали на асфальт, и ветер швырнул ей в лицо холодный воздух. На Хва Джин остановился у выхода, повернулся к ней, держа пакет, и она подняла взгляд, но тут же опустила его снова, сжимая губы. — Я не могу это принять, — начала она, голос тихий, но с ноткой упрямства. — Вы не должны были платить. Это слишком… я сама бы справилась.       Он прищурился, глядя на неё сверху вниз, и уголок рта дёрнулся, будто он сдерживал улыбку. — Серьезно? — прыснул он, переложив пакет в другую руку. — Ты бы купила ту серую дрянь с кривой молнией и мёрзла всю зиму. Хватит ныть.       Ха Ён сжала кулаки, подняла голову, и её щеки порозовели — не только от холода, но и от злости. — Это не нытье, — бросила она, голос дрогнул, но она продолжила. — Я не просила вас за все платить. Это мои деньги, мои вещи. Я не хочу… быть обязанной.       На Хва Джин выдохнул через нос и шагнул ближе, наклонившись чуть ниже, чтобы их глаза были на одном уровне. Его взгляд стал острее, но не злым, а просто давящим. — Обязанной? — повторил он, медленно, будто пробуя слово. — Расслабься, мелкая. Это не долг, а куртка. Носи и не парься.       Она стиснула зубы, чувствуя, как его слова цепляют её ещё сильнее. Ей не нравилось, что он решает за неё, но пакет в его руке и тепло пальто, что она всё ещё ощущала на плечах, мешали спорить дальше. Она пробубнила что-то невнятное, отвернулась, глядя на лужи, и пробормотала: — Все равно нечестно.       Он улыбнулся и сунул ей пакет в руки, чуть толкнув его. — Держи, — сказал он, грубо, но без раздражения, а затем растянулся в белоснежной улыбке, обнажая клыки. — И скажи спасибо, что я не заставил тебя кланяться.       Он выпрямился, глянул на улицу и заметил свой автобус — старый, с мутными окнами, что медленно полз к остановке вдалеке. Дождь капал ему на волосы, оставляя темные пятна на воротнике пиджака, но он не обращал внимания. Повернулся к Ха Ён, махнул рукой на прощание — коротко, небрежно, как будто это ничего не значило, — и сделал шаг к дороге, собираясь уйти.       Ха Ён замерла, чувствуя, как пакет оттягивает руку, и что-то внутри шевельнулось — неловкое, теплое, чего она не могла назвать. Она не хотела, чтобы он ушел вот так, без слова, после всего. Рука сама рванулась вперед, пальцы неловко схватили его за рукав пиджака, задев кожу запястья — холодную, чуть шершавую от ветра. Он остановился, шаг замер на полпути, и обернулся, прищурившись, с легким удивлением в глазах. — Спасибо, — выдавила она, голос тихий, но твердый, и тут же отпустила рукав, будто обожглась. Её щеки порозовели, она опустила взгляд на лужи, сжимая пакет сильнее, чтобы скрыть дрожь в пальцах.       На Хва Джин посмотрел на неё, уголок рта дрогнул в слабой ухмылке, но он не стал язвить. Кивнул, коротко, почти незаметно, и шепнул: — Не за что.       Потом повернулся и пошел к остановке, шаги хлюпали по мокрому асфальту, а автобус уже тормозил у бордюра. Девушка стояла, глядя ему в спину, чувствуя, как тепло от этого "спасибо" смешивается с холодом дождя, и сжала пакет, будто он мог удержать этот момент.       Ха Ён проводила взглядом автобус, что увез На Хва Джина — его силуэт мелькнул в запотевшем окне и растворился за углом, где улица ныряла в серую дымку дождя. Пакет с бордовым пальто оттягивал руку, пластик шуршал на ветру, а мелкие капли оседали на ее ботинках, оставляя темные пятна. Она развернулась и пошла домой, шаги глухо стучали по мокрому асфальту, а мысли закружились, цепляясь за этот день.       Улицы Тэджона лежали перед ней — узкие, блестящие от влаги, с редкими фонарями, что отбрасывали жёлтые блики на воду. Прохожие мелькали тенями — старуха с тележкой, парень в наушниках, что перепрыгивал лужи, — но Ха Ён их едва замечала. Она прижимала пакет к груди, чувствуя его вес, и думала о На Хва Джине — о том, как он стоял у остановки, высокий, с расстёгнутым пиджаком, что трепал ветер. Вне школы он был не таким, как в её памяти. Сегодня же он казался другим — расслабленным. Щетина темнела на его подбородке, а глаза, прищуренные против сырости, смотрели куда-то вдаль, задумчиво, и это делало его почти чужим, но настоящим.       Она вспомнила, как пальцы задержались на ткани, шершавые, с легким запахом табака, и её щеки тогда вспыхнули, жар поднялся от шеи к вискам. Теперь, шагая по улице, она ощутила, как румянец возвращается, слабый, но заметный, и сжала губы, пытаясь понять, почему это так цепляет. Может, дело в его грубой заботе — он оплатил пальто, не спрашивая, просто приложил карту к терминалу, будто это ничего не значило. Или в том, как он махнул ей на прощание, небрежно, но с теплом, что она не ожидала.       Впереди показался ее дом — невысокий, с облупившейся краской на воротах, что блестели от влаги. Его ухмылка в ответ — слабая, почти мягкая — осталась в голове, и щеки снова порозовели, тепло пробилось сквозь холодный воздух. Ей не нравилось, что она так реагирует — он был взрослым, чужим, просто сделал то, что сделал. Может, потому что он видел её — не просто школьницу, а что-то большее, и это пугало и грело одновременно.       Она поднялась на крыльцо, ботинки оставляли мокрые следы на ступенях. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком, дверь скрипнула, и девушка вошла, стряхивая воду с капюшона. Она стряхнула капли с капюшона, оставив мокрые ботинки у порога — их подошвы блестели от луж, а шнурки завязались в узлы от сырости. Она посмотрела на бордовое пальто через пластик, думая, что завтра наденет его — не из-за цены, а потому что оно теплое, и потому что он выбрал его для неё. Румянец не уходил, и она хлопнула себя по щекам. Ей вдруг захотелось поскорее его достать. Не раздумывая, она бросила старую куртку на крючок — та повисла криво, рукав болтался, — и рванула вверх по лестнице, перепрыгивая через скрипящие ступеньки, что гудели под ногами.       В своей комнате она захлопнула дверь, щелкнув задвижкой, привычка, и бросила пакет на кровать. Матрас прогнулся под весом, а она торопливо скинула штаны и футболку, оставшись в тонкой майке и нижнем белье. Пальцы дрожали, пока она раскрывала пластик, шуршащий звук заполнил тишину, и наконец вытащила пальто — бордовое, с мягким капюшоном и пуговицами, что тускло блестели в свете лампы. Ткань была гладкой, тяжелой, и пахла магазином — новой вещью, не ее старыми обносками.       Ха Ён надела его, просунув руки в рукава, и застегнула пуговицы одну за другой, чувствуя, как пальто обнимает её голую кожу, не висит мешком, как все, что у нее было раньше. Она подошла к зеркалу — старому, с облупившейся рамой, что стояло в углу комнаты. Стекло было мутным, с пятнами по краям, но отражало ее четко: бордовый цвет делал кожу чуть ярче, а подкладка грела плечи, отгоняя холод дома. Она крутилась перед ним — сначала медленно, глядя, как подол колышется у колен, потом быстрее, поворачиваясь боком, чтобы увидеть, как оно сидит сзади. Вшитый капюшон упал на спину, и она подняла его, натянув на голову, а потом снова сняла, растрепав волосы, что липли к шее от дождливого душа.       Ей нравилось, как пальто выглядит — не просто теплое, а красивое, почти чужое на ней. Она остановилась, глядя на себя прямо, и медленно подняла руки к плечам, коснувшись ткани там, где в магазине лежали его ладони. Тогда она смутилась, дыхание застряло в горле, и теперь, стоя у зеркала, она ощутила то же тепло — не от ткани, а от этого момента. Она сжала плечи, представляя его за спиной, высокий, с хриплым голосом, он был выше чуть ли не на две головы. Щеки снова порозовели, и она сглотнула, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее.       Ха Ён долго стояла так, глядя в зеркало, и думала, что это не просто куртка — это что-то, что он выбрал для нее. Она провела пальцами по пуговицам, холодным и гладким, и тихо выдохнула, пытаясь отогнать эти мысли, но они держались, как запах дождя на ткани.       Она смотрела на свое отражение — капюшон спадал на спину, пуговицы блестели в тусклом свете лампы, и ей нравилось, как это выглядит, как она сама выглядит в нём. Но вдруг мысль ударила её, как холодная вода, вылитая на голову, — резкая, ледяная, отрезвляющая. А что, если отец узнает?       Она замерла, руки медленно опустились вдоль тела, и зеркало отразило, как её лицо напряглось. Отец дал ей тридцать тысяч вон — смятые купюры, что он бросил на стол с запиской, написанной наспех. Это было больше, чем он обычно оставлял, но все равно мелочь по сравнению с настоящей ценой пальто. Отец не поверит, что она купила что-то такое за его деньги. Он не из тех, кто просто пожмет плечами и забудет.       Ха Ён сглотнула, чувствуя, как тепло от пальто сменяется холодком тревоги. Она знала его слишком хорошо — он вернется домой, усталый, в своем приличном костюме, что пахнет пылью стройки и табаком. Может, с бутылкой соджу в руке, которую он будет пить у телевизора, пока голос диктора гудит на фоне. Он заметит пальто — не сразу, но заметит, потому что оно слишком новое, слишком хорошее для их дома, где все было старым и потрепанным. Он спросит, откуда оно, и его глаза — мутные от алкоголя, но цепкие — вопьются в неё, ожидая ответа. Его жалкие пару тысяч вон не могли превратиться в это — бордовую ткань, мягкую подкладку, пуговицы, что блестят металлом. Он решит, что она украла, или соврала, или хуже — и тогда начнется крик, а может, и что-то потяжелее.       Она сжала кулаки, глядя на себя в зеркале, и представила, как он хватает пакет, роется в нём, ищет чек, что инспектор выбросил ещё в магазине. "Где ты это взяла, Ха Ён?" — его голос, хриплый, злой, уже звучал в голове, и она знала, что никакие объяснения не сработают. Сказать про На Хва Джина? Он не поверит, что чужой мужчина просто так купил ей пальто — подумает что-то грязное, и это будет ещё хуже. Её щеки, что только что розовели от воспоминаний, побледнели, и она сжала губы, чувствуя, как тревога вгрызается в неё.       Школьница медленно сняла пальто, аккуратно сложила его обратно в пакет и положила на кровать. Оно лежало там, красивое, но теперь почти чужое, как улика, что могла её выдать. Она отвернулась от зеркала, села на край матраса и уставилась на пол, думая, что делать — спрятать его, придумать историю, или вообще не надевать при отце. Холодная мысль не отпускала, и тепло от этого дня с На Хва Джином вдруг стало далеким, заглушенным этим страхом.       Ха Ён сидела на краю. Мысли об отце крутились в голове, холодные и острые, когда вдруг телефон завибрировал на тумбочке — резкий, короткий звук, что прорезал тишину комнаты. Она вздрогнула, сердце ухнуло в пятки, и схватила его, пальцы чуть дрожали, пока она разблокировала экран. На дисплее высветилось сообщение от "Хёна" — простое, но теплое: "Ну как там дела?"       Облегчение накатило, смягчая тревогу, и она выдохнула, усевшись поудобнее, подтянув колени к груди. Она открыла чат и начала печатать, стараясь держать мысли в узде:

Ха Ён: Нормально. Дома сижу, как ты сказал. А ты как?

Хён: Тоже норм. В школе скучно без тебя, все те же рожи. Происходило что-нибудь?

Ха Ён: Нет, тихо пока. Ничего нового.

      Она не стала упоминать встречу с На Хва Джином — ни магазин, ни пальто, ни его ладони на её плечах. Это было слишком личное, слишком странное, чтобы делиться, особенно с Тэ Хёном. Хён: Я тут покопался немного. Пока ничего толкового, но думаю, это все-таки Чон Мин.

Ха Ён: Ты уверен? Он клялся, что это не он, когда я его спрашивала.

Хён: Он врет как дышит. Я проверю ещё, не лезь сама.       Ха Ён сжала губы, глядя на его слова. Ей хотелось спросить, что он делает, как "проверяет", но она промолчала, просто кивнув телефону. Переписка текла спокойно, и она уже печатала ответ — что-то про "ладно, буду ждать", — когда телефон снова завибрировал, но теперь иначе — длинно, настойчиво. Новое сообщение, не от одноклассника. Номер был тот же — знакомый, холодный. Она открыла его, чувствуя, как мороз пробегает по коже.       На экране была фотография — размытая, снятая издалека, но четко узнаваемая. Она и На Хва Джин, сфотографированные со спины, стояли у входа в торговый центр. Её капюшон сползал, его пиджак топорщился на ветру, и дождь блестел на асфальте вокруг. Подпись под фото была короткой, но острой: "Хорошая компания." Девушка замерла, пальцы сжали телефон, дыхание сбилось. Тот же преследователь, что писал ей раньше, был там — следил, видел их, снимал. Она уставилась на снимок, пытаясь разглядеть детали, но размытость скрывала всё, кроме их фигур.       Телефон лежал в руках, экран светился, а она не могла шевельнуться, мысли закружились — кто это, как он узнал, что он хочет? Преследователь знал, где она была, с кем. Она не ответила, не успела, когда телефон снова дернулся — новое сообщение, на этот раз от "Хёна":

Чего замолчала?

      Его слова висели на экране, простые, но теперь далекие, а Ха Ён сидела, глядя на них, сжимая телефон, и не знала, что делать — рассказать про фото, про страх, или просто промолчать.       Вопрос висел в чате, и она не успела придумать ответ, когда телефон снова завибрировал, коротко и резко.

Новое сообщение от "Хёна"

Ха Ён?

      Его обеспокоенный тон — всего одно имя, без лишних слов — выдернул её из оцепенения. Она моргнула, сглотнула сухость в горле и заставила пальцы двигаться, печатая ответ. Про фото рассказывать не стала — страх был слишком близким, слишком личным, и она решила, что разберется сама, не впутывая его.

Ха Ён: Все в порядке, просто задумалась. Извини.

Хён: Напугала. Как дела вообще?

Ха Ён: Нормально. Устала немного, но ничего страшного. А у тебя как?

      Она откинулась на подушку, сжимая телефон, и почувствовала, как напряжение чуть отпускает. Переписка с Тэ Хёном текла легко, и она цеплялась за это, уводя разговор подальше от расследования, от того, что лежало в пакете на кровати, и от размытого снимка, что гудел в голове. Хён: Сижу. Скучно. Ты как дома?

Ха Ён: Держусь. Тихо тут, только дождь шумит. Спала почти весь день, чтобы отдохнуть.

Хён: Хорошо, что отдыхаешь. А то выглядишь иногда, как будто не спала неделю. Чем вообще занималась, кроме сна?

Ха Ён: Да ничем особенным. Чай пила, в окно смотрела. Думала, может, книгу почитать, но лень.

      Она прикусила губу, придумывая на ходу. Книга была правдой — старая, с пожелтевшими страницами, лежала на полке, но она к ней не притронулась. Ей просто нужно было заполнить пустоту, чтобы он не копал глубже. Хён: Ты ела хоть нормально сегодня?

Ха Ён: Ела, не переживай. Суп разогрела, что отец оставил. А ты?

Хён: Пиццу заказал, лень готовить. Главное, не голодай там, а то совсем исхудаешь.       Ха Ён слабо улыбнулась экрану, чувствуя, как его забота греет, хоть и через слова. Диалог шел ни о чем — о еде, о скуке, о том, как дождь барабанит по крыше, — и ей это нравилось. Это было просто, безопасно, без теней преследователя и вопросов, на которые она не знала ответов. Его короткие, ленивые ответы гасили её тревогу, и она цеплялась за это, отодвигая мысли о фотографии подальше. Ха Ён: Не буду.

Хён: Ты красивая, знаешь?

      Она замерла, глаза пробежали по строчке еще раз. Комплимент — прямой, без лишней обертки — выскочил из его обычной лени, и её щеки вспыхнули. Улыбка сама растянула губы, и она смущенно прижала телефон к груди, чувствуя, как тепло разливается внутри. Он не разбрасывался такими словами, и это ударило мягко, но сильно.

Ха Ён: Чего это ты вдруг? Придумал.

Хён: Ничего :)       Ее дыхание сбилось, и она закусила губу, чтобы улыбка не стала слишком глупой. Еще один — короткий, но точный, как его взгляд, когда он смотрел на неё в школе. Жар поднялся к вискам, и она потерла щёку пальцами, смущение закрутилось в груди. Парень говорил это небрежно, будто между делом, но для неё это было как свет в темной комнате. Она напечатала ответ, стараясь скрыть, как её задело.

Ха Ён: Спасибо. А ты сам что делаешь?

Хён: Лежу, спать хочу. Этого бюрошника не видел сегодня. Не знаешь случайно, где он?       Девушка вздрогнула, пальцы стиснули телефон. Вопрос свалился неожиданно, и её мысли рванулись к торговому центру — его пиджак на ветру, пальто в пакете, руки на плечах, фото от преследователя. Она сглотнула, но соврала, не давая голосу в голове заговорить:

Ха Ён: Нет, не знаю. Может, где-то занят.

      Она выдохнула, глядя на свои слова, и ощутила легкий укол — не то чтобы вина, а тень чего-то неловкого. Врать Тэ Хёну было неприятно, но правда о прогулке с На Хва Джином казалась слишком скользкой, чтобы выложить её вот так. Она сжала губы, ожидая ответа, и надеялась, что он не почувствует ее фальшь.

Ха Ён: Нет, не знаю. Может, где-то занят.

Хён: Ну и фиг с ним. Ты как там, не уснула ещё? Его равнодушие к На Хва Джину скользнуло мимо, и Ха Ён выдохнула, радуясь, что он не копает. Она легла удобнее, подтянув одеяло к подбородку.

Ха Ён: Нет, но глаза слипаются. А ты?

Хён: Тоже скоро вырублюсь. Не мёрзнешь хоть? Его забота, короткая и небрежная, прогнала остатки напряжения. Она представила его — сутулого, в мятой футболке, лежащего на диване с телефоном в руках, и улыбнулась шире.

Ха Ён: Тепло, одеяло спасает. Спи спокойно.

Хён: И ты. Спи больше, а то выглядишь как привидение иногда.       Она фыркнула, глядя на его последнюю строчку, и экран погас. Телефон лег на тумбочку, рядом с пакетом, где пряталось бордовое пальто. Ха Ён свернулась под одеялом, слушая, как дождь стучит по крыше — ровный, монотонный звук, что убаюкивал её. Комната тонула в полумраке, только слабый свет фонаря с улицы пробивался через занавески, рисуя тонкие полосы на полу. Мысли о фото, о На Хва Джине, о преследователе кружились где-то на краю сознания, но голос Хёна — ленивый, теплый — их заглушал. Она закрыла глаза, и сон пришел быстро, утянув её в мягкую тишину.