Глава 20.

На кухне у Лады было тепло и уютно, как в лучших кулинарных шоу, только без света софитов и надоедливого ведущего. Запах кофе, немного ванили, фоновая музыка из колонки — и вот он, идеальный субботний штиль. У плиты она замешивала тесто с видом, будто знала в этой жизни всё, особенно об оладьях: движения уверенные, ритмичные, с лёгкой грацией хозяйки, которая владеет ситуацией. Тесто пузырилось ровно так, как нужно — не слишком густое, не слишком жидкое. Почти магия. А вот у Артёма был кризис. Он стоял над пакетом муки с выражением лица, будто там была формула бессмертия, написанная древневавилонскими рунами. Брови сдвинуты, губы поджаты, в руке — ложка, которой он только что измерял «граммы на глаз». — Значит, сто грамм… это… сколько ложек? — пробормотал он, глядя на упаковку, как на соперника в шахматном поединке. — Артём, — хихикнула Лада, не оборачиваясь, — ты сейчас выглядишь как Хогвартс без письма. Такое ощущение, будто мука тебе лично угрожает. — Не исключено, — ответил он мрачно. — Здесь написано «в 100 граммах продукта». Но я не понимаю, где эти сто грамм. Я чувствую себя студентом на экзамене, только тут ещё и просеивать надо. — Это не экзамен, это завтрак, — подбодрила Лада. — Расслабься и высыпь чуть меньше половины пакета. Мы же не в лаборатории. Артём задумчиво прищурился. — А если я чуть переборщу? — Тогда у нас будут оладьи на троих. С соседом. — Надеюсь, он не против глютена. Они оба рассмеялись. И в этом смехе было всё: лёгкость, доверие и чувства. Сковородка тихо шипела, наполняя кухню ароматом домашнего уюта и терпеливого ожидания. Тесто наконец-то было замешано — без математических трагедий и муки (в обоих смыслах). Первая партия оладий жарилась, пышнея на глазах, как будто даже они чувствовали, что утро получилось удачным. Лада стояла у плиты, ловко переворачивая оладьи, когда вдруг почувствовала: он рядом. Артём подошёл без лишних слов, мягко, неспешно. Облокотился руками о столешницу с двух сторон от неё, будто создал вокруг неё маленький кокон, где были только они двое — и никто больше. Затем тихо наклонился и уткнулся носом в её волосы. Он не целовал. Не шептал. Просто был рядом, словно хотел запомнить это утро навсегда. Запомнить, как пахнут её волосы — чем-то уютным, знакомым, уже почти родным. Запомнить, как они стоят на этой кухне, в мягком свете, в этом спокойствии, которого всегда так не хватало. Он прикрыл глаза. Вдохнул. Молча. С благодарностью. Вот так и должно быть. Никакой драмы, никаких догадок. Просто — тепло, которое ты не боишься потерять, потому что держишь его не руками, а сердцем. Лада не обернулась. Но он чувствовал — она улыбается. Сковородка продолжала весело шипеть, пока Артём всё так же стоял, обрамляя Ладу собой, словно став живым барьером между ней и всей остальной Вселенной. И вдруг — дзинь! Телефон на столе пискнул, нарушая их уютную тишину, как зануда-гость, который врывается в самый неподходящий момент. Лада обернулась через плечо — полувопросительно, полураздражённо. — Кто там так не вовремя? Артём не шелохнулся. Остался стоять, по-прежнему чуть наклонившись, и смотрел на неё крайне подозрительным взглядом. Точнее — хитрым до невозможности. Таким, каким смотрят только те, кто знает, что собираются сделать что-то милое, наглое и очень продуманное. — Пройти не получится, — сказал он, чуть склоняя голову вбок. — Мадам, вы упёрлись в границу приватной зоны. Придётся оплатить проход. Лада приподняла бровь, еле сдерживая улыбку: — О как? И чем же, простите, уважаемый контролёр, оплачивают в ваших краях? Артём склонился чуть ближе, не отводя взгляда, а уголки губ уже дрожали от предвкушения. — У нас здесь принимают только… поцелуи. Желательно — на месте. Лада рассмеялась, качнув головой: — Безнал не принимаете? — Нет-нет. Только взаимные вложения с душой. И желательно без задержек в обработке. Она на секунду замерла, будто раздумывая — то ли сбежать, то ли подыграть, то ли всё сразу. А потом, всё так же смеясь, чуть повернулась, поднялась на носочки и легонько чмокнула его в щёку. Артём сделал вид, что оценивает: — Ммм, одобрено. Проход разрешён. Но в следующий раз советую покупать абонемент. — Ага, чтобы тебе было выгодно. — Мне уже выгодно, — пробормотал он, глядя ей в глаза, — я стою рядом с тобой. Лада подняла телефон, чтобы, как обычно, мельком глянуть — вдруг что-то важное. Ожидала всё что угодно: сообщение от Сони, Лизы, какой-нибудь спам про скидки на суши. Но когда увидела имя отправителя, мир резко качнулся. Влад. Его имя на экране словно выстрелило и звук в комнате исчез. Оладьи, аромат, утренний уют — всё куда-то смазалось, как в тумане. Пальцы машинально сжали телефон, а взгляд стал стеклянным. Лада медленно, будто во сне, села за стол, не выпуская экран из рук, словно боялась, что если моргнёт — сообщение исчезнет. Он написал. В этот момент Артём, который секунду назад ещё блистал своим фирменным обаянием, моментально оказался рядом. — Лада? Что случилось? Ты как будто призрака увидела. Или… — он осёкся, но всё понял ещё до слов. Склонился чуть ближе, аккуратно, не давя: — Это он? Лада кивнула. Молча. Губы дрогнули, пальцы сжались. Она будто не дышала. Артём не стал задавать лишних вопросов. Просто остался рядом, как и обещал. Он не тронул её, не пытался забрать телефон, не начал осуждать или успокаивать. Лада продолжала смотреть на экран — взгляд был тяжёлый, будто она всматривалась не в слова, а в прошлое, которое внезапно вырвалось из ящика, где она так аккуратно пыталась его запереть. Рядом — Артём. Тихий. Волнуется, но не лезет. Она перевела на него взгляд — открытый, честный. Без защиты, без маски. Просто Лада, у которой дрожат пальцы, и сердце бьётся, как бешеное. Она выдохнула. И поняла: она не имеет права молчать. Артём заслуживает знать. Не через случайность. Не когда-нибудь потом. Сейчас. Сжав зубы, чтобы не сорваться в ненужную эмоцию, Лада быстро напечатала ответ — короткий, ровный, без обещаний. Просто сигнал, что она увидела и не бежит. Подняла глаза на Артёма. Он стоял рядом, напряжённый, но всё такой же открытый. Не задавал вопросов, ждал. И это делало только больнее. Лада сделала вдох, сложила ладони вместе, чтобы не дрожали, и мягко, но уверенно сказала: — Артём… Сядь, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Ты должен знать кое-что. Про него. Про меня. Про… всё это. Она опустила глаза, потом снова подняла, уже спокойнее. — Я не хочу, чтобы между нами что-то было в тени. Ты заслуживаешь правду. И я хочу её тебе сказать. Сама. Артём молча сел напротив, всё ещё слегка нахмуренный, но без намёка на осуждение. Он просто протянул Ладе руки — спокойно, уверенно, по-своему, без давления. И когда она вложила в них свои — холодные, немного дрожащие — он крепко сжал их, как будто говорил: я здесь. Говори. Я выслушаю. Лада сделала глубокий вдох. И начала. — Всё началось случайно, как обычно это бывает. Мы столкнулись в магазине. Он помог мне донести пакеты. Я не хотела. Сопротивлялась. Но он настоял. А потом — зашёл на чай. И всё как будто просто… пошло само собой. Она говорила медленно. Не оправдывалась, не оправдывала Влада. Рассказывала всё как есть: какой он колкий, ироничный, но умеет быть настоящим. Как сначала он раздражал, а потом стала замечать, что его взгляд ищет её. Что он понимает, где другим — всё равно. Что она тянется. Бессознательно. Без разрешения. Она говорила про ту ночь. Когда он пришёл, когда всё раскрылось. Когда он рассказал о разводе, о боли, о страхах. И когда они просто были рядом — в тишине, с прикосновением рук, в моменте, где было слишком много нежности и слишком мало смелости. — И потом он исчез, — прошептала Лада. — Просто замолчал. Я писала. Приходила. А он молчал. И я сказала себе, что хватит. Что я не игрушка. Что не буду больше за ним бегать. И тогда… появился ты. Она посмотрела на Артёма. Он всё это время не отпускал её рук. Смотрел внимательно, не перебивая. Ни разу. Даже не дрогнул. — Я не начинала с тобой всё это назло кому-то. Не чтобы забыть. С тобой мне спокойно. Уютно. Ты рядом, ты настоящий. И всё, что между нами — оно настоящее. Тишина повисла плотная. Лада выдохнула. — Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, чего он хочет. Я просто… хотела, чтобы ты знал. Потому что я не хочу врать тебе. Ни сейчас, ни потом. Она замерла. И только тогда поняла, насколько тяжело ей это далось. В этот момент Артём слегка сжал её руки. Потом наклонился чуть ближе и сказал спокойно: — Спасибо. За то, что доверилась. И за то, что сказала всё мне, а не кому-то в экран. Он чуть улыбнулся. Грустно, но по-доброму. — Я обещаю — я не исчезну. Буду рядом. До тех пор, пока ты сама не решишь, куда тебе идти. И с кем. Лада опустила глаза, а потом — посмотрела на него. И, может, в глазах были слёзы, но в сердце было облегчение. Артём молча поднялся со стула и, не отпуская её рук, просто притянул Ладу к себе. Обнял — крепко, тихо, как будто хотел сказать без слов: всё будет хорошо. Разберёмся. Лада уткнулась ему в плечо, и в этом мгновении было столько спокойствия, что, кажется, даже кухня на секунду вздохнула. Но не успела атмосфера проникнуться этой нежностью, как вдруг пошёл подозрительный запах. — А это что за ритуал вызова духов с дымом? — хрипло пробормотал Артём, приподнимая бровь. Лада распахнула глаза, резко отстранилась: — Оладьи! И в буквальном смысле взлетела со стула. Сковородка вела себя, как обиженная актриса — шипела, дымилась и источала аромат настоящего кулинарного апокалипсиса. Лада схватила лопатку и начала в панике снимать то, что когда-то было тестом, а теперь больше напоминало окаменевшие артефакты древности. — Господи… это не оладьи, это угольная промышленность, — фыркнула она, глядя на то, что отправилось на тарелку. — Ты открыла портал в шахту, — важно заметил Артём, подходя ближе. — Где-то в глубине одной из этих штук точно лежит Кольцо Всевластия. — И, похоже, мои кулинарные амбиции там же, — буркнула Лада, глядя на обугленные кругляши с философским видом. Они переглянулись. И сначала оба попытались сохранить серьёзность. Но через секунду уже не смогли — раздался смех. Настоящий, громкий, освобождающий. Со слезами в уголках глаз, с наклонёнными головами, с тем самым ощущением — даже если всё неидеально, даже если оладьи сгорели, даже если жизнь не по рецепту — всё равно можно смеяться. Артём подошёл к столу с видом генерала, проигравшего битву за завтрак. Он оглядел сковородку, тарелку с углём в форме круга и, театрально поставив руки в боки, начал чинно расхаживать по кухне, словно размышляя о судьбах мира. — Так, — проговорил он, глядя в потолок, — ситуация требует вмешательства высших сил. Мы имеем: одно пригоревшее утро, кулинарную катастрофу и две, судя по всему, выжившие клетки мозга. Лада, всё ещё хихикая, попыталась спасти один из оладьев лопаткой, но он рассыпался в пепел с таким трагическим звуком, будто вздохнул: отпустите меня, я давно мёртв. Артём остановился, резко повернулся к ней и с торжественной серьёзностью в голосе произнёс: — Всё. Решение принято. Завтрака дома сегодня не будет. Пора звать профессионалов. Собираемся. Мы идём в кафе. — Куда именно? — с невинной улыбкой спросила Лада. Артём сделал паузу, расправил плечи и с важным видом кивнул: — Кафе с тем самым чизкейком. Который ты любишь. Который, в отличие от нас, не подгорает от эмоциональных разговоров. Лада засмеялась и подняла руки в жесте капитуляции: — Ладно, ты победил. Чизкейк так чизкейк. — Вот и отлично. Пусть оладьи покоятся с миром, — сказал Артём, бережно выключая плиту. — Мы сделаем вид, что это было жертвоприношение кулинарным богам. Чтобы они даровали нам кофе с корицей. Собирались они быстро — с той скоростью, на которую способен только человек, переживший утреннюю кулинарную катастрофу и идущий за искуплением в виде кофе и чизкейка. Лада натянула тёплые леггинсы, вязаный свитер и пуховик, проверяя в зеркале: мороз в минус двадцать — не шутка, особенно для носа. Артём, нахлобучив шапку до самых бровей и замотавшись в шарф так, что было видно только глаза, выглядел как шпион на секретной миссии по спасению завтраков. — Ты уверена, что нам не нужен пропуск от МЧС, чтобы выходить при таком морозе? — пробурчал он, застёгивая куртку. — Всё ради чизкейка, — торжественно отозвалась Лада, натягивая варежки. — Ради него я готова. — Главное — не повторить подвиг с оладьями. А то, боюсь, в кафе нас не пустят, если мы принесём с собой доказательства. — Между прочим, я считаю, что наши угольки — это новая форма искусства. — Абстрактный экспрессионизм на сковородке. — С элементами постапокалипсиса, — добавила она, закрывая за ними дверь. Они вышли на улицу — морозный воздух тут же бодро шлёпнул их по щекам, как строгая бабушка: «Одевайтесь теплее, дурные!» Дышать было свежо, но весело — пар изо рта поднимался столбиками, будто даже воздух одобрительно выдыхал: «Вот это да, настоящие герои — вышли на улицу в такой мороз!» Шли они рядом, плечом к плечу, смеясь и всё ещё обсуждая, можно ли подать их «оладьи» на конкурс современного искусства. — Главное, — сказал Артём, — если нас кто-то спросит, кто у вас готовит дома, мы будем долго смотреть в небо. — Или начнём громко кашлять, — подхватила Лада. Мороз щипал за щеки, дыхание оборачивалось паром, а Лада то и дело прижимала варежки к лицу — чтобы не отвалилось. Они шли по тротуару, весело споря, чей «шедевр» на сковородке был виноват в пожаре сильнее — мука или бдительность. И вдруг — вибрация. Лада вздрогнула, инстинктивно сунула руку в карман и достала телефон. Имя на экране — снова он. — Угу, — пробормотала она себе под нос, прищурившись на экран, — а Череватый сегодня прям решил прорваться сквозь льды. Она открыла сообщение. И на секунду даже остановилась. Потому что сообщение было странным. Точнее, неожиданным. «Знаешь, сегодня на улице минус двадцать, но кажется, внутри у меня наконец-то оттаивает. Просто хотел сказать: я рад, что ты ответила». Без сарказма, без колкостей. Без «Невская». И от этого было даже не тревожно, а как-то странно тепло. — Всё окей? — спросил Артём, повернувшись к ней, но не с подозрением — с заботой. — Да, просто… — она быстро набрала короткое «Поняла. Спасибо.», нажала отправить, и тут же спрятала телефон обратно в карман. — Череватый выходит из анабиоза, — добавила она с усмешкой. — В минус двадцать, между прочим. Это заявка. — Ну хоть кто-то ещё кроме нас рискнул выйти в это арктическое безумие, — фыркнул Артём. — Может, и оладьи воскреснут, если мы их на улицу вынесем. — Я их, пожалуй, в музей сдам. «Героические жертвы любви и утренних разговоров». — Ну тогда точно дадут грант на кафе. Заведение встретило их теплом, ароматом свежей выпечки и уютной, чуть притушенной атмосферой. Где-то в углу играла фоновая музыка — джазовая, ненавязчивая, словно созданная именно для того, чтобы отогревать промёрзшие носы и души. Лада тут же, не сбавляя темпа, направилась к своему любимому столику — тому самому, у окна, в углу, где лампа светит мягче, а мир кажется чуть дальше. — Ты вообще-то могла бы хоть приглушить это «олениным инстинктом», — пошутил Артём, сдувая снег с шапки. — Мы зашли, а ты уже почти телепортировалась в кресло. — Этот столик — моя зона силы, — бросила Лада, снимая шарф и шапку с видом хозяйки положения. — Тут кофе вкуснее, воздух уютнее, и даже чизкейк будто понимает, что я его жду. — Ну всё, теперь понятно, — кивнул Артём. — У тебя отношения с мебелью, а я тут, значит, просто временный спутник. — Ага. Но если будешь хорошо себя вести — разрешу посидеть рядом с моей духовной опорой, — улыбнулась она, расправляя салфетку и устраиваясь в кресле. Артём сел напротив, потирая ладони. — Ну что, давай отогреваться. Сначала кофе, потом всё остальное. К ним подошёл официант — молодой парень в тёплом свитере с оленями и блокнотом в руках, но блокнот был скорее аксессуаром: он знал всё и так. — Вам как всегда? — спросил он с полуулыбкой, заглядывая за очки. Голос у него был сонно-доброжелательный, как у человека, который уже пережил восемь смен перед Новым годом, но всё ещё не потерял веру в человечество. Лада улыбнулась в ответ, согреваясь уже просто от этого вопроса. — Да. Как всегда. — Двойной капучино с корицей и чизкейк с карамелью? — уточнил официант, скорее для формы. — Ага, — кивнула она, — и для моего спутника, пожалуйста, всё то же самое. Он у нас сегодня в теме. — Чудно, — сказал официант и уже собирался уходить, но добавил, чуть заговорщически: — Кстати, если что, у нас ещё есть тёплый яблочный штрудель. Очень терапевтический. — Оставим на случай, если снова решим готовить дома, — хохотнул Артём. Парень кивнул с пониманием и ушёл. Они остались вдвоём, окутанные мягким светом, ароматами кофе, шёпотом соседних разговоров. Снаружи стекло запотело от разницы температур, а внутри время словно замедлилось. — Ну что, — начал Артём, откинувшись в кресле, — давай строить великие планы. Как отпразднуем? Устроим забег по ёлочным базарам? Войну за мандарины в супермаркете? Тур по лучшим рождественским плейлистам? Лада рассмеялась, облокотилась на стол, согревая руки об ожидаемую чашку: — Можем всё. Главное — без оладий. — Это будет нашим единственным новогодним обетом: никакой жарки. — Да, только кофе, сладости и… может быть, немного магии. И в этой фразе — немного магии — было всё, что нужно: намёк на мечты. Намёк на «может быть». И чувство, что, несмотря на всё, праздник всё равно будет. Кофе был выпит до последней капли. Чизкейк — благословлён и торжественно объявлен святым. А настроение после пары часов тепла, разговоров и смеха — просто золотое. Лада, заворачивая шарф вокруг шеи, с решительным блеском в глазах сообщила: — Всё. Миссия «Чизкейк» завершена. Пора к следующей: операция «Ёлка и новогоднее безумие». Артём, надевая перчатки, фальшиво застонал: — Ты уверена, что мы готовы к толпам, очередям и женщинам с боевыми гирляндами в руках? — У нас есть цель, — твёрдо ответила Лада. — Моя квартира в этом году встречает Новый год впервые. И если я не украшу её как в рождественской рекламе, где пахнет корицей и слышен звон колокольчиков — я себе этого не прощу. — То есть ты готова не просто купить ёлку, а взять её в плен и заставить сиять от страха? — Именно. Они расплатились, поблагодарили официанта (тот, кстати, подмигнул им, как завсегдатаям новогоднего фронта), и вышли обратно в мороз. На этот раз холод казался уже не таким злым. Даже бодрящим. Потому что впереди была настоящая праздничная охота. — Нам нужны игрушки, мишура, гирлянды, свечи, носки на камин, которого у меня нет, — перечисляла Лада по пути. — Отлично, — кивнул Артём. — А ещё добавим боевое настроение, санки для перевозки пакетов и чай в термосе — потому что я не выживу без подзарядки. — И тёплые носки для тебя. Чтоб не ныл. — Так ты всё-таки заботишься. Вот она, магия Рождества. Торговый центр встретил их с распростёртыми гирляндами и безумной праздничной суетой. Повсюду мигало, блестело, пиликало, мерцало и пахло — хвоей, мандаринами и перегретыми людьми в зимней одежде, потерявшими контроль над тележками и здравым смыслом. — Вперёд, к победе! — торжественно объявила Лада, заворачивая в первый магазин с новогодними товарами. — Ты уверена, что мы не попадём в Хроники гирляндии и не останемся здесь навечно? — прищурился Артём, хватаясь за тележку как за якорь здравомыслия. — Местные уже странно улыбаются. Кажется, кто-то живёт тут с прошлого декабря. — Ага, вон, смотри: мужчина спорит с женщиной, золотая мишура или серебряная. И никто не побеждает. — Настоящие чувства проверяются мишурой. В отделе ёлок Лада остановилась, сложила руки на груди и с видом профессора, выбирающего студента на экзамене, обошла каждую искусственную ель. — Эта — неискренне зелёная. Эта — лысовата. Эта… фу, что это за пародия на лес? — Ладно, — сказал Артём, — если ты скажешь слово «энергетика» в отношении ёлки, я сбегу за мандаринами и оставлю тебя наедине с хвоей. — Можешь сбегать. Я всё равно выберу ту самую. Она меня позовёт. — Ага, и потом она будет спать у тебя в спальне и пить твой кофе. — Только если будет хорошо себя вести. В отделе игрушек они потеряли всякое ощущение времени. Лада бегала между стеллажами, как ребёнок в «Диснейленде», хватала коробки, развешивала шары на пальцах и шептала: этот, этот и обязательно этот. Артём шёл сзади, увешанный наборами гирлянд, с коробкой в руках и видом терпеливого папы в шоппинг-запое. — Ты уверена, что у тебя дома три метра стены, а не сорок? — спросил он, когда она положила в корзину пятую пачку мишуры. — Это мой первый Новый год в своей квартире, — гордо напомнила Лада. — Я обязана превратить её в филиал северного сияния. — С такой интенсивностью тебе ещё нужно взять паспорт Деда Мороза. — У меня уже есть варежки, остальное приложится. К финалу похода их тележка выглядела как победитель новогодней лотереи: ёлка, гирлянды, коробки, игрушки, свечи, пара новогодних носков «для уюта» и зачем-то — фигурка пингвина в вязаном шарфе. — Он просто смотрел на меня с мольбой, — объяснила Лада. — Ага, как и мой кошелёк. — Но посмотри, он жмурится! Он хочет домой! — Ну ладно, пусть живёт у тебя. Только если он будет жрать меньше света, чем гирлянды. Они вышли из магазина, тяжело дыша, но с улыбками до ушей. — Мы сделали это, — сказал Артём, глядя на ворох пакетов. — Мы герои. Завтра будем ставить ёлку, а сегодня… — Лада повернулась к нему, — можно просто дышать. И есть что-нибудь тёплое. — Я знал, что всё закончится едой. После героической экспедиции по магазинам, с тележкой, набитой гирляндами, шарами, мишурой, ёлкой и явно одухотворённым пингвином, Лада и Артём выглядели так, будто прошли через праздничный квест на выживание. — Я чувствую, как у меня начинают светиться глаза. От усталости и гирлянд, — пробормотала Лада, оседая за первый попавшийся свободный столик на фудкорте. — Главное, чтобы не начали светиться уши. Это уже будет повод звонить шаману, — фыркнул Артём, аккуратно ставя пакеты в полукруг — мини-баррикаду от желающих случайно пнуть их сокровища. — Сиди, охраняй. Если кто-то попытается утащить пингвина — кусай. Я пойду за едой. — Я серьёзная женщина. Я за новогодний порядок отвечаю. — Ага, генерал гирлянды и маршал мишуры. Всё, командир, через десять минут вернусь с подкреплением. Артём отправился к стойкам с едой с таким выражением лица, будто собирался не за шавермой и лапшой, а на переговоры с международной делегацией. Он шёл уверенно, с расправленными плечами, как человек, точно знающий, где подают лучший бургер в радиусе пяти километров. Лада тем временем устроилась поудобнее, взяла в заледеневшие руки стакан с горячим чаем, который они прихватили в кофейне на входе, и внимательно оглядела покупки. Маленькая горка новогоднего добра, словно улыбалась ей. — Ну что, ребятки, — прошептала она, глядя на пакеты, — завтра вы все окажетесь на своих местах. И никто меня не остановит. Лада мирно сидела, поглаживая пакет с пингвином, как кота, и наблюдала за кипящей вокруг предновогодней жизнью. Взгляд её скакал по фудкорту, как новогодняя гирлянда в режиме «хаотичное мерцание»: вот ребёнок тянет папу за рукав, умоляя купить блестящего робота, вот влюблённые, уткнувшись носами в витрину с украшениями, обсуждают, какой шарик «твоего детства», вот подростки хохочут с чем-то в телефоне, а вот Влад. Стоп! Влад?! Он вышел из соседнего магазина, в чёрной куртке, с пакетом в одной руке и своим привычным полураздражённым выражением лица. Как будто даже праздники должны согласовываться с ним, прежде чем происходить. Лада удивилась так, что бровям стало страшно. Сердце пошло вразнос, как будто его случайно включили на новогоднем фейерверке. — Нет, ну не может быть… — выдохнула она и машинально пригнулась за столиком. Чисто по-детски, как будто Влад был динозавром, а она — в кустах. Но, увы, законы подлости в силе. Он заметил. На секунду — короткую, будто в фильмах замедленного действия — он замер. И она увидела, как всё в нём колеблется: идти? Не идти? И, конечно, как назло — пошёл. — Твою мать, — пробормотала Лада сквозь зубы, быстро выпрямляясь и поправляя волосы так, будто этим можно было замаскироваться под «человека, которого тут не существует». Артёма нет. Укрытий нет. Пингвин — не боевая единица. Он шёл уверенно, но не быстро. Не как человек, который спешит — как человек, который решился. Словно бы сам себе по пути сказал: всё, хватит — иди уже, придурок. Лада сидела, будто приклеенная к стулу. Тело вроде бы спокойно, но внутри — всё скакало, как мишура в ураган. Сейчас будет неловко. Сейчас будет странно. Сейчас он что-то ляпнет, как всегда. Но Влад подошёл. И не было ни ехидства, ни фырканья, ни фразы «О, кого я вижу, Невская жива!» Он просто улыбнулся. Тепло. По-человечески. И в глазах — тот самый огонёк. Не злой, не саркастичный, а живой. Будто он не просто пришёл — вернулся. Молча взял стул, чуть отодвинул, сел рядом. Положил пакет на пол, откинулся чуть назад и поднял глаза. — Привет, — сказал он. Голос был хриплым. Не уставшим — глубоким. — Не ожидал тебя тут увидеть. Лада тут же выпрямилась, будто внутри включился внутренний режим «спокойствие под давлением». Она прочистила горло — быстро, тихо, неуверенно, словно пыталась выгнать из себя весь ком странных чувств, который подкатил к горлу, стоило ему сказать что-то этим своим голосом. Она старалась держаться. Собраться. Взять себя в руки. Хотя руки эти хотелось куда-то спрятать — хоть под стол, хоть в шарф, хоть за пингвина, который всё ещё торчал из пакета и наблюдал за происходящим как неловкий свидетель драмы. — Привет, — выдала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Да, я… тоже не ожидала. Глаза на секунду встретились. Он — будто немного растерянный, но живой. Она — собранная, но с бурей под кожей. В голове мелькнуло: где Артём? А потом: да хоть бы он сейчас и подошёл — я не могу сбежать от этого. Влад чуть прищурился, скользнул взглядом по окружившим Ладу пакетам, гирляндам, торчащим уголкам коробок и — венцом всего — пингвину в шарфе, который выглядел так, будто участвовал в этом новогоднем походе против своей воли. Он хмыкнул, уголки губ чуть дёрнулись вверх, и, покачав головой, произнёс: — Ты что, решила ограбить весь Новый год разом? Или это объявление войны Гринчу? Лада невольно улыбнулась, скользнув взглядом по своим же пакетам. — Первый Новый год в своей квартире, — пояснила она сдержанно, но уже не так натянуто. — Всё по списку. Почти. Влад снова посмотрел на пингвина, потом — на неё, и добавил с тем самым, знакомым прищуром: — Почти? Уверен, что он в списке не значился. Ты его спасла? Или он теперь у тебя отвечает за безопасность мандаринов? — Он духовное животное этого декабря, — парировала Лада, уже чуть мягче. — И вообще, не трогай его. Он всё видел. Влад рассмеялся — тихо, коротко, но по-настоящему. И на секунду всё напряжение будто сдулось. Атмосфера немного потеплела. Как в комнате, куда занесли кружку горячего чая. — Рад, что ты смеёшься, — сказал он негромко, уже почти без шутки. Лада сидела, будто её застали врасплох посреди тщательно построенного мира. Она заранее расставила всё по полочкам: я всё решила, этот человек — в прошлом, я двигаюсь дальше. И правда, всё было логично. Она не жила ожиданием. Она не страдала по ночам, вырезая сердечки из пиццы. Она выбрала стабильность, тепло, заботу, реальность, а не эмоции с бешеным пульсом. Но стоило ему просто сесть рядом, просто посмотреть, просто улыбнуться, как внутри что-то крикнуло: вот он! Она чувствовала, как напряглось тело — не от страха, а от этой невозможной узнаваемости. Голос, взгляд, даже дурацкая усмешка, с которой он прокомментировал её пингвина — всё это отзывалось в ней слишком сильно. Словно она пыталась запереть чувства в ящик, а он пришёл с запасным ключом. Почему так? Почему всё снова так реагирует? В груди тесно, дыхание сбивается. Она ловит себя на том, что смотрит на его руки, на его глаза, на изгиб брови, когда он пытается не улыбаться слишком заметно. Старается не выдать. Лада отвела взгляд, будто пытаясь поймать за что-то земное — пингвина, пакет, воздух. Но всё вокруг было просто фоном. А Влад — был как фокус объектива. Всё чётко. Слишком чётко. И слишком близко. Она не знала, как реагировать. Потому что тело говорило одно. А разум — отчаянно пытался не дать этому повториться. И вот — словно по сигналу судьбы, появился Артём. Уверенный, с двумя подносами еды и выражением лица человека, который по пути преодолел очередь, бурю и дилемму: бургер или лапша? Он заметил Ладу ещё издалека, заметил и Влада. Ничего не сказал. Просто слегка нахмурился и продолжил идти — спокойно, без лишней суеты. Подошёл к столику, поставил подносы — один перед Ладой, один перед собой — и кивнул Владу: — Привет. — Привет, — отозвался Влад, уже не так легко. В голосе появилась осторожность. Артём молча сел рядом с Ладой. И взял её за руку. Не показательно. Не «смотри, она моя». А как партнёр. Как человек, который чувствует — ей сейчас непросто. А Влад смотрел, молчал и понимал. Вот он — ответ. Не в словах. Не в признаниях. А в этом простом касании. В том, как она не отдёрнулась. Как чуть выдохнула, будто рядом с ним ей стало легче. Он понял: был прав. Все эти фото, прогулки, сообщения, на которые она не отвечала сразу. Все эти внутренние догадки, от которых он отмахивался — теперь врезались точно в цель. Больно? Да. Как чёртова соль на свежую рану. Но Влад не дал себе распасться. Он не имел на это права — ни перед собой, ни перед ней. Он сделал то, что умел лучше всего. Вытащил маску. Натянул на лицо ту самую ухмылку — лёгкую, колкую, как будто только что придумал очередную язвительную реплику. Бровь чуть приподнята, глаза прищурены — Череватый вернулся на сцену. — Ну, — протянул он, откидываясь чуть назад, — смотрю, у вас тут всё… по-праздничному. Пакеты, пингвин, романтический ужин на фудкорте. Прямо картинка с открытки «Счастье найдено». Лада заметила это сразу. Как только уголки его губ задёрнулись в знакомой ухмылке, как бровь приподнялась с тем самым выражением: «ну что, поиграем?», как глаза потускнели. Не в прямом смысле — они всё ещё блестели, но теперь — холодным блеском маски. Влад исчез. Остался Череватый. Тот самый, с которого всё началось. Которого она когда-то раздражённо не переносила. А потом — полюбила. И, как бы ни щемило в груди, как бы ни хотелось крикнуть «хватит, не надо прятаться!» — Лада подыграла. Потому что вдруг стало страшно. И проще было откатиться назад. На безопасную территорию. — Ну да, Череватый, — отозвалась она с тем же лёгким прищуром. — Праздничный фудкорт, ёлка на каждой витрине, пингвин в шапке. Романтика уровня «скидка 15% на комбо». Идеальная атмосфера для столкновения двух магических титанов. Он усмехнулся, по-своему — одобрительно. — Да уж. Почти как на испытании. Только тут без ведущего, зато с горячими напитками. — Удивительно, что ты сам не устроил тут импровизированный вызов духа Рождества, — добавила она, отпивая чай. — У тебя бы отлично получилось. Артём слушал молча. Он всё чувствовал. Всю эту странную игру в «ничего не происходит». Череватый и Невская. Просто соперники. Просто колкости. Просто стены, за которыми они оба прятали то, что так и не решились сказать. Влад поднялся, резко, как будто внутри что-то щёлкнуло: достаточно. Потянулся, словно просто устал сидеть, но этот жест был скорее попыткой сбросить с себя напряжение, чем расслабиться. Он глянул на неё. Но так, будто хотел сказать больше, чем решился. А потом всё же выдал ту самую, знакомую до боли фразу — ту, в которой всегда прятались чувства, замаскированные под иронию: — Ну что, не буду вам мешать. Пингвину тоже, — добавил он, криво усмехнувшись. — Он явно ревнивый тип. Поправил куртку, взял пакет и, не дожидаясь ответа, кивнул: — Удачи. На съёмках, в жизни, в… всём. Он уходил ровно, не оборачиваясь. И только плечи чуть опустились — совсем немного. Так, что это мог заметить только тот, кто его по-настоящему знал. Артём не спешил нарушать тишину. Он чувствовал, как Лада будто осталась в том следе, в той недосказанной фразе, в том взгляде, с которым Влад ушёл. Она физически была рядом, но внутри — ещё там. Он не отпускал её руку и не давил. И только когда она чуть выдохнула — коротко, тихо, как будто забыла, что нужно дышать — он посмотрел на неё внимательнее. Мягко. Спокойно. И спросил, почти шёпотом: — Эй. Как ты? Всё в порядке? Его голос звучал так, будто он уже знал, что не всё, но хотел услышать это от неё. Лада медленно повернулась к нему, улыбнулась — чуть-чуть, уставшей, неуверенной улыбкой, той, которая говорит: я справлюсь, правда, но внутри — всё всё равно дрожит. — Да, — сказала она тихо. — Всё в порядке. Голос был ровный. Слишком ровный, как у человека, который очень старается не дрогнуть. Как будто если скажет иначе — развалится прямо здесь, между пингвином и кофе. Они ели молча. Сначала — просто механически, словно каждому требовалось время переварить не столько еду, сколько происходящее. Лада ковыряла вилкой картошку, Артём ел, опустив глаза, не торопясь. Постепенно разговор сам вернулся. Сначала — о самых простых вещах: как трудно было дотащить ёлку до кассы, какой весёлый был продавец, и как они чуть не забыли пингвина в примерочной. Потом — чуть глубже. Про подарки, про планы, про то, что обязательно нужно сварить глинтвейн, и что Артём возьмёт на себя миссию «повесить гирлянду на потолок, не разбив себе нос». И вот уже они смеялись. По-настоящему. С той самой лёгкостью, что приходит, когда просто рядом кто-то, кто остаётся. Когда доели, собрали весь новогодний склад с подоконника, нацепили пакеты на запястья, как новогодние доспехи, и отправились домой. На улице снова било морозом по щекам, но теперь он только подстёгивал: вперёд, домой, там — праздник. Дома уже ждала ёлка — пока лысая, но готовая стать главной героиней вечера. Ждали окна, в которые просились снежинки и гирлянды. Ждали стены, которые скоро засверкают мишурой. Ждал смех, музыка и бесконечные «вот эту игрушку повыше!», и, возможно, спор, чья ветка криво стоит. Новый год уже был на пороге. И несмотря ни на что — Лада была готова его встречать.