Глава 25.

Молчание тянулось чуть дольше, чем было комфортно. Чай медленно остывал в чашках, печенье оставалось нетронутым, а между ними повисло что-то щекочущее воздух. Не то чтобы напряжение — скорее, неуверенность, с примесью воспоминаний. Они оба пили молча. Она — маленькими глотками, обнимая кружку, будто пряталась за ней. Он — делая вид, что не замечает, как каждая секунда без слов становится тяжелее. Влад не выносил таких пауз. Особенно с ней. Особенно сейчас. Он немного поёрзал на стуле, будто хотел сказать что-то серьёзное… но, по привычке, выбрал маску шутника. Наклонился вперёд, положил локти на стол, взглянул на Ладу и с наигранной серьёзностью выдал: — Ну что, Невская, у тебя ещё осталось что-нибудь забытое в гримёрке, или я должен приходить теперь каждый раз с новой находкой? Уголки его губ дернулись вверх, и он сделал вид, что невинно потягивает чай. Шутка была не выдающейся, не колкой, но именно той, что могла разрядить обстановку. Как будто он сказал: «Я не знаю, с чего начать, но давай хоть не молчать.» За это Лада его и любила. Не за показную самоуверенность, не за магию, не за то, как он умел одним взглядом загнать в краску — а вот за такие моменты. За то, что когда всё внутри вязнет в тишине, когда слова не лезут в горло, Влад Череватый умел сорвать напряжение одной единственной фразой. Иногда дурацкой, иногда дерзкой, но всегда в точку. Она посмотрела на него через край чашки, глаза блеснули, а губы тронула сдержанная, но настоящая улыбка. Теплая. Такая, что сразу щёлкнула в груди. — Вот он, — мелькнуло у неё. — Вот за это. Влад поймал её взгляд — и сразу же приосанился, будто ему выдали грамоту за заслуги перед тишиной. Он не стал говорить вслух, как ему приятно видеть эту улыбку. Просто чуть шире растянул губы, самодовольно, с огоньком в глазах. Типа, ну конечно, я же знаю, как сработать на эффект. Лада сидела, молча крутя чашку в руках. Её взгляд проходил сквозь пар над ромашковым чаем, будто она искала в нём ответы, которых не было. Но внутри — что-то сдвинулось. Настал тот момент, когда молчание уже ничего не спасало. Когда слова стали необходимостью, а не выбором. Она глубоко вдохнула, не решаясь сразу смотреть на него. Потом подняла глаза — серьёзные, спокойные, без маски и иронии. — То, что мы с Артёмом расстались, ты уже знаешь, — сказала она просто, без драматизма. Влад чуть кивнул, глаза на секунду дернулись. Он напрягся — еле уловимо, но достаточно, чтобы это почувствовать. Сразу стал собраннее, как будто что-то ждал. Может, удара. Может, надежды. Лада отставила чашку в сторону и на секунду замолчала. Но только на секунду. — Влад… почему ты тогда исчез? Голос — почти шёпот. Как будто она боялась, что громкие слова разрушат всё хрупкое, что только-только начало формироваться снова. Влад, конечно, знал, что этот разговор рано или поздно случится. Он понимал, что нельзя бесконечно скрываться за дымом сигарет и колкостями, прятаться в сарказме, убегать в рабочие ритуалы. Но всё равно, он не был готов, что этот момент наступит сейчас. В её голосе не было претензии. Только вопрос. И это сбило его с толку больше, чем если бы она закатила истерику или обвинила в бегстве. Он сглотнул, отвёл взгляд, на пару секунд уставившись в край стола. И, конечно — по привычке — попытался отшутиться: — Ну… знаешь, у меня просто талант такой — исчезать в самый неподходящий момент. Почти как иллюзионист, как наш Илюха. Только без аплодисментов. Он усмехнулся, криво, как-то неуверенно. И сам понял — не сработало. Лада не улыбнулась. Не фыркнула. Не подыграла. Она просто посмотрела на него — спокойно, но с таким давлением в этом взгляде, будто вся её душа сейчас выдохнула одно короткое: «Хватит.» — Влад, — произнесла она медленно, глядя прямо в глаза, — не начинай. Он замер. Почти физически почувствовал, как его старая, отточенная броня — юмор, сарказм, фирменные подколки — треснула под этим взглядом. — Ты можешь хоть раз поговорить со мной серьёзно? Без этих своих шуточек, без кривых усмешек, без «всё нормально»? Просто… — она на секунду запнулась, — просто скажи. Почему ты исчез тогда? После того вечера. После всего, что было. Влад горько усмехнулся, но в этой усмешке было больше боли, чем иронии. — Хочешь серьёзно, Невская? — спросил он тихо, с такой тяжестью в голосе, будто каждое слово давалось через усилие. Лада не отвела взгляда. В её глазах — усталость, решимость и надежда. Та самая, которую она боялась ещё держать в себе, но пока не могла отпустить. — Да, Влад, — выдохнула она, — я хочу честно. И серьёзно. Я больше не хочу молчать и делать вид, что всё в порядке. Я хочу знать. Влад резко отодвинул чашку, и та звякнула о стол. Он встал, прошёлся по кухне, будто в клетке, в которой застряли чувства, а теперь они рвались наружу. — Ты хочешь знать?! — резко обернулся он. — Хорошо, держи. Я испугался, Невская! Чёрт возьми, испугался! Он ударил ладонью по спинке стула. Не от злости к ней — от ярости на самого себя. — Я сидел потом, после того вечера, с этим твоим чаем, с этим ебаным ощущением… тепла. И понял, что меня накрыло. Что всё — я вляпался. По уши. В тебя, Лада. И у меня внутри началась паника! Лада встала со своего места. Сердце колотилось, в висках пульсировало. Слова Влада били по ней, как будто разрывали старые швы, но она не отступала. — Ты мог просто сказать об этом. Просто появиться. Не исчезнуть, как… как будто ничего не было! — А как?! — вспыхнул он, подойдя ближе, почти лицом к лицу. — Как я мог?! Сказать тебе что? Что я, блядь, чернокнижник, который всё умеет, кроме одного — быть рядом с теми, кто ему важен?! Он сжал кулаки, дышал тяжело, будто наконец вырвался из собственных стен. — Я боялся. Я реально, до зубного скрежета боялся, что облажаюсь. Что снова потеряю кого-то, кто для меня важен. И я выбрал самое тупое, что можно — сбежать. Потому что это проще, чем быть настоящим. Проще, чем довериться. Проще, чем сказать: Лада, я влюблён в тебя до одури! Её дыхание сбилось. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, сжав руками край стола. — А я тебя ждала, — голос её дрогнул. — Я писала. Я приходила. Я звонила. Я стояла под твоей дверью, как идиотка, и верила, что ты выйдешь! — Я видел! Все сообщения! Слышал, как ты стучишь! И не открыл, потому что думал — не достоин! Потому что думал, ты уже поняла, что я очередной кретин, который не знает, как держать рядом того, кто важен! Повисла тишина. Горячая, как раскалённый металл. Он опустил глаза, провёл рукой по лицу. А потом снова посмотрел на неё. — Вот тебе и честно. Вот тебе и серьёзно. Если ты хотела знать — теперь знаешь! Лада больше не сдерживалась. Слёзы текли без остановки, крупные, горячие, как будто внутри наконец прорвало плотину. Она сидела, сжавшись в комок, руки дрожали, губы шептали обрывки слов, но даже если бы она хотела собраться — не смогла бы. Всё, что копилось, всё, что она хоронила в себе последние недели, теперь выходило наружу. Вся боль. Вся обида. Вся любовь. Влад смотрел на неё, и сердце сжималось до боли. Он не знал, как правильно. Что сказать. Как не напугать ещё сильнее, не сделать хуже. Руки будто окаменели. Но и просто стоять он больше не мог. — Да пошло оно все к хуям… — выдохнул он, тихо, почти себе под нос. И подошёл. Словно пересёк черту. Словно перестал думать. Он наклонился, обнял её — крепко, решительно, как будто пытался собрать из осколков. Обнял не телом — душой. Со всей силой, нежностью, болью и виной, что копились внутри. Лада сначала даже не поняла. А потом вырвалась. — Не трогай! — выкрикнула она сквозь слёзы, захлёбываясь. — Ты не имеешь права! Ты сам ушёл! Сам! А я… а я! Она забилась у него в руках, кулаками начала колотить по его груди, по плечам, по рукам. Не сильно. Больше из отчаяния, чем от злости. — Ты… ты мне нужен был! Ты, блядь, мне был нужен! А он не отпускал. Даже не думал. — Бей, если надо, — шептал он, целуя в макушку, проводя рукой по спине. — Бей, я заслужил. Только не держи в себе. Я рядом, слышишь? Я рядом. Прости… Господи, прости меня за всё… Она продолжала плакать, но уже не отбивалась. Она просто тонула в его руках, словно именно тут, именно сейчас — позволила себе быть слабой. Настоящей. Они так и просидели, обнявшись, не обращая внимания на время, на тишину, на чай, что давно остыл. Мир будто замер за пределами этой кухни, оставив их вдвоём — в этом островке искренности и боли, которую наконец-то позволили себе прожить. Полчаса тишины, где не нужны были слова. Лада уже почти успокоилась, лишь иногда вздрагивала в его объятиях от остаточных всхлипов. Она прижалась к нему щекой, а он всё это время медленно гладил её по спине, будто убаюкивая. Спокойно. Терпеливо. Так, как ей было нужно. Потом Влад слегка отстранился, но не полностью — так, чтобы увидеть её лицо. Чтобы заглянуть в глаза, где всё ещё стояли слёзы, но это были уже слёзы освобождения, не отчаяния. Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая дорожку, оставленную слезой. Смотрел прямо, не отводя взгляда. Без ухмылки, без фразочек, без своей вечной бронеплитки из иронии. Только он — живой, открытый, с оголённым сердцем. — Я люблю тебя, Невская, — сказал он тихо, но уверенно. Голос чуть дрогнул, но от силы эмоций, не от сомнения. — Как никого и никогда не любил. Это не «просто слова», не эффект после раскаяния. Я знаю это, потому что, когда тебя не было рядом… меня не было тоже. Он наклонился чуть ближе, дыхание коснулось её губ. — Я обещаю тебе — больше никогда не исчезну. Ни на день, ни на ночь, ни в себя. Если ты дашь мне шанс… только один шанс… я докажу, что теперь всё будет по-другому. Он смотрел на неё с такой искренностью, что Лада почти физически ощущала, как его слова оседают где-то глубоко под кожей. «Я люблю тебя.» Она не ответила сразу. Не потому что не хотела — а потому что внутри неё всё рушилось и собиралось заново. Злость, обида, нежность, растерянность, вспыхивающее чувство облегчения и любви — всё смешалось в один болезненно-сладкий ком, застрявший в груди. Она дышала неровно. Сердце стучало в висках. И в какой-то момент она поняла: слов не будет. Они не нужны. Лада медленно потянулась вперёд. Её пальцы легли на его щёку, тёплую, чуть щетинистую. Влад замер, не отводя взгляда, будто боялся, что любое движение разрушит этот момент. Его дыхание сбилось, он даже не дышал — только ждал. И вот — их губы встретились. Поцелуй не был резким или жадным. Он был насыщенным. Словно обоим нужно было доказать, что всё, что они чувствовали — реально. Он был медленным, тягучим, как густой мёд в горячем чае, в который погружаешься с головой, не желая выныривать. Её губы дрожали, она целовала, будто вкладывала в это прикосновение всю боль, накопившуюся за время разлуки, всю нежность, которую так хотела подарить ему, и всю любовь, которую больше не могла держать взаперти. А он ответил с той же глубиной. Обхватил ладонью её затылок, прижимая ближе. Другой рукой скользнул по её спине, осторожно, будто боялся разрушить. Это был не просто поцелуй. Это была молитва. Исповедь. Откровение. Он чувствовал, как дрожат её губы. Как перехватывает у самого дыхание. Никто не спешил. Мир за стенами мог обрушиться, но им было всё равно. Они терялись в этом прикосновении, как в спасительном сне. Словно подтверждали: «Я тебя чувствую. Я тебя ждал. Я тебя не отпущу.» Когда они оторвались друг от друга, дыхание у обоих сбилось, губы были припухшими, глаза — наполненными влагой и огнём одновременно. Между ними повисла тишина, но в ней было всё. Каждая эмоция. Каждая непрожитая сцена прошлого. Каждое «прости» и каждое «люблю.» А потом Влад тихо выдохнул, глядя на неё с лёгкой полуулыбкой, которая всегда предвещала что-то ехидное: — Ну всё, — выдохнул он, театрально, — теперь, когда ты наконец-то поняла, какой я охуенный, можем жениться. Но не раньше, чем я выберу костюм. Бархатный. С черепами. Лада фыркнула, сначала удивлённо, а потом — искренне, открыто рассмеялась. Не натужно, не сдержанно, а по-настоящему, будто впервые за долгое время разрешила себе это. Она уткнулась лбом в его плечо, всё ещё посмеиваясь, и почувствовала, как изнутри… стало легче. Гораздо легче. Будто с неё действительно свалился груз — огромный, давящий, тот, что всё это время мешал дышать. Он рухнул где-то позади, в старых обидах, в ночах без ответов, в днях ожидания. А здесь и сейчас она сидела рядом с Владом. С тем, кто доводил её до слёз, до смеха, до истерик, до трепета. И она знала точно — всё. Это их история. И теперь они — вместе. Одно целое. И больше не отпустят друг друга. Никогда. Влад вдруг поднялся с таким видом, будто вот прямо сейчас собирался выносить важнейший в жизни приговор. Он оглядел пространство, будто проверяя обстановку, потом величественно скрестил руки на груди и с той самой своей череватой интонацией произнёс: — Так. Принимается решение. Сегодня я остаюсь тут. Возражения не принимаются. Обсуждению не подлежит. Голосование — отклонено. Лада, не сдержавшись, театрально закатила глаза, вздохнула с драмой достойной «Оскара» и протянула: — О, твою ж душу… А ты где, прости, остановку на пути к короне пропустил, Череватый? Он самодовольно хмыкнул, а она уже не пыталась спорить. Зачем, если это и так было очевидно? Они оба знали, что ни за что бы не разошлись сейчас по разным квартирам. Не после всего. Не после этой ночи, этой правды, этих признаний. Лада встала, подошла ближе и тихо, с почти незаметной улыбкой прошептала: — Кофту с тебя всё равно сниму. Храпеть будешь — выкину на лестничную клетку. — Обещаешь? — усмехнулся Влад, подмигнув. И, обняв её, притянул ближе. Лада легонько стукнула его кулаком по плечу, всё ещё с улыбкой, что появлялась у неё исключительно рядом с ним. — Ну ты, конечно, звезда моей жизни… — пробормотала она, качая головой. А потом, прежде чем он успел что-то ответить, резко потянулась и чмокнула его в щеку. Влад застыл на долю секунды, а потом на его лице разлилась самая настоящая, самодовольная, до предела довольная собой ухмылка. Та самая. Как будто выиграл не просто бой — войну. — Вот теперь точно официально: я победил, — протянул он, довольно потирая плечо, будто от того лёгкого удара там осталась почётная медаль. Но Лада уже не обращала внимания. Она подалась вперёд, проверяя чайник, и совершенно будничным, деловым тоном произнесла: — Так, по расписанию у нас сейчас просмотр фильма или сериала. Выбирай. Я чайник ставлю, зефир в морозилке, печенье на месте. Всё, Череватый, будь полезен — достань зефир, не только же ныть и красиво выглядеть тебе. — А я думал, у меня сегодня отпуск, — фыркнул Влад, но уже шёл к морозилке. Они собрали весь «набор выживших»: дымящийся чай в больших кружках, вазочку с печеньем, миску с замороженным зефиром, которого Лада ждала почти с той же страстью, с какой когда-то ждала Влада, и, конечно, плед — тот самый мягкий, пушистый, в который приятно было зарываться носом, как в чью-то грудь. На диване они устроились почти одновременно, слаженно, будто так делали всегда. Лада устроилась с ногами, прислонившись к нему боком, а Влад — разумеется — тут же обнял её одной рукой, притянув ближе. Вторая рука у него была при деле: пульт, как и всё в этой жизни, был под его контролем. — Так… выбираем, что смотреть. Только без слёзливых драм, я тебя прошу, — пробурчал он, прокручивая ленту рекомендаций. — После сегодняшнего вечера ещё и «Титаник» я не вытяну. Сердце не железное. — А если комедия? — спросила Лада, устроившись у него под мышкой, прикрывая глаза. — Если только ты не будешь смеяться, как ведьма в полнолуние — тогда сойдёмся. — Ты видел себя вообще, когда ржёшь? — Лада усмехнулась, чуть ткнув его локтем в бок. — Я — воплощение благородства. Ты просто ещё не до конца оценила мою многогранную натуру. — О, Господи, только не это, — простонала она и зарылась лицом в его плечо. Он хмыкнул и продолжил искать. Наконец, после бесконечного листания и язвительных комментариев вроде «ну это точно сняли на утюг» и «вот это — чисто твоя эстетика, Невская, страдания и серость», они сошлись на старой, проверенной временем комедии. Такой, где шутили ещё без фильтров, где актёры переигрывали, а музыка была какой-то нелепо-назойливой — и всё это было идеально. Влад нажал «плей» с таким удовлетворением, будто сделал великое дело, и обнял Ладу покрепче. Та устроилась у него под боком, укрытая пледом по уши, и потянулась к столу. Взяла свою кружку с чаем, вдохнула аромат, как ритуал, и, найдя в вазочке идеальную зефирку, с величественным видом закинула её в рот. — Ммм… — протянула она, прикрыв глаза. — Вот теперь можно умирать счастливо. — Ты давай, не начинай тут, Невская, — проворчал Влад, подражая её интонации, — у нас ещё романтика по графику после финальных титров. Он тоже взял чашку, в другой руке — печенье, причём выбрал самое большое, демонстративно. Сделал вид, что оценивает его, будто сомелье. — Это произведение искусства, — изрёк он торжественно. — Я ем его не просто так, а с философским подтекстом. — Если ты сейчас будешь философствовать о печеньках, я выключу телевизор. — Ах вот как, значит? Началась диктатура. — В моём доме — мои правила. — Ты же помнишь, я собирался остаться навсегда? — подмигнул он. Лада лишь рассмеялась и уткнулась в его плечо, снова закидывая в рот зефирку, уже без особой аристократичности. Комедия была и правда смешной — ну, такой, по-настоящему олдскульной, где падения, абсурдные диалоги и глупые ситуации заставляли смеяться в голос. Но настоящий цирк начался, когда Влад решил, что он — звезда этого шоу. Каждую сцену он сопровождал своими комментариями. — А вот это прям ты, когда в кофе зефир не положили. — Господи, кто их одевал? Слепой демон моды? — Ну вот, классика: сказала «не лезь», а теперь сама ревёт. Узнаёшь себя, Невская? Сначала Лада хихикала. Потом смеялась. Потом зажала рот рукой. Потом сползала по дивану. К середине фильма у неё уже болел живот, челюсть сводило от постоянной улыбки, а глаза блестели от смеха. — Влад, умоляю… — прохрипела она, в очередной раз утыкаясь ему в плечо, — ещё одна твоя фраза — и я точно превращусь в зефирку от истерики! — Так я ради этого и живу, — невинно ответил он, покусывая очередное печенье. — Хочешь шоу — получай. Череватый-комментатор, к вашим услугам. И всё это — с тем самым выражением лица, где самодовольство смешивалось с настоящей радостью. Он не просто шутил — он смотрел, как она смеётся. И этого было достаточно. Когда на экране, наконец, пошли титры, Лада даже не сразу поняла — что, всё? Она лежала, сбив дыхание, плед был уже где попало, волосы растрепаны, а щеки болели от того, как долго и сильно она смеялась. Влад бросил взгляд на экран, потом на неё — и довольно ухмыльнулся. — Ну что, признавайся: номинируешь меня на «Оскар» за лучший коммент за кадром»? Лада только вскинула руки и сдалась. — Просто закрой рот и обними меня, Череватый. И он, конечно, обнял. Потому что если в этом доме и раздавались лучшие премии, то только за самое драгоценное — за смех, тепло и любовь. А потом Влад чуть отодвинулся, поймал её взгляд и, не говоря ни слова, поцеловал. Мягко, медленно, с нежностью, будто ничего больше сейчас ему не нужно было — кроме неё. А ведь действительно — не нужно. Этот поцелуй не был мимолётным. Он тянулся, углублялся, становился жадным, горячим. Влад провёл ладонью по её щеке, опускаясь к шее, потом к пояснице, притягивая её ближе. Лада вздохнула в его губы, пальцы зарылись в волосы — и весь мир, казалось, сузился до этих прикосновений, до биения сердца, что гулко отзывалось внутри. — Если скажешь «стоп» — я остановлюсь, — прошептал Влад, отрываясь ровно на дыхание. — А если не скажу? — её голос дрожал, но в глазах горела уверенность. Он снова накрыл её губы поцелуем, уже другим — голодным, нежадным, но полным желания. Поднял её на руки — легко, будто она весила совсем немного — и понёс в спальню. Захлопнул дверь ногой, не отрывая взгляда. На кровати Лада оказалась под ним. Её сердце колотилось, грудь волной поднималась, а взгляд не мог оторваться от его лица — такого родного, такого опасно-соблазнительного в этот момент. Влад смотрел на неё так, будто видел впервые. Взгляд хищника. Неторопливого, уверенного, прожигающего насквозь. Он наклонился, коснулся губами её виска, едва заметно, больше дыханием. Поцелуи медленно, с намерением, спускались ниже — на щеку, подбородок, потом на шею. Он задержался у самой линии ключицы, провёл языком по коже, чувствуя, как Лада вздрогнула под ним, выгнувшись к нему навстречу. — Боже, Невская, — прошептал он в её кожу, — ты не представляешь, что ты со мной делаешь. Лада зацепилась пальцами за его спину, выгибаясь, её тело жаждало большего. Но Влад лишь усмехнулся — хрипло, с темной искрой в голосе — и рывком стянул с неё майку. Он сделал это так резко и жадно, что Лада даже не успела среагировать — только тихо вскрикнула и снова выгнулась к нему, к его губам, к его рукам. Она сначала пряталась в его плечо, смущённо вздыхала, но потом — раскрылась. Стала смелой, уверенной. Целовала, ласкала, смотрела в глаза. И в этих взглядах было всё: и огонь, и нежность, и полное доверие. — Терпение, — усмехнулся он, прижимая ладонь к её животу, удерживая на месте. — Я хочу, чтобы ты всё прочувствовала. Каждую грёбаную секунду. Он опустился ниже, скользнул губами по её груди, по животу, замедлился на каждом сантиметре, задерживая дыхание, прежде чем вновь коснуться. Лада извивалась под ним, из её губ срывались тихие, сбивчивые звуки. Она просила — без слов, всем телом. Когда Влад оказался между её ног, он не торопился. Сняв с неё последнюю часть одежды, он сел перед ней на коленях, обвёл взглядом её бедра, прикусил губу и медленно провёл пальцами по внутренней стороне бедра, не касаясь самого желаемого. Лада вздохнула, запрокинув голову назад. — Твои бедра — просто грех… — Влад… пожалуйста… Он поднял глаза на неё, затуманенные, чёртовы, затянутые желанием, и всё же дразнящие. — Пожалуйста? — переспросил он, с усмешкой. — М-м… как сладко это звучит. Но нет, Ладушка. Сегодня я буду сводить тебя с ума. Потому что ты этого стоишь. Потому что я тебя хочу… не просто сейчас, я всегда тебя хочу. Он наклонился, едва коснулся губами её кожи — ниже живота, ближе, но не туда. Потом резко отстранился. Лада дернулась к нему, но он удержал её. — Ты даже не представляешь, какую власть имеешь надо мной, — прошептал он, проводя пальцами по чувствительной точке, но снова не давая достаточно. — И я хочу, чтобы ты помнила это… когда будешь кричать моё имя. Лада не выдерживала, она выгибалась, она была вся в огне, её тело пульсировало от желания. А Влад всё продолжал дразнить — то языком, то пальцами, то только дыханием. Он доводил её до грани и отступал. Снова и снова. Наконец не выдержал. Его терпение лопнуло, как перетянутая струна. Он резко поднялся, перевернул Ладу на живот, двигаясь с уверенностью охотника, знающего свою добычу до последнего изгиба. Его ладони крепко легли на её бёдра, приподнимая таз, заставляя её подчиниться его ритму. — Держись, Лада, — прорычал он с хрипом в голосе, — сейчас будет по-взрослому. И вошел. Резко. Глубоко. Без предупреждения. Лада застонала так, что у Влада моментально сжались пальцы на её талии. Её голос — искренний, сорванный, дрожащий — пробежал мурашками по всему его телу, как электрический ток. — Вот так, чёрт… — пробормотал он, начиная двигаться. Его бёдра отбивали ритм, то быстрый и жадный, то медленный, с глубокими, тягучими толчками, будто он хотел оставить в ней отпечаток каждого своего сантиметра. — Ты создана для меня. Только для меня. Каждое слово, будто масло в огонь. Лада сжимала простыни, выгибаясь ему навстречу, тело отзывалось на каждое движение. Она не могла говорить — могла только стонать, ловить воздух, чувствовать, как волны удовольствия нарастают одна за другой. — Так хорошо с тобой, я с ума схожу, — шептал Влад, наклоняясь к её уху, обжигая дыханием. — Ты слышишь себя? Как сладко ты стонешь? Боже, Невская… я тебя трахну так, как умею только я. Он снова врезался в неё — резче, сильнее, и снова замедлился, наслаждаясь её реакцией. Сжимая её бедра, прикусывая мочку уха, снова шепча: — Ты моя… моя, чёрт возьми. Никому не отдам. Лада задыхалась, её всё тело горело, в паху тянуло так сильно, что каждый толчок был как взрыв. Влад чувствовал, как она приближается к пику — и сам был на грани. — Кричи, Лада, — прошептал он, срываясь, — хочу слышать, как ты делаешь это ради меня… И когда она застонала его имя, с голосом сорванным, с телом, выгибающимся под ним — он сорвался с краёв. Последние толчки были уже бешеными, отчаянными. Он прижался к ней, едва не врос в её спину, замер на пару секунд, дыша резко и неровно. Они оба упали, спутанные в дыхании, телах, сердцебиениях. Потные, взъерошенные, и бесконечно счастливые. — Пожалуй, — выдохнул Влад, целуя её плечо, — в следующий раз я начну с тебя на коленях. Так, на всякий случай. Лада лежала, прижимаясь щекой к прохладной подушке, грудь вздымалась от глубокого, всё ещё неровного дыхания. Щёки пылали, губы покусаны, волосы растрёпаны, но в глазах сияло что-то новое — смесь растерянности, счастья и смущения. — Знаешь… — её голос был хриплым, почти шепотом. — Такого у меня ещё никогда не было. Она повернулась на бок, глядя на него — на его довольное, расслабленное лицо, на спутанные волосы и полуулыбку, застывшую в уголках губ. И тут же смущённо прикрыла губы ладонью, будто испугалась, что сказала что-то слишком личное. Влад повернул к ней голову и медленно, с тем самым взглядом, от которого у неё сердце подпрыгивало к горлу, приподнял бровь. — Да? — его голос был низким, с хрипотцой, и в нём звучала победная нотка. — Такого? Он лениво потянулся, лёг на бок, лицом к ней, и провёл пальцем по её плечу, затем ниже — по изгибу талии. — Тогда запомни это состояние, Невская, — прошептал он, склоняясь к её уху. — Потому что я тебе обещаю… я ещё столько с тобой сделаю, что после каждой ночи ты будешь думать: «такого у меня ещё никогда не было». Он тихо усмехнулся, уткнувшись носом в её шею, и добавил с наигранной серьёзностью: — Начнём с того, что ты ещё не видела, как я тебя «утром разбужу». Лада прыснула со смеху, ударила его подушкой, но и сама прижалась к нему, как кошка, жмурясь от счастья. Этот хищник, этот чернокнижник с ехидной ухмылкой и диким темпераментом — был её. Только её. Они не торопились возвращаться в реальность — не хотелось. Мир снаружи мог подождать, пока здесь, в их маленьком мире из подушек и сбившихся простыней, царила настоящая магия. Они лежали вплотную, прерывая поцелуи смешками, шутками и лёгкими касаниями. В какой-то момент Лада попыталась встать — якобы за чаем, но Влад тут же скрутил её, прижал к себе и угрожающе прошептал в ухо: — Без поцелуя ни шагу отсюда, ясно? — Это что, угроза? — рассмеялась Лада, пытаясь вырваться, но он только крепче обвил её руками. — Это ультиматум, Невская. Я могу и залоскотать. — Нет! Только не это! — засмеялась она, извиваясь в попытке сбежать, но Влад без труда поймал её запястья и прижал к кровати, нависнув сверху. — Тогда плати налог. — Его голос стал низким, серьёзным, но в глазах плясали искорки. — Один честный поцелуй. И желательно не самый скучный. Лада закатила глаза, но тут же притянула его ближе и поцеловала — не скучно, а так, что у Влада на секунду перехватило дыхание. Он только выдохнул: — Вот, другое дело. Одобряю. Потом они валялись в постели, болтая о будущем. Влад приподнялся на локте и сказал, будто между делом: — Надо будет тебе полку для колоды повесить. Ну, чтоб красиво. — Полку? — хмыкнула Лада. — Так ты в дизайн пошёл? Или уже планируешь, что жить тут будешь? Влад усмехнулся, лениво прикусив её плечо, а потом задумчиво уставился в потолок. Лада заметила это сразу — хорошо уже читала его мимику. — Что? — тихо спросила она, приподнявшись на локте, заглядывая в лицо. Влад повернулся к ней, чуть прищурился, будто проверяя, насколько она серьёзно готова выслушать то, что сейчас скажет. — А ты не хочешь ко мне переехать? Лада замерла. Моргнула. Моргнула ещё раз. — Что? — Ну, — начал он, всё так же глядя на неё, но теперь с лёгкой ухмылкой, — у меня квартира побольше. Там ещё не до конца сделан ремонт, честно говоря. Но ты можешь всё переделать, как хочешь. Сделаешь по своему вкусу. Она приподняла брови и рассмеялась, качая головой: — Череватый, ты серьёзно? Ты доверишь мне дизайн в своей квартире? Влад потянулся к ней ближе, обнял за талию и уткнулся лбом в её висок. — Почему в «своей»? — его голос стал ниже, тише. — В нашей. И это прозвучало не как шутка. Не как что-то, сказанное на волне постельной эйфории. Это было настоящее. Настолько простое, настолько прямое, что у Лады перехватило дыхание. Она не ответила сразу. Просто лежала, прижавшись к нему, слушая, как стучит его сердце. И только через минуту тихо прошептала: — А я думала, ты исчезнешь снова. Влад выдохнул, сильнее сжал её в объятиях: — Невская… я теперь исчезну только тогда, когда ты сама меня выставишь. А это, между прочим, будет непросто — я тяжелый. — Ты бес. — шепнула она, зарываясь в его плечо. — Твой бес. — ответил он, целуя её в макушку. — Навсегда. Они устроились поудобнее, под пледом, в теплой постели, где уже не осталось ни границ, ни напряжения — только тишина, легкое посапывание и ощущение того, что ты рядом с тем, кто стал твоим домом. Лада прижалась к Владу, уткнулась носом в его шею. Он положил руку ей на поясницу, нежно поглаживая, словно пытался убаюкать, хотя сам уже почти спал. — Спи, Невская, — пробормотал он, голос уже тёплый, сонный. — Утром разбудим мир вместе. — С тобой хоть конец света, — шепнула она в ответ и закрыла глаза. Так они и уснули — в обнимку, счастливые и абсолютно безмятежные. Где нет страхов, нет обид, нет прежних ошибок. Только двое, которые выбрали друг друга. Безусловно. По-настоящему. А завтра… завтра будет новый день. Съёмки, работа, шум, борьба, игра. Но теперь — они готовы на всё. Главное, вместе.